Текст книги "Повесть об одном эскадроне"

Автор книги: Борис Краевский

Соавторы: Юрий Лиманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Харин ничего не ответил.

– Что молчишь?

– Думаю.

– Что ж, подумай, но чтобы гаубицы уничтожить… Ибрагимов! Спишь, парень?

– Дом вспомнил, товарищ командир, – разморенным, домашним голосом ответил Ибрагимов. – Дом вот вспомнил. У нас еще купаются. Девки от парней отдельно… На обрыв заберешься и смотришь… Заметят – вечером лучше из дому не выходи…

– А ты – злой до баб? – поинтересовался Дубов. – Что-то на дневках я тебя все с гармошкой вижу.

– У меня – невеста. С обрыва высмотрел…

– Ишь ты… Ждет?

– Ждет. Мать с земляком передавала – всем отказывает.

– Счастливый ты, парень… – Дубов помолчал. – Так вот тебе, счастливый, задание – взять офицера живым. Ясно?

– Есть, взять офицера живым…

– Передать по цепи – пусть Иванчук и Лосев прикроют Ибрагимова, – приказал Дубов.

Зашевелились кусты, ветерком пронесся шепот, послышалось приглушенное «Иванчук»… и опять все смолкло.

Дорога оставалась пустынной. Дубов почувствовал, как в глубине сердца комком собирается волнение. И тут на склоне холма поднялся боец. Он размахивал фуражкой в воздухе.

– Черт бы их взял, с охранением идут, – расшифровал сигналы Дубов.

– Что делать? – Он задумался.

Охранение выставляется на 50—100 метров в стороны и вперед от головной колонны. Если ликвидировать охранение и открыть огонь, это лишит нападение внезапности, и тогда отряду не справиться с целым дивизионом.

– Оттянуться и пропустить, – не колеблясь больше, приказал он, – передай по цепи.

Дубов до боли в глазах всматривался в поворот дороги. Сильнее и сильнее нарастало беспокойство, пересохло во рту. А белые все не шли. Он поглядывал на часы, огромную луковицу, с таким громким ходом, который, казалось, мог выдать засаду. Давно прошло время, необходимое, чтобы добраться до моста. А белых все нет. Да и часы вроде остановились. Их стрелки, казалось, прилипли к циферблату. Только секундная в такт гулким ударам сердца, словно подгоняемая его толчками, прыгала по своему маленькому кругу необычно медленно.

Наконец из-за поворота появились трое офицеров верхом на рослых лошадях. В ту же минуту командир заметил на обращенном к нему склоне пятерых солдат. Они брели по кустам, держа винтовки, как вилы, и беззаботно переговаривались. Только унтер изредка поглядывал по сторонам.

Батареи выползали на дорогу. Сытые, здоровенные битюги по трое тащили тупорылые гаубицы. Солдаты шли вольно. Колонна выглядела удивительно мирно, по-домашнему. Дроздовцы напоминали мужиков, возвращающихся с покоса. Если бы не малиновые фуражки офицеров, трудно было бы поверить, что это враги, белые, с которыми через несколько минут придется вступить в бой.

Показался обоз. Тощие лошаденки крестьян после артиллерийских битюгов казались особенно маленькими и заморенными. Мужики, кто в рваных полушубках, кто в шинелях, сидели, свесив ноги, на груженых телегах.

Первая гаубица вползла на мостик. Один из офицеров остановился, и до слуха Дубова донеслось:

– А ну, взяли, братцы, разом!

Мостик натужно заскрипел, и орудие выползло на твердую дорогу.

– Пожалуй, размолотят мост тяжелыми орудиями, последние надолго застрянут, – подумал с удовлетворением Дубов.

И действительно, обоз накрепко засел у разворошенного гаубицами моста. Дубов отчетливо слышал крепкую ругань, хриплые крики офицеров. Мужики растерялись. Лошади сгрудились и стояли, терпеливые, равнодушные ко всему, покачивая головами. Офицеры, обозленные задержкой, начали хлестать нагайками лошадей. Возчики таскали хворост и валежник из оврага. Наконец передняя лошаденка, которой больше всех досталось, не вытерпела, выгнула дугой острый хребет и, перебирая дрожащими ногами, поволокла тяжелую телегу по веткам. Вторая прошла спокойнее, и обоз медленно миновал мост.

На небольшом подъеме лошади опять сдали и остановились. Мужики суетились, подталкивали телеги, а вокруг на конях крутились офицеры…

У Дубова от нетерпения взмокли ладони. Теперь, когда две батареи и охранение ушли далеко, вперед, ему хотелось подтолкнуть обоз, чтобы скорее к засаде подошла третья.

Наконец первая гаубица взгромоздилась на мост. Дубов неизвестно зачем посмотрел на часы.

– Товарищи, по кадетам – огонь! – Он приподнялся и метнул гранату.

Ударил залп. Перекрывая его, загрохотали разрывы ручных гранат.

– По коням! – скомандовал Дубов, прыгая в седло.

Ступинская группа, не давая опомниться белым, усилила огонь.

– Даешь! – криком взорвались кусты…

Дубов выскочил на дорогу. Он успел заметить, как повалился офицер, как взвились лошади, обрывая и путая постромки, как перевернулись зарядные ящики, потом что-то рвануло со страшной силой, и, обжигая, пронесся вихрь осколков, камней.

– Ур-ра-а!

На дроздовцев с двух сторон, скользя на травянистых склонах, скакали конники.

Дубов сбил конем унтера, ударил шашкой наотмашь – от неловкого удара заныла рука – и прямо перед собой увидел дуло пистолета. Он не успел поднять для удара шашку, как грянул выстрел. Дубов закрыл глаза, открыл их снова, удивился, что еще жив, и увидел, как офицер медленно валится с седла. «Кто-то помог?» Но тут же забыл об этом. Перед ним дюжий солдат ловко отбивался винтовкой от красноармейца. Дубов поспешил на помощь…

Ибрагимов еще в засаде наметил себе офицера и боялся, что того ненароком убьют. Капитан ехал впереди на отличной лошади. Услыхав выстрелы, он с недоумением оглянулся, не понимая, в чем дело. Когда Ибрагимов подскакал к нему, капитан уже оправился от неожиданности и встретил нападающего с саблей в руке. Клинки взвизгнули, сталкиваясь в воздухе, капитан отбил удар и в свою очередь сделал выпад. Парируя его, Ибрагимов почувствовал, что имеет дело с опытным противником, поднял коня на дыбы, сделал вольт и обрушил на капитана град финтов, не давая тому опомниться. Улучив момент, он отбил в сторону саблю противника и прыгнул на офицера. Капитан упал на землю, увлекая за собой разведчика. Ибрагимов вывернулся в воздухе, как кошка, и оказался сверху. Офицер не шевелился. Разведчик мгновение смотрел на него, затем вскочил на ноги.

– А-а, подлец, сдох! – в отчаянии повторял он и вдруг осекся и упал ничком на капитана сраженный шальной пулей.

…Стреляли сверху, с дороги. Было видно, что там перебегают дроздовцы, падают и опять бегут вперед, к месту схватки.

– Товарищи, отходим!

– Отхо-одим…

Эскадрон скрылся в овраге. Сзади гулко рвались снаряды. Первая батарея, видимо, успела развернуть гаубицы и теперь стреляла вслед уходящим победителям.

В полутора верстах от дороги Дубов остановил эскадрон. Сзади еще бухали орудия: дроздовцы наугад обстреливали овраг. Потом все стихло.

– Чистая работа…

– Здорово…

– Я его шашкой, а он все лезет со штыком…

– А мы человек десять сняли.

– Егоров, уточни раненых и потери, – приказал Дубов и подошел к Ступину. – У тебя все в порядке?

Ступин кивнул, ощупывая руками голову.

– А как снаряды рвануло! Вроде от моей гранаты, – говорил, захлебываясь словами, боец.

– Ну да, от твоей…

– А Фома-то, Фома, словно у себя на усадьбе действовал. Кстати, где он? Фома!

Харина среди красноармейцев не было. Не нашли и Гришку…

– Товарищ командир, – доложил Егоров, – убит один – Иванчук… Двое без вести пропали – Фома и Гриша…

Разговоры смолкли.

– Тяжело ранен Ибрагимов. – Егоров добавил тихо: – Безнадежен. В живот. Раненых легко – семь. Ступин опять контужен. Не везет Степану.

Дубов подошел к Ибрагимову. Тот лежал на шинели бледный до синевы, на лбу его выступили крупные капли пота. Рядом сидели его дружки.

– Товарищ командир, – заговорил он, увидев Дубова, – ваше… приказание… не выполнил…

– Лежи. Не надо. – Дубов положил ладонь на холодный лоб бойца.

– …Не выполнил… хлюпик кадет… сдох, сволочь… не выполнил приказание.

– Егоров?

– Да нет… пусть с ребятами займется… я уже… вот только… кадета не добыл…

Ибрагимов замолчал и вытянулся. Дубов медленно встал. Подошел, осторожно ступая одетыми в белые носочки ногами, конь Ибрагимова, дотронулся мокрыми губами до лица хозяина и посмотрел на людей темными грустными глазами. Шумно втянул воздух подрагивающими ноздрями и встал рядом, горестно покачивая головой.

Пока разведчики отрывали шашками неглубокую братскую могилу в сырой, вязкой земле, пока осторожно, словно боясь разбудить, укладывали в нее товарищей, Дубов курил. Глотая едкий дым, он кашлял надсадно и думал не об Ибрагимове, а о той, которая не дождется теперь ласкового песенника и гармониста, о высмотренной с. обрыва дивчине. Уплывут туманами по реке долгие годы ожидания, лучшая девичья пора. Дожди смоют невысокий бугорок, истлеют за зиму красноармейские фуражки, и никто не найдет могилу…

– Товарищ командир, салют? Или…

– Салют, товарищи, обязательно салют.

И, поднимая маузер, чтобы отдать последнюю воинскую почесть павшим, Дубов пытался отогнать мысль, что, может быть, этот салют относится и к Харину с Гришкой…

Глава девятая

Урядник стоял, широко расставив ноги, и грозно смотрел на Шваха маленькими колючими главками.

– Н-ну, – проговорил он, играя наганом, – какой части? Кто послал? Говори, красная сволочь!

Яша с выражением крайнего испуга на лице растерянно заморгал:

– Ваше благородие, помилуй, какой я красный? Цыган я. Врет он все. В город иду, на заработки.

Урядник отпустил Яшке увесистого «леща» и кивнул солдату: обыскать его. Тот в минуту растормошил Шваха, стянул зипун, рубаху, ощупал холщовые порты и велел скинуть опорки. Яков натурально дрожал всем телом и беспрекословно дал себя обыскать. Единственное, что обнаружил солдат, была краюха хлеба и две луковицы, – это второпях сунула ему на дорогу Нюрка.

– Ваше благородие, – бормотал Швах жалобным голосом, – не губи, вели отдать зипунишко-то… замерзну. Он вам без надобности, пло-о-хонь-кий.

– Дурак, – ухмыльнулся урядник, успокаиваясь. До крайности комичная фигура Якова, тощего, узкоплечего, стоящего босиком и без рубахи, рассмешила его. – Нужно нам твое рванье, бродяга бездомная. Одевайся.

Повеселевший Яков быстро оделся.

– Сплясать, что ли, ваше благородие, цыганского? – озорно подмигнул он уряднику.

– Ишь обрадовался, – нахмурился тот. – Вот мы посмотрим, какой ты есть цыган. Ну-ка, определи, сколько моей кобыле лет… Самая что ни на есть цыганская задача, ваш брат, известно, конокрад на конокраде…

Швах несмело шагнул к лошади. Перестарался, дурень! Вспомнилось ему, что конский возраст определяется по зубам, но как именно – не знал. Он поднял руку к морде лошади. Кобыла скосила на него недобрый глаз, шумно всхрапнула и угрожающе оскалилась. Яшка отдернул руку: «Ну-ну не, балуй». Зубы у лошади были большие, желтые и блестящие. Он, нахмурясь, глядел на них и лихорадочно соображал: поскольку все целы, значит, не старая, поскольку желтые уже, значит, не молодая. Тьфу ты, пропасть, вот задача…

– Ну, вызнал? – поинтересовался урядник.

Яшка повернулся к нему и со спокойствием отчаяния грохнул наугад:

– Шесть лет кобыле.

– Хе, – довольно крякнул урядник, – верно. Разбираешься, шельма. Ну ладно, цыган, топай дальше. Я сегодня добрый…

– Спасибо, ваше благородие. – Голос Яшки звенел от пережитого волнения и радости. – А мужик на меня по чистой злобе наговорил. Подвезти ему человека жалко. Боится, сметана его прокиснет…

– Сметана? – насторожился урядник и шагнул к телеге. Мужик тем временем успел покрыть макитры рогожей. – А ну, покажь… Добро, хорошая сметанка, – продолжал урядник, со знанием дела осматривая макитры. – Поскольку ты самовольно и без надобности задержал войско, – сказал он наконец мужику, – конфискую у тебя в пользу армии один горшок.

– Ты что, окаянный, – вскинулся тот, но увесистый удар по шее заставил его замолчать.

Урядник потянул ближайшую макитру. Яшка похолодел: все кончено, сейчас… вот сейчас… Но казак, подумав, поставил ее на место:

– Эге… Вспенилась твоя сметана. Видать, подмешал чего. Давай-ка другую…

Через минуту Яшка и мужик снова остались одни на пыльной дороге.

– Ну как, папаша, – язвительно заговорил Яшка, – будем дожидаться второго разъезда, а?

Чтобы и последнюю макитру взяли? Или, может, дальше тронем?

– У-У-У, ирод, – лицо мужика перекосилось от злобы, – нечистый тебя послал. – Он схватился за кнутовище и начал размахивать им, наступая на Шваха.

Тут бы Яшке и уйти, поиздевавшись над ограбленным кулакам, но он и шагу прочь не сделал. Макитра с пенящейся крупными пузырями сметаной накрепко привязывала его к телеге. Там на дне лежал заветный брезентовый мешочек, который Швах успел сунуть в сметану в самый последний момент. Сначала он испугался, что выдадут пузыри, но они-то, оказывается, и выручили. Не будь пены, забрал бы урядник макитру с документами.

– Стой, папаша, – перехватил Яков мелькающее перед самым носом кнутовище, – так дело не пойдет. Ты против меня зло задумал, так вези за это вот до того пригорка, да побыстрее. Там я в сторону пойду. А не повезешь, – Яков зло прищурился, – хуже будет…

Мужик плюнул, выругался и вскочил на телегу. Яшка пристроился сзади возле макитры, и лошадь, чутьем поняв настроение хозяина, припустила легкой рысцой.

Яков лихорадочно соображал. Мешочек надо вынуть как можно скорее и так, чтобы мужик не заметил, а то еще донесет и пустит по следу погоню. Но как это сделать? Оберегая оставшееся добро, кулак поминутно оглядывался на макитру, а та глубока, пальцами не достанешь, надо всей рукой лезть. Эх, была не была! Яшка сбросил зипун, чтобы рукав не мешал, и, дождавшись, когда телегу слегка тряхнуло на бугорке, запустил по локоть руки в макитру.

Мужик обернулся. Не успел Яков моргнуть, как по плечам его прошелся со свистом тугой ременный жгут. Озверевший мужик снова взмахнул кнутом, но Яков, зарычав от гнева, схватил тяжелую макитру с остатками сметаны и что было силы запустил ею в мужика. Посторониться тот не успел. Яшкин снаряд обрушился на него, оглушив и перемазав с ног до головы. Мужик громко икнул, сел посреди дороги и начал бестолково размазывать по лицу густую липкую жижу.

Схватив драгоценный брезентовый мешочек, Яков, не оглядываясь, побежал прочь от дороги к синеющему вдали лесу, откуда доносились тяжкие артиллерийские удары. Фронт был где-то совсем близко…

Своих он нашел неожиданно быстро и легко. Выбрав неглубокую лощинку, заросшую орешником, он пробирался по ней на север, когда сверху, едва не сломав Яшке шею, свалились на него два дюжих хлопца. Один из них больно сдавил горло и сунул в рот какую-то тряпку, другой опутал ноги веревкой. Яков дернулся, заработал языком, силясь выплюнуть вонючую портянку, и только тут увидел лица тех, кто взял его в плен. От удивления глаза его чуть не вылезли из орбит. Свои. Разведчики из дивизии!

Разглядев Яшку, хлопцы сначала озадаченно поскребли в затылках – и померещится же такое, – потом, поверив, что это действительно Швах, принялись хохотать. Яшка сквозь портянку что-то сердито мычал, и разведчики беззвучно заливались, схватившись за животы. Наконец его освободили от портянки и веревок.

– Мальчики, – сказал Швах, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. – В Одессе за такой привет бьют по морде… Как вы сюда попали?

– Так мы ж тебя за белого шпиона считали. Ишь, думаем, к нашим подбирается. Да расскажи, откуда ты взялся, где остальные ребята?

Через два часа Швах стоял перед начальником дивизии и, понурив голову, отвечал на его вопросы.

– Значит, сняли вас с рейда, Швах? – негромко опросил начдив.

– Так точно.

– За дисциплину сняли?

– Так точно.

– Правильно сняли?

– Так точно.

С каждым «так точно» Швах становился все мрачнее и мрачнее. За переход линии фронта и за доставку ценных документов начдив сначала похвалил его, Яшке не хотелось говорить о том, что он снят с рейда, ох как не хотелось. Но все же сказал.

И вот теперь…

– Плохо, Швах, очень плохо, – говорил начдив. – А я-то думал тебя обратно в эскадрон отправить с боевым приказом, да, видно, нельзя.

– Можно, товарищ начдив. – У Яшки загорелись глаза. – Слово даю, можно.

– Так ведь опять за старое примешься?

– Поверьте, товарищ начдив. Не ошибетесь.

Тот на минуту задумался.

– Хорошо, Швах, поверю. Пойдешь обратно. Тебе легче будет найти эскадрон.

…В то время когда Яшка Швах готовился в путь, в штабе армии обсуждались меры, которые необходимо принять в связи с секретной инструкцией белых об использовании пленных красноармейцев.

– Это очень важный документ, – говорил член Военного совета. – Во-первых, он свидетельствует о том, что противник целиком истощил свои резервы, во-вторых, лишний раз показывает гнусное, звериное лицо белогвардейских заправил. Но им не удастся спрятаться за спиной наших пленных товарищей. Предлагаю следующее: если, по данным разведки, перед нами окажутся переодетые пленные – пропускать первую цепь без выстрелов, а потом отсекать ее от настоящих белых ружейным и пулеметным огнем…

* * *

Разделавшись с последней гаубицей, Фома вздохнул, вытер рукой лоб и оглянулся. Бой затихал. Фома уже решил было, что, раз задание выполнено, можно присоединиться к своим, как вдруг его внимание привлекли подозрительные ноги. Обутые в стоптанные солдатские сапоги, они торчали из-под перевернутого зарядного ящика. Для ног убитого они вели себя довольно странно: пытались спрятаться под ящик. Что-то знакомое почудилось Фоме в их загнутых, словно у клоуна в цирке, носках, потешно подвернутых внутрь. Он потянул за одну ногу, потом прихватил и вторую – ноги забились, но Харин крякнул и извлек из-под ящика человека.

– Сдаюсь! – заорал благим матом щупленький солдатик. – Не убивай, сдаюсь…

– Вот дурной, – удивленно пробормотал Харин и перевернул солдатика лицом вверх. Тот лежал серый, встрепанный, с крепко зажмуренными глазами и только повторял однотонно «Сдаюсь».

– Ба, Семен! – ахнул Харин. – Вот где встретились, сосед…

– Фома-а… – солдатик открыл маленькие глазки, голубые, как у младенца.

– Вставай, идем со мной, чего лежать-то.

– Да что ты, куда мне с тобой, на верную смерть, – затараторил солдатик, – убьют меня. Ты уж отпусти меня, сосед…

– Вот дурной, – опять проговорил с удивлением Харин и присел рядом. По дороге хлестнул залп. Стреляли с холма.

– А ну иди!

– Убьют меня, отпусти лучше, у вас ведь в плен не берут.

Отчаянно цепляясь за скобу, земляк продолжал умолять Фому отпустить его. Харину надоела возня. Он подобрал брезент – покрытие с орудия, накинул на соседа, оторвал его руки от скобы, плотно завязал узел. Потом взвалил бесформенный куль на спину и полез к оврагу. Но едва он высунул голову из-за укрытия, над ним запели пули. В узле отчаянно заскулил Семен.

«Мне что – его убьют. Пули, они глупые», – подумал Фома, прикидывая, куда лучше податься. Отряд уходил в овраг. Харин с тоской посмотрел вслед исчезающим в густых зарослях орешника товарищам, но узел с земляком не бросил. Вздохнув, он, осторожно прячась за трупами лошадей, скатился в канаву, рискуя свернуть Семену шею, и побежал в кусты. Запоздалые выстрелы грохнули, когда Фома был далеко от дороги.

– Господи, спаси душу грешную раба твоего Симеона, – бормотал мешок.

– Вот дурень-то, – в третий раз сказал с удивлением Харин. – Я тебя к твоему счастью, в новую жизнь волоку, а ты каким был темным, таким и остался, даром что артиллерист…

– Фомушка!

Молчи. – Харин зло встряхнул узел. Там что-то пискнуло, и земляк замолчал. «Обиделся, наверное», – подумал Фома.

Впереди громыхнул, перекатываясь эхом по лесу, залп.

– С чего бы это? – вслух спросил Фома.

– Наших кончают, – вздохнул сосед в мешке. – Известно: вы в плен не берете. А как подумаю, что ты, мой шабер, да меня на смерть несешь, надрываешься…

– Заскулил, наслушался белых сказок. Никто тебя пальцем у нас не тронет, дура ты трехдюймовая. Впрочем, земляк, какой ты к лешему трехдюймовый? Так, пукалка для малых ребят. И туда же – к дроздовцам…

Харин остановился. В ложбине он увидел свежий холмик с двумя красноармейскими фуражками, засыпанными багряными осенними листьями. Фома сбросил узел так, что в нем громко заохало, и бегом бросился вниз. Схватил фуражки, повертел в руках и медленно положил на место. Рывком снял с головы потрепанную фуражку и застыл в последнем прощании.

– Ты что, Фома, умаялся? Так отпусти меня…

– Эх, гады, каких ребят сгубили, ты посмотри только, каких людей положили, – горестно говорил Харин, забывая, что земляк его крепко увязан в брезенте и не то что смотреть – пошевелиться не может.

– Господи, прости меня грешного, теперь наверняка убьют.

Фома поднял наган. Над могилой раздался еще один прощальный выстрел.

– Господи пресвятый, господи, – молился Семен.

Харин натянул глубоко на лоб фуражку и взялся за узел:

– Сам пойдешь, что ли?

– Пусти, теперь меня окончательно к стенке, хотя и, видит бог, не виноват, разу не стрелял…

Фома взвалил земляка на плечи и побрел дальше. Фуражки он узнал. Ибрагимов, герой-парень, душа человек, песельник… И еще Иванчук. Тоже старый разведчик.

– Вернемся, им памятник поставим! – Харин оглянулся, запоминая место.