Текст книги "У подножия горбатой горы"

Автор книги: Борис Берк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

– Inside?

– Да, только давай возьмем еще выпить.

– В минибаре полно всего.

Барух обнимал рукой ее бедро и никак не хотел отпускать. Впрочем, рука Михаль тоже заползла в его джинсы, и он почувствовал, как она проникает в него, заставляя время от времени судорожно хватать ртом воздух. Перед дверью в отель они отпустили друг друга, еще, чего доброго, пристанут на входе. Но не пристали – кому какое дело. Михаль аккуратно сложила одежду и осталась в одних трусиках – маленькое узенькое сердечко, едва прикрывающее тщательно выбритый лобок, от которого Барух не мог отвести взгляда.

– Ох–х! – Михаль расстегнула его джинсы.

Барух почувствовал, как его распирает изнутри. Михаль опустилась на колени и охватила его губами, заставив Баруха пропустить пару ударов сердца. Он поднял ее и положил на кровать. Входя в нее, он смутно подумал о кондомах, но она, в два приема приняв его внутрь, сделала неуловимое движение, заставившее его забыть обо всем. Он наполнял ее, чувствуя каждый миллиметр поверхности. Он заполнял ее всю. Он вышел из нее, а потом, выдержав паузу, провел по ее губам снизу вверх. Она раскрылась ему навстречу, и он туго вонзился в нее, вызвав порывистый крик. Еще... еще... Ощущение нестерпимой тесноты, давления, экстаза... Провал, потеря ориентации. Он чувствовал себя гаубицей, выпускающей заряд, в которую сразу же вставляют новый.

Она дразнит его – сжимает его своими мышцами, ей мало, она просит, хочет еще. Он со всей силой вдавливает ее бедрами, чтобы освободиться от сладостной боли. Каждое движение, раз за разом, вызывает крик, ее и его. Он останавливается на секунду, переворачивает ее и входит в нее сзади, схватив ее руками за бедра, ладонями чувствуя ее выпирающие косточки. Она изгибается и издает хриплый гортанный звериный звук. Или это его крик. Он вторит ей – его напор уничтожает все вокруг, ему кажется, что он сам весь целиком превратился в пушку, он взрывается у нее внутри, падает, теряет сознание. Не остается ничего, кроме этого взрыва, который заполняет все его тело вплоть до последней клетки.

Когда Барух открыл глаза, никакой девушки в номере не было, а было ощущение звона в голове, запаха чужого пота и косметики на теле, заскорузло склеенные волосы в паху.

Амит сидел на балконе на белом пластиковом кресле спиной к двери, разглядывая загорающих вокруг бассейна. Барух, по возможности неслышно, проскользнул в душ отмываться. Тот факт, что он как следует вчера порезвился, сомнений не вызывал. Девушку звали Михаль... Но как с ней связан Амит? Или все это хорошо поставленный и разыгранный спектакль? Не ясно, ничего не ясно. Барух несколько раз намылил всего себя шампунем, пока не исчез даже намек на преследующий его запах. Душ привел его в чувство, и в голове стало проясняться, мозги, хоть и с трудом, заскрипели и стали работать.

Вытирая голову, он вернулся в номер.

– Проснулся, наконец! – радостно объявил Амит. – Завтрак ты уже проспал, так что придется сразу же идти обедать.

– А сколько времени?

– Двенадцать с хвостиком.

– Какой там завтрак, – Барух махнул рукой, – мне бы сейчас пивка холодного, чтобы в себя прийти.

– Ты прав, братан, ты прав, пиво – святое дело, пошли, а то так и дуба дать недолго.

Они спустились к бару у бассейна. Барух достал из кармана свой кошелек, но в нем, за исключением кредитных карточек, денег не оказалось. Он посмотрел на Амита, и тот, покопавшись в карманах, извлек купюру, которой хватило на пиво. Прохладная волшебная жидкость его оживила. В голове начало потихоньку проясняться, но облегчения не вызвало. Было стойкое ощущение, что с его портмоне кто–то ознакомился, то есть ничего не пропало, однако этот кто–то аккуратно перебрал все содержимое. В том–то все и дело, что не совсем аккуратно – маленькие бумажные квадратики с записками и телефонами торчали чуть более небрежно, чем он всегда их складывал в многочисленные отделения бумажника. Барух пристально посмотрел на сидящего напротив Амита. Тот, ни слова не говоря, вынул из кармана удостоверение и положил на стол перед Барухом.

Инспектор полиции. Отдел по борьбе с наркотиками.

Барух вытер губы тыльной стороной ладони. Амит пожал плечами и спрятал удостоверение.

– Не хочу, чтобы у тебя оставался осадок от нашей встречи, но я действительно работаю в полиции.

– Что я такого наделал? – Баруху стало не по себе. Еще не хватало, чтобы его обвинили в изнасиловании. Или в растлении несовершеннолетних. Или еще в чем-нибудь.

Амит протянул через стол руки и взял Баруха за запястья:

– Ты раньше знал что-нибудь о Шири?

– Нет.

– Не знал?

– Не знал.

– Ладно.

Барух почувствовал себя весьма неуютно, как маленький мальчик Борька, попавший в кабинет директора школы непонятно за какое прегрешение.

– Так в чем дело? – выдавил он из себя.

– Мы тебя проверяли.

– Но почему?

– Не хочу, чтобы у тебя оставался осадок, – повторил Амит, – но Шири подозревается в связи с торговлей наркотиками.

Что-то тут не вязалось. Барух смотрел на Амита, не зная, что сказать, и пауза затягивалась.

– Послушай, – произнес Барух дежурное слово, – ты полицейский, а всучил мне вчера таблетку экстази?

– Чудак! – Амит засмеялся так, что чуть не опрокинулся навзничь вместе со стулом, – это плацебо, пустышка.

– Но она же подействовала!

– Тебе хотелось, чтобы она подействовала – это все в голове.– Он постучал себя по темени.– Недавно перехватили огромную партию. Их продавали как экстази, и, представляешь, никто не пожаловался. Какую операцию изящную провернули – мечта, такую рыбу взяли – воротил, китов, а они смеются нам в лицо – мол, не экстази это, а крахмал с глюкозой, конфета, одним словом.

– Можно же привлечь за мошенничество?

– А ты попробуй, собери свидетелей – хотел купить экстази, а там накололи, плацебо подсунули.

– Так ничем дело и не кончится?

– Скорее всего, нет. Так что пользуемся таблетками, когда понадобится. От всего помогает – от головы, от живота, от нервов.

– Забавно...

– Ничего забавного.

Амит медленно потягивал пиво и задумчиво смотрел на Баруха.

– Так ты действительно впервые видишь эту троицу?.. – взгляд Амита явно выражал вопрос и требовал подтверждения, но интонация его была скорее утвердительная.

Барух кивнул.

– И никто не пытался приклеиться к вашей теплой компании?

– Да компания как-то быстро развалилась.

– Странный ты мужик... – Амит поставил бокал на стол.

– Почему странный?

– Почему? – Амит ухмыльнулся и откинулся на стуле, мгновенно превратившись в прежнего Амита. – Ты никуда не вписываешься.

– В каком смысле?

– Я так и не понял, что ты за птица. Вроде обычный семейный папашка из среднего класса, а притащился в Эйлат на парад гордости и трахнул знаменитую лесбиянку...

– Кого?!

– Ты и впрямь не знаешь? Или притворяешься?

– Правда, не знаю.

Амит усмехнулся.

– Даешь, парень! За такой перепих любой израильский плейбой не знаю что отдал бы. Хотя с таким париком и макияжем, как вчера, по газетной фотографии ее трудно узнать.

– Да кто ж она?!

– Михаль – это не настоящее имя. Она – известная журналистка, элита, можно сказать, пишет книги, расследования, под своим именем, разумеется.

– Из-за этого моя персона заинтересовала полицию?

Амит смешно пожал плечами.

– Не из-за этого...

– Так из-за чего?

– Сначала я подумал, что ты ищешь партнера. А потом я подумал, что ты связной.

– Кто? – Барух никак не мог взять в толк, во что он влип.

– Ладно, я расскажу тебе, что могу рассказать. Михаль вздумалось писать книгу о наркотиках. Она журналистка, одна из лучших в стране, если не лучшая. Ищет типажи, ведет расследования. Сам знаешь, журналисты пользуются доверием у всех. Даже террористы идут с ними на контакт – они уверены, что их не выдадут.

– Но причем здесь я?

– Не при чем. Просто оказался не в том месте не в то время.

– Михаль совсем не кажется лесбиянкой.

– А я показался тебе гомо?

– Трудно сказать.

– Вообще-то, Михаль бисексуалка, но в последнее время живет с Орли, а та, как видно, запала на Шири.

– Я подумал, что они – подруги.

– Михаль, похоже, ревность заела, вот она и пустилась во все тяжкие.

– Теперь я совсем ничего не понимаю.

– А что тут понимать – обычный любовный треугольник, только розовый.

– Но причем здесь полиция?

– Ох-хо, мы пытаемся следить за Михаль, за ее связями, нащупать контакты, а тут ты появился. Никто тебя не знет, этакий одинокий волк, типичный курьер. Я-то сначала с тобой просто познакомиться хотел.

– И что?

– Через минуту ясно, что ты парнями не интересуешься.

– Ты действительно гомо или притворяешься?

– Действительно.

– И как это сочетается с...

– Работой в полиции?

– Да.

– Нормально.

– А народ знает?

– Знают, кому надо.

– И как?

– По всякому.

– То есть, это нормально, что... – Барух и сам не знал "что".

Амит медленно отпил из бокала.

– Я вообще то мог бы не раскрывать себя.

– Почему же ты это сделал?

– Я задам тебе личный вопрос, ладно? Вот тебя что–то сюда принесло. Я так и не понял, что именно?

– Я уже говорил: пытаюсь понять, кто я и где я.

– Вот и я пытаюсь понять, кто я и где я. В смысле, в общине, или сторонний наблюдатель.

– И кто ты?

– По–разному. Давай возьмем... ну хоть парад в Иерусалиме. Что, в свободной стране нельзя провести демонстрацию? Даже не в жилых кварталах, а в центре города? Мало ли кому что не нравится. Каждый имеет полное право на демонстрации, и досы в том числе. С другой стороны, я иду в некошерный ресторан или даже просто в магазин – и я не хочу, чтобы там стояли пикеты в черном, орали, оскорбляли меня и отравляли мне все удовольствие.

– Значит, статус кво?

– Ха! Статус кво! Этого понятия в природе не существует. Смотри, что получается: заявили о параде в Иерусалиме, и досы бросились на полицию нападать, мусорные баки жечь, своего же мэра чуть не отмутузили, создали всем желтую жизнь. В такой ситуации власти готовы пойти на такое, что в нормальной ситуации нам и не снилось.

– Что, например?

– Законы, финансирование, можно было запросто вытащить из бюджета несколько миллионов для общины. Я уже не говорю о том, что за отказ от Иерусалимского парада они навсегда закрыли бы глаза на любые другие города.

– Так что мешает?

– Дураки и фанатики. Это как перебор в очко, когда у тебя двадцать.

– Вполне логично. Но тебя не слушают?

– То–то и оно. Когда доходит до дела, прямо говорят: "Это полиции выгодно, это все сверху идет". А не понимают, что и полицию, и других можно использовать во благо.

– А с кем ты больше?

– С нашими, с общиной. Но люди – глухие, никто ничего не слышит, не хочет слышать. Ведь отступить требуется только для порядка, практически ничего не теряем – так нет, бьемся до упора, когда уже и победителей нет.

– Почему ты мне это говоришь?

– Почему? – Амит посмотрел на него пристально. – Я сам был в какой–то момент анархистом, после армии, после Ливана, территорий, дошел до самого края. Я готов был стрелять в своих же солдат – так я все это ненавидел, к тому же в армии не признавали таких, как я, особенно кипастые старались. Мы пошли как–то пошуметь у блок–поста, как раз после теракта, когда в очередной раз закрыли территории. Сам знаешь, как это у нас на востоке: закрыли или не закрыли, все равно все пролезть пытаются, а вдруг повезет. Солдаты никого не пускают, у них приказ, а там женщины с детьми, и пойди разбери их: то ли действительно ребенок больной, то ли взрывчатки полная коляска. Вой, крики, ругань – и мы тоже орем, с плакатами, с палками, с видеокамерами. С той стороны, видя наш шухер с камерами, попытались прорваться, ну их оттеснили, конечно, выстрелы в воздух. Мы тоже, как с цепи сорвались, на солдат полезли. Я тогда железным прутом одного ударил.

– Ты?

– Да, я. Меня скрутили по рукам и ногам, знаешь, такими пластиковыми ремнями для кабелей, вжик – и готово, не пошевелиться...

– Знаю.

– Это очень больно, гораздо хуже, чем обычные наручники. Бросили на пару часов валяться на камнях на солнце.

– А не заслужил?

Амит помолчал немного:

– Такого никто не заслужил, это уже садизм. Но это только прелюдия. Приволокли меня к командиру блок-поста, ремни разрезали, а я все равно двинуться не могу, но не суть. Дали воды, усадили кое–как, потом этот мужик, Меир его звали, тоже в кипе, включает видео, их собственное, и показывает мне все наши художества. Я молчу, понимаю, что за такие штуки можно запросто срок схлопотать. Он мне и говорит:

– Я тебя отпущу, и кассету отдам, но при условии.

– Каком? – говорю.

– Ты сейчас поедешь со мной и проведешь три дня в одном поселении, а потом я тебя отпущу.

– Не поеду в ваше поселение.

– Тогда в полицию там уже много на тебя накопилось.

– А ты откуда знаешь?

– Он молча сует мне под нос удостоверение ШАБАК[87]а и говорит: "Выбирай!"

– И ты поехал?

– Поехал, куда деваться. Он привез меня в ту семью, из-за которой весь сыр-бор разгорелся. Это их сына застрелили по дороге домой. Он оставил меня в их доме в середине траурной недели. Говорит: "Через три дня я за тобой приеду". Такая вот сделка.

– Интересная сделка.

– Не смейся, для меня это как змеиное гнездо было, я чувствовал себя, как пленный, как заложник, думал, ладно, переживу как–нибудь эти три дня – все лучше, чем в тюрьме сидеть. Уж не знаю, что он им про меня наговорил, но относились ко мне хорошо, а я все равно вокруг себя как бы стенку поставил, чтобы внутрь ничего не доходило. Три дня всего – и свободен.

– Ну и чем кончилось?

– Он, Меир, сдержал слово, даже довез до дома, хотя ему не по дороге было, и кассету отдал. Говорит: "Посмотри еще раз".

– Смотрел?

Амит потер рукой скулу, как будто его ударили.

– Смотрел, в том–то и дело. – Он помолчал. – На лицо свое посмотрел, на рожу перекошенную, когда на солдат бросился. Понимаешь, все эти три дня я твердил себе, что я среди врагов, что это – испытание, и его надо выдержать, чтобы потом продолжать с ними бороться. А они ко мне отнеслись, как... – Амит поморщился, – то есть, не совсем как к своему, конечно... Я ел с ними за одним столом, они мне улыбались – это во время траура. А я был, выходит, на стороне тех, кто убил их сына. В общем, морда у меня какая–то звериная была на пленке. Я взял ее и растоптал, потом на балконе сжег... Все считают, что звери – это по ту сторону, что охота на зверей оправдана. А что такое охота, если вдуматься? Беспредел сильного, имеющего оружие.

Барух не знал, что сказать, просто сидел, уставившись на пиво.

– Для меня эта ломка была гораздо сильнее, чем когда я понял, что я гомо. Никуда не выходил. Меня даже искали, думали – под арестом держат. Я месяца два, наверное, собирался Меиру позвонить, спасибо сказать.

– Собрался?

Амит кивнул:

– Он предложил встретиться. Так вот...

*  *  *

Амит поднялся и ушел. Не прощаясь, не говоря больше ни слова. Так выходят на минуту по нужде. Но Барух знал, что он не вернется. Короткая исповедь, оборвавшаяся на полуслове. Барух понял, что он был, наверное, единственный, кому Амит решился излить душу. Случайный попутчик, сосед по купе, с кем никогда больше не встретишься. Видимо, Амит решил не продолжать разговор.

Барух почувствовал неловкость от обладания чужой тайной, чужим секретом – неважно, что Амит сам все рассказал. Возможно, он и не особенно хотел, просто внутреннее давление было слишком велико. Баруху показалось, что окружающие предметы, столик, пустые бокалы с разводами пены, стулья, деревянные панели, цветы в кадках мешают ему, являются соучастниками разговора. От них захотелось избавиться, бежать подальше, как от ненужных свидетелей.

Купюры, оставленной Амитом, хватало, чтобы расплатиться за пиво. Подняться, проскочить в лифте на свой этаж, побросать в сумку разбросанные вещи. Вроде ничего не забыл...

Минут через десять он уже сидел в медленно охлаждающейся машине и набирал домашний номер. Ответа не было. Тогда он набрал мобильный номер Керен, но ее телефон был по–прежнему выключен. Барух подумал было, не позвонить ли ее родителям в Ашдод, но не решился.

Как он не хотел этого: "пускаться в объяснения"... Это значит, что надо рассказать про Саньку, про Лору, про мать... Разбередить прошлое... Но он уже разбередил прошлое, и к чему это привело... Да только к тому, что между ним и Керен «widewater»…

Перед глазами все еще стояло белесое лицо Амита, эти его последние слова "так вот", брошенные вместо прощания. Домой он мог попасть только к вечеру, но только совсем не хотелось "пускаться в объяснения"... Пришла мысль, что он может остановиться на ночь на Мертвом море, а в воскресенье доехать до дома за пару–тройку часов. Он заметил, что на панели загорелся маленький желтый значок бензоколонки и отправился огибать аэропорт, он помнил, что заправка находилась рядом с терминалом. Пока ему заливали бензин и протирали стекла, Барух разглядывал рекламные щиты, в изобилии украшавшие окрестности. Несмотря на субботу, все было открыто, и его внимание привлекла реклама магазина электроники, обещавшая хорошие скидки.

И тут его осенило: не надо пускаться в объяснения, он просто запишет все на диктофон, надо только купить этот самый диктофон. Барух спросил местного паренька, как добраться до магазина. Тот махнул рукой, показывая через улицу, и посоветовал оставить машину здесь же на заправке. Барух отогнал ее на стоянку и пошел в магазин.

Простенькая модель "Сони" обошлась ему без налогов да со скидками меньше чем в три сотни, еще и батарейки подарили. Памяти должно было хватить на шестнадцать часов, но он и не собирался столько говорить. Краткий курс пользователя у совсем еще юного продавца занял минут пять, а еще через пять минут Барух восполнил отсутствие наличных и, миновав аэропорт, выбрался на трассу. В этот субботний послеполуденный час движения почти не было, и его мысли улетели далеко. Ему хотелось вдавить педаль до упора и улететь на сумасшедшей скорости. Его переполняло чувство досады на самого себя. Нет, пожалуй, это нельзя было назвать досадой, скорее, пришло понимание собственной глупости. Стоило ли мотаться в Эйлат, чтобы узнать кое–что о себе.

Давешний парад гордости напомнил ему Советский Союз, какую–то дикую смесь между первым и девятнадцатым мая: грузовики, затянутые разноцветными лентами и транспарантами, связки разноцветных воздушных шаров, крики в мегафон, музыка, пляски. Тогда на демонстрациях не было, конечно, кока–колы и пива (только водка из-под полы), и не целовались на улицах парни в исподнем – их сразу же загребли бы в милицию. Речи же, и сейчас и тогда, были отменно скучны. Как ни пытался Барух уловить у нынешних ораторов какое–то рациональное зерно, ничего не получалось. Все сводилось к тому, чтобы пройтись по улицам на потеху окрестным жителям и подразнить религиозных, только бы организовать этот самый парад и тусовку покруче в Эйлате, в Тель–Авиве, в Иерусалиме. Пионерская линейка да и только, и еще обязательное братание всех со всеми: показные объятия и поцелуи, обязательное всеобщее братство, и не дай Бог скривить рожу, если кто–то воняет потом или дешевым одеколоном. Здесь тоже все должны были подчиняться стереотипу, совсем другому, но все–таки стереотипу, неписанным правилам стаи, другой стаи, не его стаи.

Пару лет назад они с Керен были на Мертвом море в "Оазисе", и он решил отправиться туда же, наверняка найдется свободный номер, особенно в ночь с субботы на воскресенье.

Практически пустое шоссе пролегало через саванну – залитый солнцем пустынный пейзаж, случайные деревья, редкие оазисы киббуцов посреди пустыни, выжженные солнцем камни, струящийся над дорогой раскаленный воздух. Голова работала удивительно ясно, несмотря на ночные приключения и выпитое пиво. Барух как бы очнулся от гипноза. Он очнулся от гипноза фильма, вырвался из замкнутого круга собственных мыслей. Он впервые понял что–то очень важное в своей жизни. Он недоумевал, как он умудрился дожить до седых волос, почти полтинник, и остаться таким наивным. Нет, не наивным, скорее инфантильным. Он лишь плыл по течению в жизни, делал только то, что так или иначе хотел. Или нет, скорее всего, он делал то, что от него хотели окружающие.

Шири тоже пятнадцать лет делала то, что от нее хотели. А потом ее жизнь переменилась радикально. Девочка из религиозной семьи, ставшая лесбиянкой, или, волей случая, другие сделали ее лесбиянкой. Наркоманка, похожая на дешевую блядь. Кто она: птенец, выпавший из гнезда; канарейка, вырвавшаяся из клетки на волю; журавль, сбившийся с пути и случайно отставший от стаи? Одна в жестоком и циничном мире. Игрушка в чужих руках? Козырная карта, придерживаемая до поры до времени?

А сам он, Барух: щепка в потоке, или он мог куда–нибудь отгрести? Сначала от него постоянно чего–то хотела мать. Потом от него чего–то хотела Лора. Потом надо было служить в армии. Потом надо было учиться в университете, а как же иначе. Потом он делал карьеру. Или это карьера его уделала.

Он плыл по течению. Он всегда плыл по течению. Течение несло его через всю его жизнь.

Или его посадили на телегу, запрягли лошадь, которая знает дорогу куда–то, и стеганули лошадь хлыстом, выдворив на большак. Любая его попытка совладать с этой лошадью, натянуть вожжи, свернуть с колеи, кончалась плачевно – его спихивали на землю. А он поднимался, отряхивал пыль и брел дальше вслед за телегой все по той же колее, дожидался следующей телеги. Была ли у него цель в жизни помимо этой пыльной дороги? Он таки умудрился жениться, стать отцом двух девчонок, но никогда по–настоящему не задумывался над своей жизнью.

За Майку и Михальку он готов на все! А на все ли?

Амит за идею был готов на все, а потом вдруг понял, что идея – это еще не все, что существует в мире еще что–то. Как он это назвал? Ломка... Очищение от наркотика идеи. Каждый когда–то проходит такую ломку. Стоящий на обрыве. Сталкер. Посредник. Чужой среди своих. Двойной агент во имя уменьшения экзистенциального зла. Мудрец. Прокаженный.

Как сочетается его фраза "думай только о себе" с той ролью, которую он избрал?

Сбегая в Эйлат, Барух думал только о себе. Керен он просто отодвинул в сторону, а о девочках не подумал вовсе. Нет, он подумал, что это не их дело. Его собственная жизнь как бы не затрагивала его изнутри, он как бы наблюдал за ней со стороны. Он – наблюдатель, попутчик, случайно, по прихоти верховного кассира оказавшийся рядом.

Как все–таки монотонно утомительна эта дорога.

Его мысли перекинулись на Михаль. Его расслабленно лежавшие руки инстинктивно сжали руль. Как они сжимали, прижимали к себе бедра Михаль с выпирающими косточками. Давешняя ночь внезапно накатила на него. До дрожи. Вернулась видением, нет, не видением, вернулась осязательной памятью его тела. Рецепторов его пальцев, его ладоней, его проникновения в нее. Ее шелковистых ягодиц у него на бедрах. Джинсы мгновенно расперло, до боли, так что Барух надавил на тормоз и остановился посреди шоссе. Хорошо еще, что за ним не было машин. Левой рукой расстегивая джинсы, правой он вырулил на обочину и ткнул пальцем в красный треугольник на панели. Выгнувшись, он кое–как выпростался из одежды и попытался остановить напор, вслепую нащупывая коробку с салфетками. Его член пульсировал в руке, он снова входил в Михаль, чувствуя ее сладостно тугое сопротивление, он физически ощутил себя в ней, не просто контакт, но непостижимое желание вернуть, повторить ощущение. Он входил в нее еще и еще, и каждый раз он входил в нее так, как в первый раз. Барух задохнулся, он извергал, и извергал, и это, казалось, никогда не кончится. Не найдя клинекс, он сжимал пенис обеими руками, но сперма пробилась сквозь пальцы, потекла на сиденье. Он сумел, наконец, коротко вздохнуть, потом еще, но воздух не шел в легкие. Он сидел скрючившись, упершись лбом в руль, растопырив липкие пальцы, заставив себя сделать настоящий глубокий вдох.

Глаза сфокусировались на коробке с салфетками. Он вытащил разом целый ворох, промокая, оттирая все вокруг. Пришлось выползти на жару и сменить всю одежду, надеть другую майку, шорты вместо джинсов. Он вернулся в прохладу салона и пожалел, что не купил на заправке бутылку с водой. В горле пересохло, и он с трудом сглотнул. Постепенно возвращалась способность нормально соображать. С ним никогда такого не было. То есть, было, конечно. Он в юности запросто мог возбудиться и извегнуть где угодно, хоть на уроке, хоть в Кремлевском Дворце Съездов. Но ведь ему уже почти пятьдесят... Оставшаяся в юности беспомощность перед своим телом. Ни с кем такого не было, ни с Лорой, ни с Керен, ни с одной другой. Это ощущение тугого скольжения внутрь, обрывающее сознание... Барух закрыл глаза и откинулся затылком на подголовник сиденья.

Что означала как бы случайно брошенная Амитом фраза про перепих с Михаль? Мог ли Амит сфотографировать его с Михаль?

Осязательная память: он помнил, как он провалился в Наташку, он помнил, как Лорины пальчики в первый раз надевавали на него кондом, помнил горьковатый вкус моря... помнил Санькин перчик в своей руке. Он помнил упругость сосков Керен через тонкую ткань, это было его первое прикосновение к ее груди. Он все пытался положить ей руки на грудь, пока она упорно трудилась на нем, а она сбрасывала их, и только доведя ее до последней точки, он добился своего.

Он ощущал Керен всем своим телом. А теперь к его воспоминаниям добавится Михаль. Эта память не может быть стерта. Она останется с ним навсегда. Конечно, все тускнеет со временем, линяет, вытесняется, задвигается вглубь. Но все равно остается, живет, вспыхивает в какой–то момент. Никто не знает, где и когда. Как пробудилась в нем тридцатилетней давности память о Саньке.

Горячее, влажное, упруго-податливое проникновение в Михаль... Тот момент, когда он потерял над собой власть и грубо вошел в нее, вызвав крик, и потом еще раз за разом, до взрыва, до хрипа, до потери сознания. Звери – это всегда по ту сторону?

Барух открыл глаза и обнаружил перед собой дорожный щит, на котором было написано, что Йотвата – в пяти километрах. Молочное кафе, славящееся продуктами киббуца в пустыне. Крепкий кофе и йогурт подойдут как нельзя кстати.

Он не покривил душой, когда сказал, что никогда не спал с двумя женщинами одновременно. Что–то мешало ему. Возможно, его тело помнило, что у него есть другая женщина. Тактильная память. Так что же случилось сейчас? Он действительно подумал о Керен в прошедшем времени? Или подействовал совет Амита взять отпуск от жизни, отринуть все свои связи?

Керен вкладывала в их брак. До чего же он не любил это новомодное выражение: "Вкладывать в брак". Его передергивало, когда слышал это выражение. А ведь "правильная девочка" была как всегда права, когда вкладывала в их брак. Ему не на что было жаловаться. Беременность – не беременность, роды – не роды, Керен всегда думала о нем. Секс, что мужику еще надо. Он не спрашивал ее, хочет ли она близости на последних месяцах беременности. Она говорила, что хочет, а что было на самом деле?

В первые недели после родов она кормила грудью и обслуживала его оральным сексом: "Варвар, у меня все болело внутри". Кто она, Керен? Крутая business lady, вкладывающая в их брак? Что это? – Интуиция, шестое чувство, предвиденье, откровение, озарение, или простое стремление удержать мужика любой ценой? Трезвый расчет менеджера–профессионала, холодный анализ ситуации? Или Керен любит его и хочет, чтобы он был с ней рядом?

Кто она? В жопу трахнутая? A girl with kaleidoscope eyes?[88]

Память о женщине присутствует всегда. Помимо сознания живет осязательная память – от нее не избавиться. Глупо задавать вопрос: "Ты что, меня сравниваешь...?" Можно не сравнивать – сравнит тело, пальцы, кожа, поц. Конечно, никто не давал права голоса этому поцу! Так он и не спрашивал.

Как мы выбираем? Глазами? Руками? Кожей? А–а, это голова лепечет что–то о сознательном выборе?

*  *  *

Пустынная дорога кажется бесконечной, пейзаж почти не меняется, машин практически нет. Изредка встречаются деревья, причудливые камни, желтые цвета сменяются красноватыми, все подернуто серо–фиолетовым маревом. Когда он выехал из Эйлата, ему показалось, что в голове у него прояснилось. А сейчас его мозг, как и эту пустыню, затянуло дымкой. Густой раскаленный воздух медленно переливается над дорогой, которая, петляя, спускается к Мертвому морю. Где еще на Земле можно увидеть такой пейзаж?

Барух хорошо помнил, где расположен "Оазис".

– Можно дать вам один совет? – женщина за стойкой вручила ему пластиковую карточку–ключ от номера. – Пойдите в spa, после соляного бассейна усталость как рукой снимет.

Какую хмарь она разглядела на его лице? Или это всего лишь дежурная любезность администратора, входящая в пакет предоставляемых услуг?

Странно чувствовать себя надувным матрасом, медленно дрейфующим на поверхности плотных целебных вод Мертвого моря. Но совет оказался замечательным – он как бы заново родился, появился аппетит, и ему понадобился хороший кусок мяса.

И он не знает, с чего он начнет свою "исповедь".

С Саньки?

С Наташки?

С Лоры–Лауры?

С "Горбатой горы"?

Или, может быть, с матери?

Потускнеет, сотрется ли когда–нибудь память о Михаль?

Барух еле дождался, пока ему принесли его заказ. Давно он не ел так хорошо приготовленного филе, или это его зверский аппетит превратил посредственное мясо в деликатес. "Амирим", подумал Барух, жуя мясо – любимое место Керен, поселок вегетерианцев, в котором Керен преображалась. Это место имело на нее магическое влияние, исчезала business lady, откуда ни возьмись, появлялась другая Керен, которую, к стыду своему, Барух совсем не знал.

Попутчик...

Не пытался узнать? Не интересовался? Тогда почему она терпит его самого? Или это business? И его терпит исключительно business lady?

Он позвонил в Амирим. У него сохранился телефон того дома над Кинеретом, где они были в последний раз прошлой осенью. На его счастье, ближайшая воскресная ночь была свободна. И там он даст ей свою запись. Керен так понравилось это место, что она несколько раз повторяла, что обязательно хочет туда вернуться.

Настало время перестать быть просто попутчиком. Настало время оглянуться. На Керен. На себя. Вокруг. Шокотерапия. Терапия шоком. Можно ли считать шоком простое попадание в другую, в чужую среду? Нет? Думаете, шок – это только когда две тысячи вольт, кома, приемный покой? А как же Шири, Амит?

Барух диктовал до двух часов ночи.

Он терпеть не мог конфликтов: драки, даже серьезные споры – все это было не для него. Единственная драка в жизни – и та с лучшим другом. В армии он был техником при аэродроме, всего-то несколько раз выстрелил из винтовки. Что могло быть лучше? Он не мог представить себе скандала с Керен, как не мог представить скандала с матерью. В семьдесят третьем мать восприняла Израиль как очередной круг ада: опять война, опять коммуналка. А для него, напротив, новая страна стала землей обетованной с невиданной доселе свободой. И снова повторение в восемьдесят втором: конечно, квартира в Торонто не была похожа на коммуналку на Сретенке или центр абсорбции в Раанане, но, несмотря на небольшую сумму накопленных в Израиле денег, снова замаячил призрак нищеты. Отец не работал, зарплата чертежницы, единственный сын собирается вернуться В ТУ страну. А он чувствовал себя предателем из–за одного лишь факта, что не вовремя оказался за границей.