Текст книги "У подножия горбатой горы"

Автор книги: Борис Берк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

*  *  *

А с Керен все было просто. Она вроде бы ничего и не требовала. Борька, Барух сам все ей предложил.

А она не соглашалась менее, чем на все. Не менее, чем на все!..

Все – это его, Баруха, жизнь. Задумывался ли он за последние десять лет, что его жизнь принадлежит кому–то другому? – Нет, конечно!

Принадлежала ли Керен его нынешняя жизнь? – Да, конечно!

Хотел ли он этого? – Сейчас он не смог бы ответить. Еще вчера он ответил бы "да", а сегодня ответа у него не было.

Любил ли он, Барух, кого–нибудь? Так, чтобы лететь за мечтой к черту на рога – в Ванкувер? Какого лешего он искал через десять лет после олимпиады семьдесят второго, в Ванкувере? – Убежал от родителей из Торонто, только чтобы хоть куда–нибудь слинять, да хоть в Ванкувер?

И почему именно Керен? Мало было красивых девиц, которые не ломались бы ни секунды, только заикнись он о свадьбе. Так почему Керен? Керен, о которой он и тогда не мог сказать, что любит ее. Она бросила ему вызов? Она не стала ни заискивать, ни спрашивать, просто отнеслась к нему, как к своему давнему партнеру. С ним – потеря контроля, с ним – улетный секс, с ним, наконец, – обсуждение своего самого сокровенного, самого наболевшего, как с другом или подругой, без всяких предварительных условий. Он принял это, она приняла это, они приняли это – чего еще надо? Задумался ли он тогда всерьез? – Да нет, конечно, ни о чем он не задумался. Спросил ли он себя хоть раз, что думает и чувствует Керен?

Можно ли предъявлять права?

Он попробовал однажды предъявить права, тогда с Лорой, но мгновенно получил по голове. Трехлетняя связь прервалась в одночасье, как будто ее и не было, его вышвырнули прочь, как надоевшую игрушку. А он сам? Конечно, он тогда не сдержался и страшно обидел Лору. Но спросил ли он себя хоть раз, что думает и чувствует Лора?

Он забавлялся, сколько хотел, со всеми, кто попадался ему под руку, точнее под другой орган его тела, и что потом? Кому он мстил за Лору? Всему свету? Самому себе? Что он понял в тридцать восемь, чего не понимал на протяжении предыдущих двадцати лет? Что надо остановиться? Ну, он остановился... Он остановился на Керен. Или это она остановилась на нем? Теперь она еле слышно сопит во сне рядом с ним, отвернувшись в другую сторону, а девчонки, шесть и девять, их общие девчонки сопят в соседних, каждая в своей, комнатах. И он, Барух, папа–Барух стучится в дверь, сопливые шесть и девять, и еще спрашивает каждый раз, когда хочет войти! Мог ли он представить, что его маман стучится в дверь его комнаты на улице Металлургов, когда хочет войти?

Его никогда не интересовало, что чувствуют его родители.

Он встал и, стараясь не разбудить сонное царство, отправился в Интернет, налив себе по дороге double[73], или даже triple[74], кто ж ему считает. Все тот же привычный порядок: Израиль, биржа, почта, а потом можно пройтись по газетам, вдруг есть что–то новое. Нового особенно не было, страна еще не успела очухаться от последних выборов, на которых победителей не было – одни проигравшие. Привлек внимание огромный заголовок, призывающий запретить "парад гордости" в Иерусалиме. Барух от нечего делать начал читать про то, какие кары обрушатся на каждого из голубых или розовых, кто покусится на святость древнего города. Скучно и не страшно. Все это уже было сто раз, придумали бы что–нибудь поинтереснее. А в Эйлате парад точно состоится, параллельно с конкурсом Евровидения. Интересно, как это выглядит вблизи, не конкурс, конечно, а парад. Судя по всему – зрелище довольно занятное, по крайней мере, пестрое и веселое. Девятнадцатое мая – день всесоюзной пионерской организации, девятнадцатое мая 2006 года – день проведения парада гордости в Эйлате. Барух ухмыльнулся: нашлись тоже юные пионеры–гомосеки. Забавно, подумал он, до чего же крепко, хочешь не хочешь, а сидит у него в голове еще со школы эта дата – девятнадцатое мая, тридцать лет прошло, Советский Союз развалился, а дата – сидит.

Мелькнула шальная мысль: а что, если рвануть в Эйлат на этот самый парад? Глупости – осадил он сам себя – ну что ему делать среди голубых, ведь за версту видно, что он натурал. Еще и по роже надают. Барух задал поиск и сразу же наткнулся на сайт с фотками прошлогоднего тель–авивского парада. Сотни фотографий, кто–то просто щелкал дигиталкой направо и налево, а потом запустил все в Интернет. Сразу же почему–то вспомнилась Лора, как она боялась, что ее семья узнает об их связи... Интересно, почему, подумал Барух. Потому что ей – восемнадцать, а ему шестнадцать? Стеснялась она его, что ли? Лора родилась и выросла в Израиле, а он совсем зеленый новичок, не знающий иврита, да и по–английски говорящий со страшным акцентом? Конечно, он свободно читал и практически все понимал на слух, но настоящей разговорной практики у него не было. Что он вообще понимал в израильской жизни – только то, чему научили его Рон и Лора, и еще папа Залкин. Тогда он с такой радостью принимал все новое, нырнул с головой в эту новую жизнь, особенно в их семью, так разительно отличавшуюся от его собственной. Он просто убежал тогда от своих предков, вырвался на свободу, и они обижались, но ничего не могли с этим поделать – за него степенно вступался папа Залкин, и Борька творил, что хотел, например спал, с Лорой. Интересно, что подумал папа Залкин после той ссоры. А что бы он сделал на пару лет раньше, если бы узнал, что его солдатка–дочь почти в каждую побывку уматывает на его машине куда подальше с Борькой и даже дает ему прямо в машине, если погода плохая. Лора очень боялась, что отец узнает, по три раза проверяла, чтобы никаких следов или, не дай Бог, кондом под сиденьем.

А эти ребятки на фото, совсем еще дети, целуются в открытую, прямо на улице лезут друг другу в штаны, не стесняются ничего. Полная свобода. Тогда, в семьдесят третьем он, Борька, опьянел от свободы. Он вырвался из тотальной советской школы с ее тюремными порядками, он вырвался из лап своей матери, замучившей его придирками, а главное, у него появилась Лаура. Но в Израиль семидесятых не пускали на гастроли Битлов, да и подумать не могли во времена Голды, чтобы вот так, пройти маршем гордости с радужными флагами по Тель–Авиву, еще и с мэром города на трибуне. И необязательно геем быть – вон сколько народу просто собралось на концерт, а если повыпендривается пара коксинелей, так это их дело.

Что бы сказали ему родители, если бы узнали, что он тогда трахнул Саньку? Что бы сделал Санькин отец – коммунист, капитан советской армии, если бы узнал, что еврей Борька Беркман поимел в зад его сына? Даже подумать страшно, в колонию его запросто могли запереть, в Союзе за это длинная статья катилась. Санька, конечно, никогда бы не сознался, его бы так задразнили, что впору руки на себя накладывать, но ребята тогда говорили, что перед армией в военкомате какие–то проверки делают. Спросил ли он себя хоть раз, что думает и чувствует Санька? Решился бы он, Борька, сделать то же самое, если бы они не уезжали в Израиль? Вряд ли...

Барух вспомнил Наташку. А с ней-то что стало? Он с семьдесят третьего ничего не слышал ни о ком из бывших одноклассников, да особо и не хотел возвращаться в прошлое.

В 2006–ом никто вообще ничего не стесняется – вон какие пузатые дядьки стоят себе посреди тель–авивской улицы почти нагишом, и ничего. И сам он, впору дедом быть, тянул с женитьбой почти до сорока.

Парни напоказ обнимаются друг с другом, и ничего, никто не умер, девки тоже от них не отстают, целуются вовсю, ну плюнет кто–нибудь в сторону и пойдет своей дорогой. А Джека Твиста всего лет тридцать назад забили монтировками. Барух поймал себя на том, что он воспринимает Энниса и Джека как живых людей, а себя и Саньку как персонажей из давнего кино.

Интересно, откуда взялся этот флаг с радугой, подумал Барух и снова запустил поиск. Он даже присвистнул: долгая история – начиная с крестьянского восстания в Германии в шестнадцатом веке и кончая Еврейской автономной областью на Дальнем востоке. И здесь евреи. Так, потом движение за мир, apple computers – это понятно, цвета означают сексуальность, жизнь, излечение, солнечный свет, природу, магию, откровение; повсеместно в мире символ гомосексуальной гордости и гей парадов.

На снимках довольно часто попадались и обычные парочки, которым никто и не думал мешать. Они тоже развлекались и хорошо проводили время. А Керен, подумал Барух, захочет ли Керен поехать на парад гордости? Как бы она отнеслась к его предложению прокатиться в Эйлат на длинный weekend?[75] Заказать бы на двоих номер в "Ривьере" и вперед. Он решил, что соберется с духом и попросит ее об этом.

– Зачем тебе это надо? – спросила Керен после довольно длинной паузы. Было заметно ее замешательство, она не знала, как реагировать.

– Хочется глотнуть свободы.

– Тебе не хватает свободы? – В вопросе звучало так много подтекста и скрытой издевки, что Барух понял – надо держать ухо востро. Керен, как хороший гроссмейстер попыталась с ходу загнать его в оборону и использовать позиционное преимущество.

– Не в том дело! Понимаешь, эти ребята, дети – они из другого поколения, нам такая свобода и не снилась, мы остались там же, где и были тридцать лет назад. Конечно, мы – современные люди: Интернет, терпимость, политкорректность, глобальная деревня и все такое, но у нас в голове – тормоз, и он держит крепче, чем любая веревка.

– И ты хочешь этот тормоз отпустить? Или ты его уже отпустил?

– Не знаю, – Барух не был готов к такой постановке вопроса.

– Мне это не нравится, хотя бы потому, что придется объяснять девицам, почему их не берут в Эйлат, не говорить же им, что папа с мамой едут на гей–парад. И, конечно, им там не место.

– Можно ничего не объяснять.

– Да, конечно! – фыркнула Керен, и Барух снова по ее усмешке почувствовал, что она имеет в виду гораздо большее, чем его последнюю реплику.

Он впервые за десять лет не знал, как к ней подступиться. Он не мог найти правильных слов. Или это она не хотела его услышать, или wide water разделяет их настолько, что они уже не слышат друг друга, стоят на разных берегах, на разных планетах. Марс и Венера? Неужели Керен не понимает, что она ему нужна, что он ничего не держит в себе, он хочет только, чтобы все было как раньше, но не знает, как этого достичь? Или, как там все время поют по радио: "It's just a beginning, it's not the end, things will never be the same again.[76]"

Опять это neverever[77]…

На следующий день он позвонил в "Ривьеру" и заказал комнату на две ночи. "Без права отмены", нагло заявили ему после того, как он продиктовал номер кредитной карточки, и повесили трубку. После таких заказов всегда остается неприятный осадок. Он все время колебался и не знал, как ему поступить. То ему казалось, что стоит еще раз попытаться поговорить с Керен, что он найдет нужный тон и нужные слова, чтобы ее убедить. То, другая крайность, он воображал, что между ними все кончено, не стоит и пытаться тратить нервы и энергию, ссориться, бросать слова, а лучше расстаться спокойно, без взаимных упреков и объяснений.

Вот только – девчонки.

Прошла неделя, и до парада гордости оставалось всего несколько дней, а он так и не поговорил с Керен. Обидно, конечно, потерять тысячу шекелей. Но кто сказал, что он не может поехать один? " Тебе не хватает свободы?" – спросила она его. Так ему хватит свободы поехать в Эйлат. Даже если это ей и не нравится.

– Что с Эйлатом? – спросил Барух в понедельник вечером, когда девочки пошли спать.

– Я, кажется, определенно выразилась.

– Я не понял, это окончательно, или есть надежда.

– Послушай, я сказала "нет", и сказала довольно ясно!

– Так ты решила не ехать?

– А ты решил по–другому?

– А я решил по–другому! Я считаю, что нам нужна эта поездка.

– ОК.

– Что, ОК?

– ОК – это то, что я сказала, все что хотела сказать, и ты можешь поступать так, как считаешь нужным.

– Тогда не ОК.

– Тебе не хватает свободы?

– Хватает!

– ОК!

– Послушай, ты так и будешь говорить ОК?

– Послушай, Барух, чего ты добиваешься?

– Чтобы ты перестала говорить ОК!

– ОК.

– Ты можешь перестать это делать?

– ОК.

– Тогда вот что: я заказал гостиницу в Эйлате на две ночи, с четверга по субботу. И ты вольна поступать, как хочешь, но я буду очень рад, если ты ко мне присоединишься.

– ОК.

Барух понял, что должен прекратить этот разговор, который вел прямиком к скандалу. Забыв намазаться репеллентом, он вышел в сад, где его отчаянно покусали комары. Чертыхаясь, расчесав ноги и плечи, разыскав, наконец, фенистил, он обляпал всего себя липкой жидкостью и вернулся обратно в сад. Керен, пожалуй впервые за все время, попыталась вывести его из себя. Дешевый трюк, который ей не удался. Последний раунд остался за ним, несмотря на то, что все предыдущие он проиграл.

"Раунд?" Он думает об их отношениях, как о поединке?

Нет, тут что-то другое. Он часто ловил себя на том, что они играют в поддавки. Когда какой-нибудь спор грозил перерасти в нечто большее, они оба, как-будто по негласной команде совершали поворот "все вдруг" и начинали показательно уступать: "если это вопрос принципа, то конечно..." А сегодня Барух почувствовал, что уперся в стену. Он подспудно рассчитывал на то, что обычное "еще чуть-чуть не уступить" вызовет отступление. Но Керен и не думала отступать.

И все–таки он должен был поехать в Эйлат. У него не было окончательного ответа на вопрос "Почему?" – просто он чувствовал какую–то необъяснимую необходимость в этой поездке. Еще несколько дней тому назад Керен принадлежало бы решающее слово, поедут они в Эйлат или нет. А сейчас он вообще не рассматривал такое развитие событий.

*  *  *

Следующие два дня Барух провел, как в тумане. Он не помнил, как добирался из Раананы в Иерусалим и обратно, не помнил, что было в течение дня и вечером – полный blackout.[78] Он взял отпуск на четверг. Разговаривали ли они с Керен в те дни? Он не мог сказать. В четверг он, как обычно, вышел из дома около шести утра, но не поехал в Иерусалим, а взял газету и, сидя в машине, дождался, пока Керен уйдет на работу, попутно забросив девчонок в школу. Странное ощущение, думал он, прячась за углом на улице Повстанцев Гетто, как какой–то шпион или преступник, пережидая, представляя, как Керен закрывает дверь, усаживает Майку с Михаль на заднее сиденье, пристегивает ремнями, обходит машину, заводит мотор, осторожно выезжает из переулка Ирисов.

Сретенка – улица Металлургов – переулок Ирисов. Сретенку он совсем не помнил, скорее всего, даже не нашел бы, окажись он в Москве; улица Металлургов находилась сейчас не ближе, чем Ванкувер. В переулке Ирисов он живет уже тридцать лет. В конце семьдесят третьего, когда отец только–только нашел работу, мать настояла сразу же взять ссуду и купить собственное жилье, она не хотела ни секунды оставаться в ненавистной общаге центра абсорбции. Они привыкли к Раанане – ухватились за маленький домик на окраине в переулке Ирисов. Их всего девять, этих коротеньких названных цветами тупичков, одним концом выходящих на улицу Повстанцев Гетто, а другим – упирающихся в поле. Жасмин, ирис, тюльпан, лилия, лютик – других названий Барух не знал ни на иврите, ни на русском. Предпоследний от конца – ирис. Ряды маленьких домиков на две квартиры, напоминавшие пыльные детские кубики, дешевое жилье, призванное решить проблемы переселенцев.

Их соседями по дому оказались старички из Польши, пережившие катастрофу. У старичков была проблема – они никак не могли толком объяснить гостям, как найти их дом. А ехать надо было так: по улице Спасения, повернуть на улицу Надежды, а с нее на улицу Повстанцев Гетто, которая, мимо прочих цветников, вела к ирисам. Не получалось у них выговорить вместе с гетто про спасение и надежду, хоть тресни. Мать сразу же очень подружилась с поляками. Они разговаривали, как могли: мать – по–русски, а соседи – по–польски, но тем не менее как–то понимали друг друга. Когда фирма пробила Борькиному отцу телефон (тогда на очереди стояли годами, как в Москве), им иногда звонили незнакомые люди и, долго извиняясь, просили подсказать, как проехать. На иврите Борька говорил лучше всех, поэтому на него и возложили обязанность подходить к телефону, и он вместо соседей растолковывал про гетто, спасение и надежду. Борька давился от смеха, он не мог себе представить, что взрослые люди путаются в трех улицах, а мать на него ужасно сердилась, читала нотации, говорила, что надо уважать, если не их старость, то, по крайней мере, их прошлое. Борька и уважал, он всегда спрашивал пани, не надо ли ей чего из магазина, и его считали хорошим воспитанным мальчиком, даже подарили деньги на день рождения, что тоже вызвало стычку с матерью: "Ну что тебе стоило отказаться? Берешь подачку, как нищий!" А ему стоило, потому что на дом угрохали все деньги, и самоцветы, и даже магнитофон, не мог же он, в самом деле, все время выезжать за счет Лоры. Он очень хотел чем–нибудь подработать, как многие в их классе, но мать была категорически против – он должен был учиться и получить аттестат, а открыто сказать, что он гуляет с Лорой, Борька не решался.

Старички-поляки очень горевали, когда родители собрались в Канаду, говорили, что других таких соседей у них никогда не будет. Утешало их то, что Борька никуда не уезжал. Пани сокрушенно качала головой, видя очередную Борькину пассию – восточную красавицу, потом приносила ему кусок пирога или домашнее печенье и долго говорила, что "эта женщина" совсем не для него. Борька заверял, что жениться на "этой женщине" он не собирается, после чего пани всплескивала руками: "Ой–вэй! Снова курвэ!" Она брела обратно на свою половину, в сотый раз бормоча что–то о несчастном брошенном ребенке.

Борька себя брошенным совсем не считал.

Позже поляки на него смертельно обиделись. Вышло, как всегда, по–глупому. Соседи без проблем подписали документы для муниципалитета на перестройку дома, "гармушку" на местном наречии, а в итоге Борькина вилла затмила им солнце, тень от крыши заслонила солнечные батареи соседей и не давала нагреваться бойлеру. Пришедший техник сразу понял, в чем дело; Борька долго извинялся и на месте оплатил перенос батарей. Но отношения были испорчены навсегда, и непонятно, по какой причине. Подумаешь, батареи, пустяк, но то ли стройка их доконала, то ли вилла колола глаза, то ли Керен им не по нраву пришлась. Разговаривать они перестали, не говоря уже о печенье.

Старички уже несколько лет как умерли, да и почти все старые дома в их цветочных тупичках превратились в дорогие виллы. Раанана становилась престижной.

Барух вернулся в дом, чтобы спокойно собрать вещи. Он колебался, оставить ли Керен записку или позвонить ей по телефону. Он представил, что записка попадется вместо Керен Михальке, которая развернет ее, прочитает вместо Керен, подойдет к матери, протянет, подождет, пока та тоже дочитает записку до конца. Керен, не зная, что ответить Михальке, начнет фантазировать, выдумывать что–нибудь на ходу, запутается, проклиная себя, проклиная его...

Нет, решил он, не надо оставлять записок, лучше позвонить вечером Керен и спокойно поставить ее перед фактом. Он ведь предупреждал, что поедет в Эйлат, приглашал Керен присоединиться, ждал ответа. Он был честен перед собой, перед Керен, перед девчонками, ему нечего таится, нечего скрывать. Как любой современный человек (homo политкорректный) боится кого–нибудь задеть, так и он, Барух, боялся задеть самое дорогое, что у него было – Майку с Михаль. Он не стал брать чемодан, просто покидал в дорожную сумку все, что попалось под руку. Он вышел из дома и оглянулся назад, как бы прощаясь с прошлым, как бы пытаясь запечатлеть в памяти этот момент. "Какой момент?" спросил он сам себя. Он сел в машину, зная, что ему предстоят часов пять пути, пока он не доберется через пустыню в Эйлат, к чистому, в отличие от Средиземного, Красному морю. Он направлялся на юг, на курорт, в официальный израильский рай, как в Крым или на черноморское побережье Кавказа.

Дорога обещала быть не слишком утомительной: в поздний утренний час можно проехать через Тель–Авив без всякой задержки, и дальше, до Беер–Шевы на Арад. Барух остановился в Араде в каком–то кафе, где посидел часок за кофе и газетой, есть не хотелось, просто прервать непрерывность дороги, собраться с мыслями. Хотя – какие мысли? Нет мыслей – пустая голова, в которую не лезут даже газетные заголовки. Потом он направился дальше по длинной монотонной трассе вдоль границы с Иорданией в Эйлат, в заказанную "Ривьеру".

Барух вступал на территорию отеля, как на неизведанную землю, где индейцы если и не съедят его в ту же минуту, то через полчаса повесят сушиться его скальп. Однако ему очень приветливо улыбнулись из–за стойки, номер был гораздо лучше, бассейн был больше, а температура воздуха ниже, чем он ожидал.

– Relax,[79] – сказал он себе, оглядывая из окна бассейн.

Обстановка напоминала день здоровья, организованный преуспевающей фирмой на модном курорте. Молодежь сидела вокруг бассейна, потягивая пиво, поглощая мороженое, сладости и джанк из пакетиков. Плескались в воде, обнимались, смеялись, травили анекдоты, курили. Барух спустился вниз и пристроился на шезлонге в дальнем углу. Воистину, день здоровья! Народ бросался мячом в бассейне, прыгал в воду с бортика, что было строжайше запрещено, вплоть до выдворения, но никого не собирались выдворять. В воздухе висели брызги воды и отчаянный визг. Если бы сюда привели детский сад, то порядка, наверное, было бы заметно больше. Постепенно Барух стал подмечать некоторые отличия от обычной публики: обнимающиеся пары девушек или парней, группки по трое–четверо однородного состава. Объятия показались ему слегка нарочитыми. Некоторые юноши щеголяли в обтягивающе–белом исподнем, хвастаясь выпирающим хозяйством. Впрочем, было много смешанных пар, пришедших просто порезвиться.

Появился DJ, которого приветствовали неистовыми криками, плеском воды, всеобщим энтузиазмом. Заиграла громкая музыка, техно, которую Барух не слишком любил. Посреди всеобщего бедлама он не заметил, что за ним пристально наблюдают. Когда, взяв пластиковый стакан пива, Барух подошел к своему шезлонгу, на нем разлегся какой–то парниша.

– Пардон, – потревожил его Барух, – здесь занято.

– А–а, извини, я думал, тут никто не сидит, – парнишка встал, оглядывая Баруха с ног до головы, слегка задержавшись на плавках.

– Рядом свободно, – Барух осторожно поставил пиво на пол и уселся на свое место.

– Ты один?

– Да.

– Ждешь кого?

– Да нет.

– Ищешь?

– Кого?

– Не знаю, вообще, – парень смотрел, как Барух отхлебывает пиво.

– Да нет.

– Я тебя раньше не видел, ты что, в первый раз здесь?

– Ага.

– Слушай, а зачем ты кольцо надел? – парень оказался глазастым.

– Женат, вот и надел, – Барух посмотрел на свое кольцо с досадой на собственную тупость.

– Ну ты даешь, женат! А где он?

– Не он. Она.

Парень округлил глаза. Баруху было не совсем понятно, по какому поводу такое удивление, но, почувствовав за спиной движение, он оглянулся и обнаружил за спиной двух танцующих девиц, извивающихся в такт музыке. Босая блондинка с веревками на ногах, в черном бикини, с аляповатой медалью на груди двигалась под музыку, подняв руки. Прижавшись к ней сзади, охватив одной рукой ее грудь, а другую положив на бедро, целуя шею и плечи, двигалась вместе с ней коротко стриженная брюнетка в голубом топике и обрезанных по колено джинсах.

– И она знает?

– Что знает?

– Ну, про тебя.

Барух не ответил. Как выясняется, он и сам ничего про себя не знал.

Тем временем танцующие девушки оставили друг друга и перекинулись на подвернувшихся под руку парней, втягивая в свой круг все больше и больше участников. Музыка становилась громче и веселее, и быстрее, и не было никакого свального греха, а была только самозабвенно отрывающаяся молодежь. И пиво быстро кончилось. Барух встал, чтобы принести еще.

– Тебе пива взять?

– У меня с деньгами как–то туго, – парень посмотрел на него с надеждой.

– А, пустяки.

Барух осторожно, чтобы не задевать танцующих, пошел обходить затененную терраску с диск–жокеями, как вдруг наткнулся на Лору. Он даже остановился, как пригвожденный – настолько девушка была похожа на Лору. Через пару секунд Барух сообразил, что это была копия той давней двадцатилетней Лоры–колобок: тот же рыжеватый цвет волос, округлый выпирающий животик, толстоватые бедра, полные, стремящиеся в стороны груди и... обнимающий ее плечи худенький мальчик на голову выше нее. Вот только волосы, в отличие от прямых лориных, вились пышными кудрявыми прядями. В тон моде и вопреки законам физики цветастые шортики были гораздо ниже последней точки, на которой они могли удержаться, из–под них, ясное дело, торчали белые трусики. Приглядевшись, Барух понял, что девица совсем не похожа на Лору.

– Спасибо, – дожидавшийся его парень осторожно принял из рук Баруха пластик с пивом.

– Пустяки, не стоит.

– Амит, – парень протянул руку.

– Барух.

– Слушай, а ты действительно женат, не заливаешь?

– Действительно, и дети есть, две дочки.

– Жена знает, и ничего?

Барух пригляделся к нему повнимательней. Амит был высоким парнем лет под тридцать, примерно одного с ним роста: высокий лоб, курчавые рыжеватые волосы. На нем была простая белая футболка и белые тряпичные брюки, не совсем соответствующие кричащей пестроте окружения. Большой нос, полные чувственные губы, почти полное отсутствие бровей. Черную сумку Амит бросил под шезлонг.

– Как это ты, в Эйлате и без денег?

– Так получилось, долгая история, расскажу, если хочешь. А в Эйлат добрался на попутках, повезло – ребята от самого Тель–Авива довезли, поставил палатку на берегу, а сюда всех пускают бесплатно по случаю парада.

– Ты из Тель–Авива?

– Из Тиры.

– Как это? – Барух подумал об арабской деревне.

– Тират Кармель.

– А...

– Знаешь, где это?

– Да, конечно.

– Слушай, Барух, ты какой–то странный.

– А что?

– Ведь ты не гей?

– А черт его знает.

– Не голубой – за версту видно. Ты на девок пялишься. Разве нет?

– Сам не знаю, честно.

– В тебе все кричит, что ты здесь чужой.

– Ты тоже как-то не похож на других, а еще говоришь.

– Я–то гомо, а вот что ты здесь делаешь – непонятно.

– Пытаюсь в себе разобраться.

– И что, получается? – Амит проговорил это насмешливо, было видно, что он совершенно не верит Баруху.

– Слушай, я с утра ничего не ел, может, пойдем в ресторан?

– Я же тебе сказал, что я на нуле, только если пригласишь.

– Пошли, – Барух поискал глазами, куда бы бросить стаканы из–под пива.

– Оставь, уберут.

– И то верно.

Они молча прошли через лобби в пустой ресторан отеля. Музыка от бассейна сюда едва доносилась.

– Пиво, вино или что–нибудь покрепче?

– Пиво.

Барух заказал бочкового пива, и они углубились в меню.

Он пытался незаметно разглядывать своего нового знакомого. Лет тридцать или чуть меньше. Не жлоб, явно привык к интеллектуальному труду. Спокойный, не суетится, ведет себя естественно, хотя явно напросился на угощение.

– Слушай, Амит, – Барух решил, что все равно кому, хоть первому встречному, а выговориться он должен. Даже лучше, если первому встречному. – Я расскажу тебе свою историю. Знаешь, ты вот говоришь, что я не отсюда, что я чужой, это верно, но я и сам не знаю, где я. Я потерял ориентиры, еще вчера все казалось таким простым и ясным, а сегодня все запутано до последней степени, и я не знаю, кто я такой...

Амит улыбнулся и перебил его:

– Знаешь, как это называется, Барух? Это называется – "выйти из шкафа"! Поверь мне, мы все прошли через это. Здесь нет ничего нового, нет ничего особенного, все проходят через этот барьер. Это всегда болезненный удар по психике – признать себя самого таким, какой ты есть, перестать стесняться самого себя и других. Но, если вдуматься, почему мы получаем этот удар? – Амит протянул руку через стол и накрыл своей ладонью его ладонь. – Только потому, что общество хочет нанести нам этот удар. Общество, даже самое продвинутое, не признает нашего права на существование. Люди декларируют, что они толерантны, политкорректны, как ни назови, но в глубине души они не имеют в виду ничего из того, что они говорят. Всегда чувствуешь, принимают ли тебя сквозь зубы, потому что не принято коситься на геев в современном обществе, иначе заклюют, или человека совершенно не волнует, кого ты любишь, он искренне считает, что это твои проблемы, а не его. Только таких очень мало.

Они помолчали.

– Мы все "выходим из шкафа" рано или поздно. – Амит поднял бокал с пивом и опустошил его. – Я просто скажу тебе, как можно минимизировать потери, а дальше – тебе решать.

– Как? – Барух тоже залпом допил свой бокал.

– Думай только о себе, о своих чувствах, о своих желаниях, думай о том, что твоя личность уникальна, что ты никому не должен давать никакого отчета, что общество не имеет никакого права вмешиваться в твою жизнь. Ни один человек не имеет права вмешиваться в твою жизнь. Никто. Никто не может диктовать тебе условия, как жить и кого любить, ведь общество – это наносное. В древнем Риме было принято трахать мальчиков, сегодня принято трахать женщин, а завтра все снова переменится и станет, как в древнем Риме.

– Переменится?

– Посмотри вокруг, – Амит засмеялся, – не здесь – здесь пусто, а вокруг бассейна. Ведь далеко не все здесь геи и лесбиянки, больше половины пришло просто из солидарности, чтобы поддержать наше право на наш выбор. Это ведь не только "парад гордости" – это еще и парад любви. Ты любил кого–нибудь, только честно?

– Не знаю.

– Вот видишь, ты не знаешь, а говоришь – две дочки.

– Дочки – не в счет, это другое.

– Ну ладно, помимо дочек? Жена, любовница, любовник?

– Знаешь, после свадьбы у меня, кроме жены, никого не было, а вот в детстве...

– Что в детстве?

– Я переспал с мальчиком еще до того, как переспал с девочкой. Это был единственный раз. Тридцать три года назад.

– И ты не можешь забыть этого мальчика? Не можешь забыть тех ощущений? Не можешь забыть своей первой любви?

– Я не вспоминал об этом с тех пор. Трудно сказать, была ли это любовь.

Им принесли их заказ: стейки и чипсы, и еще пива.

– А почему сейчас?

– Не знаю. Посмотрел "Горбатую гору".

– И?..

– Она что–то во мне всколыхнула. После нее я уже не тот человек, что был раньше.

Амит задумчиво смотрел на него, время от времени хватая пальцами с огромной тарелки жареный картофель, макая его в кетчуп и отправляя в рот.

– Понимаешь, я никогда не задумывался над этим. Никогда не возникал вопрос: "Кто я?"

– А теперь возник?

– Теперь возник.

– Ты говорил об этом с кем–нибудь, с женой?

– Нет, конечно! Что я, псих!

– Вот видишь, даже сама мысль о том, чтобы спокойно поговорить с близким человеком и разобраться, вызывает у тебя такую реакцию: псих.