Текст книги "Повесть об одном эскадроне"

Автор книги: Борис Краевский

Соавторы: Юрий Лиманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Фельдфебелю умирать не хотелось. Видно было, что он всеми силами пытается найти выход из запутанного положения, готов пойти на что угодно, лишь бы остаться живым сейчас, в это спокойное осеннее утро…

– Сроку тебе жить – пять минут, – сказал Дубов и положил часы на стол. Они затикали громче, словно обрадовались, что попали на простор.

Фельдфебель уставился на тонюсенькую секундную стрелку, которая – он это чувствовал всей кожей – отсчитывала последние мгновения его жизни.

Большая фигурная минутная стрелка приближалась к шести, когда фельдфебель шумно, как сонная лошадь, вздохнул, подсел к столу, придвинул четвертушку бумаги и, все еще косясь на часы, написал пароль и новую условную фразу. Потом, не спрашивая, потянулся к командирскому кисету и завернул себе диковинную козью ножку, в которую вошла почти половина табачного запаса Дубова.

Стрелка часов прыгнула на последнее деление перед шестью, когда телеграфист заработал наконец ключом.

Аппарат замолк. Телеграфист съежился, раздумывая о своей нелегкой доле. Молчал и фельдфебель, и Дубов, и застывший у дверей Лосев. Вдруг что-то звякнуло, и из приемника рывками поползла испещренная значками лента.

– Принял Самсонов тчк по линии двоеточие кавычки бронепоезд выходит ноль пять ноль ноль зпт козельский кавычки, – побелевшими губами едва слышно прочитал текст телеграфист.

Было шесть двенадцать…

Глава пятая

Костя занес руку с шашкой для страшного, с потягом удара, но перед ним никого не было. Расстилалось ровное поле, и только у самого горизонта черными букетами застыли разрывы орудийных снарядов. Они стали медленно опадать, до слуха донеслись отдаленные, глухие, словно сквозь вату, удары… Потом перед ним оказался немец в каске и с усами под Вильгельма. Костя опять занес руку с шашкой, но немец засмеялся дробным пулеметным смехом и исчез, а на горизонте опять беззвучно выросли фонтаны разрывов… Костя осадил коня – тот сделал свечку, Костя вцепился руками в гриву. Руку от напряжения ломило, болело и плечо.

Костя проснулся.

Тишина. Снились ему выстрелы и орудийные разрывы или в действительности недавно где-то стреляли?

Пахло прелым сеном, горьковатым дымком и чем-то еще, невыразимо милым, знакомым с детства.

Костя приподнялся на мягком соломенном ложе, внимательно огляделся, как бы заново знакомясь с маленькой избушкой, потом пощупал раненую руку. Она почти не болела, только ныли затекшие пальцы, да где-то в плече шевелились тупые иголки. Раскис он вчера, прямо как гимназистка. А сейчас немного отдохнул – и хоть снова в седло и на пыльные бесконечные дороги, что плутают меж островками осенних багряных рощиц в бескрайней степи.

Костя потянулся, ощутив на мгновение звенящую слабость в голове. Привычным движением полез в карман гимнастерки: за табаком, да так и застыл.

В полуоткрытую дверь на него глядел не мигая лохматый, с соломинками в шерсти, добродушный маленький песик.

Жесткая шерстка над черными бусинками глаз приветливо топорщилась, и собачьи губы дергались в улыбке.

Как попал этот породистый эрдель-терьер в глухую, заброшенную усадьбу? Песик вильнул смешным обрубком, который люди оставили ему вместо порядочного собачьего хвоста, подошел к Косте и доверчиво ткнулся шершавым прохладным носом в протянутую ладонь. Костя хотел погладить его, но терьер вдруг отпрыгнул и, склонив набок голову, смешно приподнял лохматое ухо, прислушиваясь к далекому шуму, доступному только его собачьему слуху. Затем он смешливо покосился на человека, вильнул своим нелепым обрубком и исчез так же неслышно, как и появился.

Разведчика это посещение встревожило. Чья собака? Как она очутилась здесь, в брошенном домике? Придется принять некоторые меры предосторожности. Костя с трудом, подолгу отдыхая, – ощущение полного выздоровления, охватившее его при пробуждении, оказалось обманчивым – перенес свои вещи за массивную, русскую печь, завесил окно и побрел к двери, чтобы закрыть ее. Подошел и засмотрелся.

Избушка стояла на склоне невысокого холма, за опушкой заброшенного парка. Вниз по склону деревьев уже не было, стояли лишь густые кусты. Под откосом уходили вдаль убранные поля и луга, подернутые туманом. Тусклой звездочкой мерцал в его сизых полосах чей-то далекий костер на меже, и плотный дым от сырого валежника прорезал туман беловатым прямым столбом. Но вот солнечные лучи пробились сквозь завесу листвы и брызнули на поля. Серая пелена тумана заклубилась, взволновалась и через минуту безмолвной борьбы отступила, открыв ярко запылавший далекий костер.

Костя прикрыл дверь. На рассвете сквозь сон слышалось ему, что со станции доносится стрельба и даже орудийные выстрелы. Но он был слишком беззаботен, чтобы задумываться о таких вещах, как приснившийся бой.

Ему было всего девятнадцать лет. Двадцать один – говорил он своим товарищам в дивизии. Из этих девятнадцати он два последних года ни разу не имел возможности остаться один. Разве что год назад, во время короткого отпуска по ранению, который Костя провел дома, у родителей. Родился Костя в Москве, в ветхом домике с палисадником, недалеко от шумной вокзальной площади. Отец его, Николай Константинович Воронцов, был «чистым» машинистом – водил классные составы с богатыми пассажирами на юг, к теплому морю, и обратно, в пыльную и шумную первопрестольную столицу. Был он высок, чуть сутул и аскетически худ. Его лицо поражало строгой правильностью всех черт и врожденным благородством.

Жили Воронцовы в достатке, чисто и скромно. Отец не пил, не буянил после получки у «монопольки», все деньги приносил домой – матери.

Сына он баловал. Скупо, по-своему, но баловал. Устроил его в гимназию и следил, чтобы паренек больше читал, лучше учился.

Б десять лет вихрастому долговязому парнишке попался в руки томик Дюма-отца, желтый, замусоленный. За ним появились другие, купленные в книжной лавке за гроши. И прошли перед его глазами блистательной чередой мушкетеры и гвардейцы, кардиналы и иезуиты, марсельцы и санкюлоты, рыжие английские лорды и черные как смоль итальянцы, благородные и коварные, смелые и великодушные. На смену им пришел Генрих IV, гасконец и сердцеед, а потом длинной вереницей герои Вальтера Скотта, Мариэтта, Майн Рида, Купера и Буссенара.

Костя стал хуже учиться, лихо дрался с реалистами, приобрел в гимназии сомнительный ореол храбреца и забияки. Положил этому конец Воронцов-старший. Он отдал сына в гимнастический клуб, купил ему перчатки для бокса, маску, тренировочную рапиру: драться нужно умело. И по делу.

Но мушкетеры, а позже великолепный Сирано де Бержерак долго еще царили в его вихрастой голове. И не то чтобы мечтал Костя о прекрасной графине в неприступном замке или о том, чтобы шпагой проложить себе дорогу к трону, богатству и славе, – нет. Его привлекали в любимых героях смелость и верность в дружбе.

Война, настоящая, жестокая война, с убитыми и искалеченными, с голодом и разрухой, быстро заслонила всю эту книжную романтику, вторглась в гимназический мирок рассказами соседей, старших братьев, отцов… И если в пятнадцатом году Костя убегал на фронт – добрался до Можайска, – то в семнадцатом не удрал, как когда-то, а попросту ушел с красногвардейским отрядом. И прощался с отцом и матерью, не выпуская из рук новенькую, липкую от щедрой арсенальной смазки винтовку…

Эскадрон пробирался глухими оврагами вдоль железнодорожного полотна на север, все больше удаляясь от станции.

Дубов ехал расстроенный и хмурый. Вынужденный отход разведчиков он расценивал как поражение. Единственное, что утешало, это безукоризненная дисциплина и порядок в отряде.

Командир перебирал в памяти до мельчайших деталей события последних часов, пытаясь найти ошибку в своих действиях, но не находил ее.

…Вскоре после первого сообщения аппарат снова ожил – соседняя станция передавала, что бронепоезд прошел. Телеграфист отстукал ответ и умоляюще посмотрел на Дубова. Командир чуть заметно улыбнулся и махнул рукой. Телеграфиста словно ветром выдуло из аппаратной – побежал на огороды прятаться. Затем события помчались, как телега под гору…

По плану Дубова бронепоезд должны были взорвать южнее станции, так как севернее почти вплотную к пути подходили дома Кокоревки. На всякий случай у выхода со станции разобрали пути. Ступин, сапер разведотряда, оборудовал позицию, заложил заряд, патрон-боевик, свернул тощую цигарку для подпала – сам он не курил и табак носил исключительно для взрывных надобностей. Когда, получив сообщение с другой станции, Дубов прибежал к нему, Ступин, удобно расположившись в неглубоком, только что отрытом укрытии, рассказывал двум своим помощникам, молодым саперам, о коварных свойствах динамита.

– Настоящий динамит – это тот, который на нитроглицерине сделан. А нитроглицерин, знаете, – штука страшная, от малейшего удара взрывается. Ну, и динамит тоже, немногим лучше. Так что обращение с ним должно быть вежливое, будто он тебе невеста и ты с ней впервые на посиделках…

– Степан вышел… – С разбегу упал рядом со Ступиным командир. – По линии передали. Считай, через полчаса у нас!..

– Я готов.

Дубов бегло взглянул на несложное хозяйства Ступина. Ему бросилось в глаза, что змейка бикфордова шнура обрывалась саженях в тридцати от наскоро отрытого окопчика. Путь к ней был замаскирован несколькими шпалами, полу-обгорелой лесиной. Ступин перехватил взгляд командира.

– Ты это что, Степан? Со смертью шутки шутить вздумал?

– Николай Петрович, я на коротком шнуре решил. Так вернее… Взрывчатки мало, а то бы на двух точках заложили, для проверки. А так, черт его знает, может, притормозит кадет, а может, я рассчитаю неправильно… На коротком шнуре – оно вернее, – повторил Степан как самое сильное доказательство своей правоты. – А отбежать успею. Наше дело не без риска… Вон ветка стоит – как поравняется, так и палю. Тут уж без ошибки, крути не крути, а въедет он на фугас, под самый взрыв.

Командир был достаточно опытным фронтовиком, чтобы знать все коварство динамита. Лекцию молодым бойцам он бы прочитал не хуже Степана. И не хуже его понимал, что сапер затеял игру со смертью.

Отходя от окопчиков, он услышал, как Степан тихо сказал старшему из помощников:.

– Коля наш в общем-то парень с понятием, сразу углядел…

Дубов усмехнулся про себя тому, как странно прозвучало в этой напряженной обстановке имя «Коля», от которого он уже стал отвыкать. Для одних он был командир, для других Николай Петрович. Колей его звали иногда – те разведчики, которые вместе с ним организовывали отряд год назад…

Харин и выделенные под его команду красноармейцы успели устроиться не хуже, чем Ступин. Фома отрыл небольшой окопчик, замаскировал его лозняком и разложил на земляной полочке гранаты – чтобы удобнее было… Рядом с ним пристроился Гришка. От Фомы веяло такой спокойной уверенностью, что Дубов задерживаться здесь не стал и пошел на другую сторону насыпи, где залег со своим десятком Ибрагимов. На путях он остановился. Показалось, что подрагивают под ногами шпалы…

Станция выглядела мирно и тихо. Семафор стоял с приветливо поднятой рукой, по перрону расхаживал солдат в форме дроздовцев. Это Лосев изображал часового на случай, если кому-либо из офицеров бронепоезда вздумается посмотреть в бинокль на станцию. Другой разведчик – санитар Егоров – стоял в красной фуражке начальника станции возле колокола. Вроде все в порядке.

И тут внимание Дубова привлекло какое-то движение в кустах возле дорога от усадьбы к станции.

Командир поднял бинокль к глазам. На окраине усадебного парка стоял офицер, глядя на станцию. Почудилось? Откуда?

Дубов повел окуляры бинокля вправо – за кустами угадывались люди. И как бы в подтверждение, что это не мираж, не дурной сон, громыхнул винтовочной выстрел. Пуля пропела немного выше головы командира. Дубов оглянулся – в версте от станции, уже не скрываясь, перебегала вдоль дороги еще одна группа белых.

– Харин, к станции! Прикрой во что бы то ни стало… Ибрагимов! Займешь круговую! Пять человек на прикрытие Ступину…

На насыпь влез Харин, огляделся и побежал, пригибаясь, к станции. За ним бежали его бойцы. Краем глаза Дубов заметил, что и Ступин поднялся на насыпь, пытаясь понять, что происходит.

И второе, что увидел командир, – сигнал наблюдателя, оставленного на крыше станционного здания. Бронепоезд подходил.

Некоторое время он двигался с прежней скоростью, словно на нем никто не видел, что на станции идет бой. Затем бронированная махина замедлила ход, паровоз окутался паром и дал гудок.

Белые, атакующие станцию с севера, закричали «ура». Стрельба в том направлении усилилась, потом вдруг затихла. Дубов, уже добежавший в этот момент до перрона, оглянулся: передняя орудийная башня бронепоезда окуталась белым облачком дыма.

– Ложись!

Бойцы Ибрагимова, которых Дубов вел на помощь Харину, попадали. Ударил разрыв снаряда. И опять раздалось «ура».

Бронепоезд начал методически обстреливать подходы к станции. Стрельба в стороне, где занял позиции Харин, затихла: видимо, белые решили не рисковать понапрасну и подождать, пока бронепоезд своими орудиями вышибет неизвестно откуда заскочивший на станцию отряд большевиков…

И тут Дубов вспомнил о Ступине.

Степан все еще лежал в своем неглубоком окопчике в ожидании бронепоезда. Окопчик оказался в самой зоне обстрела. Разрывы снарядов приближались к нему… Вот взлетела в воздух шпала, под которой проходил шнур.

Дубов, почти не пригибаясь, бросился к Ступину, ругая себя за но, что не подумал о нем сразу. Без приказа Ступим не оставит позицию…

Снаряд ударил рядом с железнодорожным полотном. Дубов инстинктивно присел:

– Ступин, отходим!

– Есть, отхо…

И тут ударил второй снаряд. Вслед за ним, раздирая барабанные перепонки, рвануло, выворачивая шпалы и рельсы. Фонтан земли поднялся в небо и загородил от Дубова и окопчик Степана, и бронепоезд… Сдетонировал фугас.

Глава шестая

Уже больше двух часов Дубов вел эскадрон по оврагу, надеясь перехватить бронепоезд севернее станции. Утром, изучая карту, командир обратил внимание на то, что огромный овраг верстах в пятнадцати от станции подходит почти вплотную к железной дороге и впадает в маленькую речушку безводным притоком.

Дубов был горожанином. В деревнях ему приходилось бывать редко, и он поэтому с любопытством поглядывал на крутые, в оползнях, склоны оврага. Прежде он только читал об этом стихийном бедствии, а видел собственными глазами впервые. Он попытался представить себе, как выглядит этот великан с птичьего полета, и подумал, что овраг должен напоминать раскидистое дерево, упавшее на землю. Ветки и веточки дерева расползлись, наверное, на версты, а ствол, по которому едет сейчас эскадрон, на десятки верст… Где он кончится, где окажется комель исполинского дерева, пожравшего тысячи десятин плодородных земель?

Дубов огляделся. Точна след гигантской мотыги, овраг прорезал степь. Командир подумал, что столетия назад земля в этом месте была такой же, как и по всей степи. Потом выбилась из недр тонкая струйка ключевой воды и побежала в далекую речку еле заметным притоком. Но вода точит камень, не то что мягкую, податливую почву. Ручеек пробил себе узенькую лощинку, бурливые вешние потоки с окрестных полей каждый год расширяли ее, и голова оврага уходила все дальше и дальше от реки. Рос овраг, все больше воды приносил он реке солнечными веснами, и это только ускоряло его рост. Странная и страшная закономерность! Какой-то заколдованный круг! Чем больше воды собирает овраг весной, тем быстрее он растет, чем быстрее растет, тем больше воды получает от покоренных им земель. Командир вздохнул: сколько десятин рушится ежегодно в пасть прожорливого хищника! Обуздать бы зверя, не дать ему пожирать тюля!

– Эх, нет пока у земли настоящего хозяина, – вслух произнес Дубов и про себя добавил: «Ничего, скоро он придет. Отвоюем вот эту землю, нашу родную русскую землю, и будет у нее хозяин, лучше которого не сыскать, – народ. А уж перед народам никакая вражья сила не устоит, не то что овраг…»

Эскадрон приближался к устью оврага.

Дубов рассчитывал, что, пока белые будут чинить подорванные пути, обмениваться впечатлениями от боя, эскадрон успеет захватить мост через реку и подготовить все для вторичной попытки.

Правда, Ступин, которого контузило при взрыве, не сможет уже проделывать все сам, но Дубов достаточно разбирался – в подрывном деле. Лишь бы успеть…

Однако и этот замысел Дубова сорвался. Когда эскадрон вышел наконец к насыпи, бронепоезд уже миновал мост. Ремонтники управились быстро…

– Ушел, сволочь…

Дубов оглянулся. Ступин с ненавистью смотрел на удаляющийся бронепоезд. Кто-то из разведчиков длинно и замысловато выругался.

Невозмутимый обычно Егоров тихо сказал, ни к кому не обращаясь:

– Четырех ребят ни за понюх табаку потеряли…

– Ну, это ты брось – кадетов десятка два положили…

– И откуда они взялись на нашу голову?

Дубов молча прислушивался к разговорам.

В голове не было ни одной мысли – все заслонило сознание того, что он не выполнил задание командования, хотя все возможности к этому были. Вышли к дороге вовремя. Подготовились… Эх, проклятье!

– Как там Воронцов?.. – сказал кто-то задумчиво.

– Наверное, теперь уж нет его…

– Кости? – Харин привстал в седле, отчего Лафетка пошатнулся. – То есть как это нету?.. Ты что мелешь?

– Известно как – описали кадеты, что они, цацкаться с ним будут?

– Ребята, пока эта бронированная коробка ушла, нам бы тех чертовых кадетов в усадьбе разбить. Может, и Костя еще жив…

– Правильно, узнаем, какая собака им про нас оказала, – с угрозой произнес Лосев.

– Давай, командир, что стоим? Бронепоезд ушел, а без него мы из этих кадетов окрошку нарубаем…

– Николай Петрович, – потряс Ступин Дубова за плечо. – Слышишь?

Дубов словно очнулся, поднял голову. Его окружали возбужденные бойцы, многие были с повязками. В отдалении стоял коновод и держал четырех оседланных коней, хозяева которых погибли на станции в бою с белыми.

– Нам, товарищи, и без кадетов дел по горло. Вот, мост подорвем. Эшелон под откос пустим… А в неравном бою с сотней беляков погибать – для этого в тыл выходить не нужно. Кому наша глупая смерть будет на руку? Белым, вот кому.

Дубов помолчал, вынул кисет. Разведчики ждали.

– А вы уже нюни распустили с первой неудачи. Эх вы, а еще разведчики, гордость дивизии.

Лосев опустил голову. Харин отвернулся в сторону и рассматривал откосы оврага.

– Приказываю – всем спать. Егоров!

– Здесь!

– Обеспечишь к вечеру обед. Поможет Гришка.

– Николай Петрович, может, Гришку сейчас лучше на станцию послать, на разведку? – негромко предложил Ступин.

– Пожалуй, ты прав. А всем спать. Спать, товарищи!

…Провожая Гришку, переодетого в старое рваное платье, Дубов настойчиво повторял пареньку:

– Ты только смотри, ничего не спрашивай. Кого знакомых из деревни увидишь – тогда поговори, да и то с опаской. Сейчас белые пуганные, осторожные, схватят так, ни за что, для проверки. Запомни: смотри и все…

Когда Дубов спустился в овраг, его окружил сочный, протяжный храп. Разведчики спали до завидного дружно. Кто пристроился на куче валежника, кто поленивее – завалился прямо на земле, подвернув под себя шинель. Фома устроился с удобством на пышном ложе, сделанном из валежника, попоны и седла. С головой накрылся шинелью. На одну сторону его постели свешивались рукава, на другую – две гранаты-лимонки, связанные тренчиком и уложенные заботливо на хворосте. Фома спал, нежно прижавшись щекой к карабину. В стороне Егоров и Лосев рыли в наклонной стене оврага очаг. Рядом сидя спал подчасок – видимо, просил Егорова разбудить, когда придет смена, да так здесь и остался.

Дубов примостился на полоске песка, намытой весенним потоком, завернулся в шинель и закрыл глаза.

В тяжелой голове ворочались беспокойные мысли. Ясно, что успех сейчас необходим как никогда… любой, пусть маленький, пусть крошечный успех…

«Спать, спать, – приказал себе Дубов. – Как тряпка буду».

Но вместо этого он стал смотреть на хмурый полог осеннего неба.

«…Гришка подходит, наверное, к деревне…»

Это было последнее, что подумал Дубов. Проснулся он от того, что Егоров громко закричал:

– Подъем, орлы, каша стынет…

– Что орешь, как дома? – сонно спросил Дубов, поднимаясь с песчаного ложа. – Мог бы и растолкать…

Все тело ныло, словно спал он не на песке, а на камнях. Ломило в висках, и настойчиво барабанил злой пульс в ране на голове…

– Растолкаешь их, как же, – рассудительно ответил Егоров. – Они только на кашу и встанут.

– Вода есть?

– Обязательно. Даже кипяток будет…

– Плесни-ка кружечку похолоднее.

Разведчики поели, повеселели.

Переходя от одной группы к другой, Дубов вслушивался в негромкие разговоры.

– А я за свою не волнуюсь, – отвечал кому-то Ибрагимов. – Точно знаю, что ждет она меня; и верности своей не изменит.

– Это хорошо… – вздохнул невидимый в темноте собеседник Ибрагимова. – И моя вроде надежная, а все-таки…

Недалеко монотонно гудел Харин:

– …И говорит тогда царь: «Сослужи-ка ты мне, солдат, службу. Сходи за тридесятый остров и принеси мне чудо-птицу заморскую…»

Рядом спорили Комаров и Авдонин, нескладный на вид деревенский паренек, всего три месяца назад взятый в разведкоманду за храбрость и смекалку.

– Не поверю, – горячился он, – ни в жисть не поверю, чтобы пушка на сто верст стреляла.

– А я тебе говорю, что стреляла, – терпеливо повторял Комаров. – Я точно знаю, была у немцев такая пушка. Даже фотографии ее видел, офицеры показывали.

– Верно Комаров говорит, – вмешался в разговор Дубов, подсаживаясь к разведчикам. – Такую пушку немцы специально построили, что-бы Париж издалека обстреливать. Называлась она «Большая Берта».

– И длинная, наверное, была, – протянул Авдонин.

– Да, немаленькая, – согласился Дубов. – А где ты, Комаров, фотографии ее видел? Ведь немцы долго «Берту» эту в секрете держали.

– В Гатчине, товарищ командир, в авиашколе. Я почти всю войну там прослужил механиком.

Комарова Дубов взял в рейд из второго батальона – давно приметил его как смелого и знающего красноармейца. Оказывается, Комаров – кадровик, да еще механик. Это замечательно!

К ночи вернулся наконец Гришка – усталый, с темными кругами вокруг глаз, но возбужденный и гордый тем, что выполнил задание.

Его немедленно окружили бойцы. Протискался вперед Харин, сунул пареньку ломоть хлеба и кусок сала.

– На станции все тихо. Новую охрану выставили… Телеграфиста пороли…

– Откуда ты это узнал? – спросил Дубов. – Говорил с кем?

– Пацана одного знакомого встретил. Тетки Лукьянихи внук. Дело-то какое, товарищ командир. Ночью тогда в усадьбу каратели пришли, по селам ходили, и с ними тутошний богатей один был. Комбедовцев показывал карателям. Он, значит, вернулся в Кокоревку – а тут мы. Он сразу же обратно до карателей и подался… Теперь они, наверное, ушли совсем. Они тут на ночь задержались…

Дубов почувствовал, что щеки его заливает краска. Он прикусил ус, сжал кулаки – как теперь смотреть в глаза тем, кто говорил, что нужно идти на усадьбу? Каратели… Этих выпускать не следовало. По установившейся тишине он понял, что большинство красноармейцев думают то же самое…

– А главное, товарищ командир, узнал я, что по большаку уже под вечер прошли пушки. Наверное, в Дьяконово заночуют. Большие такие и короткие…

– Гаубицы? – хрипло спросил Дубов. Появилась новая надежда. Если удастся уничтожить пушки, то это и будет та удачная и, главное, важная операция, которая поднимет дух отряда.

– Кто их знает. Я не знаю… Пушки. Толстые…