Текст книги "У подножия горбатой горы"

Автор книги: Борис Берк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Рон бросился на него, но Лора встала посередине.

– Stop it, you moron! Stop it now![63]

Борька не сразу понял, кого Лора имела в виду, но быстро выяснилось, что именно его.

– Go away! Go away now! And never, you hear me, never ever come here again![64]

Лора склонилась над стонавшим в углу Амиром, а Борьке ничего не оставалось, как покинуть их дом навсегда.

Он больше хикогда не встречал Лору Залкин, Лору–колобок, свою Лауру – never ever. По прошествии тридцати лет Барух размышлял, любила ли она его тогда. В семьдесят шестом он наверняка ответил бы "да", а сейчас он понимал, что просто подвернулся под руку малопривлекательной восемнадцатилетней девушке с кучей комплексов, на которую никто не смотрел, и которой так хотелось иметь кого–то рядом, что сгодился и он, новенький в классе, новенький в стране, не понимавший древнего языка иврит, безропотно принимавший на веру все, что она ему говорила.

Барух пожалел о разрыве с Роном, своим единственным, как и Санька, школьным другом.

Только когда Михаль пошла в школу, Барух понял, как жестоки могут быть дети. Сам он тоже набил немало шишек, но он как бы и не ждал от окружающих ничего хорошего, никогда не был полностью своим, выезжал лишь за счет того, что у него списывали уроки, два дня бойкота, который ему объявили из–за Наташки, не в счет. С другой стороны, никогда не было такого, чтобы с ним не водились. Он спросил как–то у Михаль, почему она никогда не пригласит в дом соседскую девочку из ее класса. Та посмотрела на него, как на ненормального, и сказала:

– С ней же не водятся.

И там и здесь над каждым ребенком висело, как Дамоклов меч, это "не водятся". Только теперь, через тридцать лет вспоминая Рона, Барух понял, что с Роном также не особенно водились, и на ту памятную вечеринку после войны в октябре пришли лишь случайные гости. Интересно, почему из всего их класса выбрали именно Рона, чтобы шефствовать над Борькой. Может быть, учителя решили тем самым помочь не только Борьке, но и Рону. И в семье Залкиных Борьку приняли как своего сына.

Какое–то время они продолжали служить рядом, пока Рона не послали в Штаты на курс по обслуживанию F-15. Курс считался элитным, и попасть туда было совсем не просто. Рон не вернулся на базу в Сдэ Дов, в Тель–Авиве военные самолеты не летали. Борька был кандидатом в следующий набор, его даже заставили сменить имя и фамилию. Все армейские, кого посылали за границу, были обязаны иметь новые израильские имена: так появился на свет Барух Берк. В последний момент поездка сорвалась – выяснилось, что надо подписаться еще на пару лет в армии, а Баруху Берку было вполне достаточно обязательных трех.

Барух намеревался на следующий же день посмотреть "Горбатую гору" в третий раз, но не сложилось. Неделя выдалась суматошной, пришлось засиживаться допоздна. Формально ничего особенного не происходило, как обычно, в это время обсуждали планы на следующий год, составляли бюджет его отдела эксплуатации. Он лично сидел с каждым из сотрудников, не считаясь со временем. А когда все было готово, Барух понял, что судьба завода уже решена.

Он знал, что его начальник не станет без нужды вникать в подробности финансовых запросов – тому была интересна лишь финальная сумма будущих затрат. Поэтому Барух всегда составлял коротенькую записку, где в трех–четырех строках подводил итог будущего "ущерба" бюджету. У "самого" же в голове была его собственная "правильная" цифра, и по его реакции Барух почти всегда мог понять насколько велик "перебор". Вариантов было три: если его бюджет в тот же момент убирался в папку – попадание было точным; когда он оставался на столе – это значило, что Барух лишь слегка перегнул палку, и после более детального изучения бюджет пройдет; а когда его приглашали присесть и сказать пару слов, то это указывало на явное превышение начальственных ожиданий и будущее сокращение аппетитов. В этот раз не было ни того, ни другого, ни третьего – его бумажку просто не глядя бросили в лоток для входящих документов.

Подспудно он давно уже все понял, но малодушно гнал от себя мысль, что придется искать другую должность: или там же, в inside, или на стороне. Как у Льюиса Кэрролла в «Алисе»: «Надо довольно быстро бежать, чтобы оставаться на месте». Несколько лет назад ему прозрачно намекнули, чтобы бежал, а он не захотел, ему и так было хорошо. Теперь он с горечью убедился, что остался на том же месте, а все давно убежали вперед, и у него в его почти пятьдесят – одышка, и бегать ему совсем не хочется, как не хочется бежать загнанной лошади.

А загнанных лошадей пристреливают... Не правда ли?

Днем ему рефлексировать было некогда, ежедневная рутина брала свое, внешне все шло по–прежнему, а ночи проходили под знаком воспоминаний. Лора и Рон, Рон и Лаура. О Роне Барух знал, что он круто пошел в гору в авиапроме, Барух тоже успел недолго там поработать, но его в восемьдесят шестом быстро сманили в insideна строительство самого современного и престижного завода, где он и остался на двадцать лет. И к лучшему, наверное, считал он по прошествии всего этого времени, несмотря на то, что дни завода были уже сочтены.

Конечно, Лора использовала его, но и ему было приятно быть использованным – какой подросток в шестнадцать лет не мечтает о серьезной постоянной связи со взрослой девушкой. Это потом вышел культовый фильм "Эскимо–лимон", а пока Битлз так и не пустили на гастроли в Израиль, как представителей чуждой культуры, совсем как в Союзе. Залкины дали ему бесконечно много. Рон объяснял местные нравы: где, как, что, а Лора... Лаура подарила ему взгляд уверенного в себе парня, которому не надо бросаться на первую попавшуюся женщину. И окружающие чувствовали, особенно когда он надел военную форму, что перед ними не голодный, истекающий соками перезрелый подросток, а взрослый мужчина.

Он никак не мог определить, кого ему было больнее потерять: Рона или Лору... А может быть, Саньку? Не было в его жизни крепкой серьезной мужской дружбы, не зависящей от денег, жен, детей, положения. После армии во время сборов он превратился в простого клерка при аэродроме. Для его сослуживцев сборы означали дополнительный отпуск, а он всегда посмеивался над мужиками, которые с радостью оставляли поднадоевшие семьи, чтобы за пару–тройку недель глотнуть мужской свободы военной жизни. Он никогда не был своим в мужской компании – ему претило отношение большинства мужчин к женщинам, коробили фразочки, ухмылочки, анекдоты. Дружба с мужчинами всегда казалась ему слишком рациональной, деловой, а женщины обладали несравнимо большим теплом, на которое он летел, как бабочка на свет.

Барух всегда слишком ценил собственную свободу, чтобы считать время, проведенное в армии, свободой. Сейчас, когда всякие сборы давно уже кончились, оглядываясь назад, он с тоской подумал, что упустил свой шанс завести "боевых" друзей, с которыми можно оторваться, которые примут его, как он есть, кому можно сколько угодно жаловаться на жизнь, на утраченные возможности, на идиотов начальников, на тиранию и склочный характер благоверной, по традиции называемой "главнокомандующим".

Что было в двадцатилетнем промежутке между Лорой и Керен? Долгая череда женщин, с которыми он встречался, жил от полугода до года, что всегда кончалось одним и тем же – проявлением нетерпения, посягательством на свободу, которой он так дорожил. В университете он увлекся восточными женщинами, в Израиле раскрепощенными, знавшими толк в угождении мужчине в постели и вне ее. С конца восьмидесятых появилось множество русских, гораздо менее раскрепощенных, но более простых в общении. Как когда–то мальчик Боря смотрел в рот Залкиным, они ловили каждое его слово, а мудрые по жизни полезные советы Баруха–бывалого принимались ими за истину в последней инстанции. У русских, впрочем, латентный период заканчивался гораздо быстрее, чем в среднем по стране, но, в итоге, еще недавно умная, привлекательная и интересная спутница жизни начинала вдруг казаться сварливой, глупой и надоедливой. Всегда срабатывал какой–то триггер, и все заканчивалось.

В нем не было никакой стержневой амбициозной идеи вроде успешной карьеры, хотя многие завидовали его месту работы и положению, не было ассертивности, алчного стремления к деньгам как таковым или обладанию вещами, особенно статусными, как и стремления быть вершителем судеб. Он просто существовал в той среде обитания, куда забросила его судьба. Его жизнь определяли люди, да и вещи тоже, которые в ней появлялись, как изменил когда–то его судьбу кассетный магнитофон "грюндиг" и три кассеты Битлз. Все катилось само собой, как бы и без его вмешательства, но главное, в Израиле он всегда был в ладу с собой и с окружающей средой, и инстинктивно искал того же в других. Всегда находился кто–то, кто за него решал: сначала то была мать, потом ее место заняли Залкины, потом он двигался в общем потоке – диплом инженера–механика (на другой факультет, попрестижнее, все–таки не хватило баллов), потом его на последнем курсе рекрутировали в авиапром, потом соблазнили в inside, где строили новое производство в Иерусалиме и где он остался надолго, не откликаясь на настойчивый зов в start–up[65].

Пока не появилась Керен.

Так чем же Керен взяла его крепость старого холостяка на тридцать восьмом году жизни? Она ценила собственную свободу ничуть не меньше? Она была совершенно независима с финансовой точки зрения и сделала карьеру даже лучше его? Она любила и знала хороший секс? Случалось, что у него были весьма искусные партнерши, но Керен доводила его до совсем других вершин. Голова пошла кругом от высоты? Совместимость, две половинки, которые запоздало нашли друг друга? Или оба вдруг услышали тиканье биологических часов? А может, она поставила ему хорошо замаскированный капкан с этим ее диким необузданным улетным сексом и "хочу сзади"? Может быть, все было просто хорошо просчитано? Эта неясная история с Михаль. Керен не была, конечно, девочкой в свои двадцать шесть, но и никогда не заикалась о прежних партнерах. Керен никогда не задавала вопросов, не интересовалась его прошлыми связями – в обмен на отсутствие вопросов с его стороны. Как это произошло, и почему именно этот выбор? Она просто вошла в его жизнь и осталась в ней навсегда, и он уже не мог прожить без нее? А как же он жил без нее раньше?

В воскресенье, ровно через неделю после второго просмотра "Горбатой горы" Барух отправился на тот же сеанс в третий раз. Он должен был убедиться в своей догадке, и он в ней убедился. Перед ним разворачивалось все то же действие, сменялись все те же картины, но он смотрел фильм совершенно другими глазами. Эннис дел Мар и Джек Твист уже не были двумя заигравшихся мальчишками, мечтавшими трахнуть случайную бабенку, или, на худой конец, овцу – на его глазах зарождалось нечто большее, настоящая привязанность. Отношения, которые прервались осенью у подножья Горбатой горы, но по воле случая, судьбы, провидения, Творца, наконец, возобновились через четыре года – любовь, перед которой нет преград, которая сильнее семейных уз, сильнее оков пуританского общества, сильнее смерти, наконец.

Последние полчаса он едва видел экран, слезы застилали глаза. Нет сомнения в том, что не было никакого несчастного случая – Джека Твиста убили, забили насмерть монтировками, как принято поступать в Техасе с изгоями, в точности как арабские братовья убивают не в меру свободолюбивых сестер.

Какое чувство, какой отклик может вызвать простая сцена гор с двумя едущими бок о бок на лошадях ковбоями, не говорящими друг другу ни слова? Все и ничего. Для них это целый мир, их мир, в котором нет места обману, предательству, лжи, подлости, мелкой корысти – только мужская дружба, перерастающая в сумасшедшее влечение, в любовь, которой нет равной в мире, разорвать которую может лишь смерть, тусклый фиолетовый штемпель DECEASED[66] на вернувшемся письме. Как же он был наивен всего неделю назад, когда подумал, что история Энниса и Джека – всего–навсего ошибка, случайное совпадение времени и места, как у Борьки и Саньки. Как много стоит за кадром: NO INSTRUCTION MANUAL NEEDED! Керен, подумал Барух, сразу почувствовала, что между Эннисом и Джеком есть что–то гораздо большее, чем просто случайное юношеское баловство, а он, по глупости своей, посчитал их отношения просто ошибкой.

Одиночество.

У Энниса дел Мара после смерти Джека Твиста никого не осталось на свете, только бывшая жена и две дочери, которых он не видит. У Баруха тоже есть жена и две дочери, но, несмотря на это, он почувствовал себя страшно одиноким.

В кинозале он оскандалился. Если неделю назад Барух выключил телефон и забыл его включить, то сегодня он забыл поставить его хотя бы на неслышный звонок. Естественно, посреди фильма телефон громко заиграл, и Барух поспешно нажал на кнопку. Поспешно – не то слово, он нажал на зеленую вместо красной, потом, тихо чертыхаясь под громкий храп и ржание лошади Энниса, сразу же на красную.

– Конь звонил дважды, – насмешливо бросила Керен, цитируя бородатый анекдот.

Барух понял, что если начать сочинять, то будет только хуже.

– Я еще раз ходил смотреть "Горбатую гору".

– И в прошлое воскресенье тоже?

– Да, и в прошлое воскресенье – тоже.

 – OK.

Керен повернулась и ушла обратно в кухню готовить ужин. Баруху было ясно, что она не поверила ни одному его слову. Вот и говори после этого правду. Надо было соврать что–нибудь про день здоровья с катанием на лошадях, звучало бы гораздо правдоподобнее, чем три раза подряд смотреть один и тот же фильм, что на него совершенно не похоже.

A slow corrosion worked between Ennis and Alma, no real trouble, just widening water.[67]

Барух почувствовал себя не в своей тарелке: Керен подумала неизвестно что, и было совершенно непонятно, как разрулить эту ситуацию. Хуже всего, что правда такова, что совсем на правду не похожа, правдой не звучит и за правду не принимается. Дело – швах. Не slow corrosion,[68] а прямо–таки wide water, real trouble.[69] И как на зло – эта чертова работа тоже сидит занозой в его голове, чего никогда не бывало.

В их давно и хорошо отлаженном производстве вообще редко действовали в режиме "свистать всех наверх". Барух приложил к этому немало усилий, во многом из–за того, что не желал торчать вечерами на работе. Он сделал из своего отдела отлично смазанный, четко работавший механизм, но все равно, в руководстве оставалось какое–то скрытое недовольство. Барух долго не мог понять, какое, пока не пришла на помощь Керен, молодой современный до мозга костей менеджер.

– Ты, конечно, все правильно делаешь, но без пиара.

– Да на кой черт он нужен, этот пиар, если все и так знают, что я делаю, и что у меня все в порядке.

– Представь на минуту, что не знают, забыли, что бы ты сделал?

– Рассказал бы.

– Ну рассказал бы, а через месяц все опять все забыли.

– Еще раз расскажу.

– И прослывешь занудой.

– Так что, по–твоему, я должен сделать?

– Провести пиар-кампанию, которая запомнится надолго, а лучше – навсегда.

– Например?

– Например, безотказнее всего действуют Десять Заповедей.

– В смысле: не возжелай сотрудника своего на рабочем месте своем?

– Не совсем так, но близко.

– А поточнее?

– Хочешь поточнее – записывай все, что делаешь ты и твои ребята в течение месяца, то есть абсолютно все, включая мелочи. А через месяц поговорим.

Через месяц Барух притащил распечатку своего рабочего дневника, и Керен углубилась в работу. Она исключила повторы и выписала все на одном листе короткими фразами. Получилось двадцать три пункта.

– Вычеркивай все незначительное, о чем и говорить не стоит. Помни, наша цель – десять коротких лозунгов из двух–трех слов, максимум шесть.

После вычеркивания осталось пятнадцать.

– А теперь объединяй.

– То есть?

– Ну, выбери предложения, близкие по смыслу: видишь, одна и та же фраза, поставь предлог "и", и можно обойтись одним предложением вместо двух.

– Все равно остается одиннадцать.

– Так вычеркни какую–нибудь фигню, не жалей.

– Ладно...

– Читай, что получилось!

– Напоминает "Моральный Кодекс Строителя Коммунизма", – Барух вспомнил плакат, висевший в прачечной у Санькиной мамы.

– Не вижу юмора, читай вслух.

Барух, давясь от смеха, зачитал свои "заповеди":

1          "Этика в работе"

2          "Порядок и чистота"

3          "Откровенность и прямота"

4          "Точность и ответственность"

5          "Скромность"

6          "Готовность исправлять недостатки"

7          "Уважение законов и стандартов"

8          "Уважение чужих прав"

9          "Любовь к работе"

10        "Экономия средств"

– И что с этим bullshitbingo[70] дальше делать?

– Проведи собрание коллектива, зачитай, напиши протокол, разошли начальству, а на какой–нибудь праздник, лучше всего на Песах, вылезай на трибуну и читай всей фирме. Одновременно закажи красиво оформить в рамочке экземпляров так... двадцать – один оставь себе и повесь в офисе, а штук пять раздай высокому начальству, да своего не забудь.

– Смеяться будут.

– Не будут, вот увидишь, а скажут: "Как мы, дураки, сами не догадались". Потом к тебе будет паломничество: выпрашивать рамочки для украшения кабинетов.

Керен была абсолютно права по всем пунктам, вплоть до паломничества – с тех пор Баруха оставили в покое, а его Десять Заповедей висели даже в вестибюле и в столовой. "Правильная девочка" была всегда логична и последовательна, она никогда не теряла голову, вот и сейчас это ее демонстративно равнодушное "ОК" прозвучало предупреждением: "Как скажешь, но берегись, я не верю ни одному твоему слову".

А как заставить ее поверить в очевидное, Барух не знал. Более того, Барух больше не знал, что для него самого являлось очевидным, а что нет. Неделю назад очевидным было одно, и он ничего не понял ни в фильме, ни в рассказе Энни Пру, а через неделю, такую длинную неделю, он начал что–то понимать в своей жизни. Фильм ворвался в его сознание, вытащил на поверхность его прошлое, запрятанное глубоко внутри, заставил задуматься над тем, что было и чего не было, и теперь ему казалось, что это "чего не было" – непростительное упущение, что он, сознательно или нет, лишил себя какой–то очень важной составляющей жизни.

Он привык быть ведомым, но в то же время слишком болезненно воспринимал ограничения собственной свободы. Ему всегда нравилось, что женщины проявляли инициативу и оказывались в его постели – к тому не надо было прикладывать никаких усилий – но  когда их устремления продвигались дальше, мгновенно срабатывал защитный механизм. Этот механизм срабатывал не только с женщинами; школа, армия, университет, работа не оставили ему друзей: так, приятели, знакомые, которых не обнимешь при встрече хлопаньем по спине и возгласом "сукин ты сын", так, кивок, слабое пожатие руки. Он завидовал Эннису и Джеку:

«They seized each other by the shoulders, hugged mightily, squeezing the breath out of each other, saying, son of bitch, son of a bitch, then, and easily as the right key turns the lock trembles, their mouths came together and hard…»[71]

Ему всегда легче было найти общий язык с женщинами: через мужчин ты узнаешь, каков мир, а через женщин – что он такое. Он был житель Марса среди подданных Венеры, но Марс есть Марс, и он властно требовал с него свою запоздалую дань.

«Widewater».

Пожалуй, трудно выразить иначе так же коротко и объемно то, что происходило между ним и Керен. Мгновенно улетучилась называемая доверием эфирная субстанция, по которой распространяются волны. Ее место заполнил вакуум, и эту перемену сразу же почувствовали девчонки. Они с Керен никогда не высекали свои подписи под скрижалями, не предъявляли претензий, не выставляли счетов, два взрослых человека, посчитавших (просчитавших?), что им будет хорошо (нормально? удовлетворительно?) друг с другом. Прошлое было отрезано, отсечено, неудачные опыты и проделки молодости остались за скобками. Опять эти скобки, за которые (в которые), как сор из избы – в чулан, выметается (заметается) весь отложившийся за жизнь мусор и изгоняются (загоняются) бесы. Дверь в чулан намертво прихвачена огромными гвоздями, и горе, если бесенок пролезет через случайную щель в подточенной жучком треснувшей древесине. Подразумевалось между ними отсутствие фальши и вранья и уважение чужих границ: не хочешь – не говори, никто за язык не тянет, но уж если открыл рот, то как при аресте, все сказанное может быть использовано против тебя. Вроде все, как всегда: тот же дом, та же жена, те же дети, те же дикторы лопочут по телевизору все о том же – ан нет, чужой среди своих...

Керен с самого начала приложила немало усилий, чтобы построить их замок, да хоть взять тот же секс. Она не избегала его почти до конца беременности. Месяца за два до родов, она опустила на него свой большой живот, они оба охватили его руками и попытались двигаться в унисон, но вмешалась Михалька – забарабанила изнутри ножками. Керен тяжело поднялась и прилегла набок, а Барух прижался к ней сзади, нежно поглаживая ее живот рукой, пока дитя не успокоилось. А потом он вошел в нее, медленно и аккуратно, без резких движений.

– Ей нравится, – со смехом сказала Керен.

Так они и двигались, медленно и осторожно, пока Керен не достигла оргазма.

– Ей понравилось, я чувствую, – улыбаясь Керен обернулась к нему, – надеюсь, что это не сделает ее проституткой.

Они оба не обладали выдающейся внешностью, но девчонки удались на славу. В шестилетней Майке уже угадывалась будущая красота, а Михаль в свои девять привлекала отнюдь не детские взгляды. Баруху даже пришлось убрать из кабинета семейное фото, сделанное на пляже, слишком откровенно заглядывались на него мужички–сотрудники. Трудно заставить себя не думать постоянно о девочках, некая тревога за них всегда присутствовала. Самое сложное – отпустить их от себя, все время казалось, что их на каждом углу подстерегает опасность. Они с Керен очень много говорили об этом, и постепенно научились преодолевать свои страхи. Особенно трудно пришлось старику Баруху: убедил ли он себя, что ему на пятом десятке нравится игра в дочки–матери, или он просто таким образом удерживает девочек возле собя.

В последнее время, правда, совместные игры совсем прекратились, Михаль проводила почти все свободное время вне дома, в основном с подругами, но иногда и с мальчишками. Барух поначалу ревновал, но потом он как–то поймал взгляд, с которым ее сверстник смотрел на нее. В нем читался не просто просто мальчишеский интерес к красивой девочке: так подданные Британской Империи смотрят на свою Королеву – с преклонением, обожанием, готовностью сорваться с места и достать с неба Луну, пожертвовать всем, что у тебя есть только за одно случайно брошенное слово, которое само по себе – монаршая милость. Какое там "не водятся" – ни Михаль, ни Майке это никак не грозило. Приходилось держать ухо востро и быть всегда начеку, чтобы королевские замашки не проникли в семью, но здесь Керен принадлежала ведущая роль укротительницы тигров. Как только она заметила, что Михаль стала уделять слишком много внимания своей внешности, она стала называть ее исключительно красавицей, и не всегда было понятно, когда в шутку, а когда всерьез. Интересное решение, но подействовало, главное, что Михаль на Керен не обиделась. Керен все–таки потрясающе умела держать девчонок в рамках.

Барух прекрасно знал, что никакого выяснения отношений не будет. Керен всего лишь выразила ему свое презрение, бросив: "ОК" и "Конь звонил дважды", но и этого оказалось достаточно. Он почувствовал, что их отношения, которые строились десять лет и казались такими прочными, на самом деле построены на песке, и достаточно малейшего движения почвы, чтобы все рухнуло. Неужели, подумал он, десять лет жизни можно вот так легко бросить на весы из–за полной ерунды, всего лишь из–за какого–то фильма. Или это еще раз доказывает, насколько велик этот фильм и этот рассказ "Горбатая гора", если он мощью своего воздействия может разрушить все то, что фальшиво и непрочно. А если действительно мужчины – с Марса, а женщины – с Венеры, то, может быть, всем надо мирно вернуться на свои планеты и жить исключительно там? Может быть, так будет лучше?

*  *  *

Барух поймал себя на том, что он "не находится". Он сидел за столом во время ужина и в салоне перед телевизором, путался под ногами во время вечерней суеты отхода ко сну, но его мысли витали слишком далеко, чтобы обращать внимание на какие–то мелочи, да и вообще на что–либо. Они лежали с Керен под одним одеялом, она уже еле слышно посапывала, отвернувшись, а он снова ворочался без сна, пытаясь понять что–то о себе, о Керен, об их отношениях, о прожитой вместе жизни.

Пришло на ум, что после всех этих лет семейной жизни он все–таки одинок, и рядом с ним чужая женщина, что каков бы ни был резон, их отношения, однажды принятые ими обоими по молчаливому согласию, не выдерживают испытания даже малейшим знаком вопроса. Чем он мог похвастаться: скучное детство, случайный брак, надоевшая работа, да и та в любой момент может кончиться, и что тогда? Классическая троица кризиса среднего возраста. Сеансы у психолога и прозак.

Баруху со своей стороны, нечего было скрывать, даже смешно. Ну, хорошо... ну, фильм... ну, заставил он его задуматься... но он ведь он, Барух, ни сделал ничего, что могло бы оскорбить Керен. Не пошел же он, в самом деле, налево, не переспал же он ни с бабой, ни с мужиком, хотя непонятно, что больше бы ее задело: с бабой или с мужиком. Вообще как–то так получилось, что он никогда не спал одновременно с двумя, ни до Керен, ни после. "После Керен?" – поймал он себя на мысли. Он уже думает: "После Керен?"

Он не мог представить себя с мужиком. Все–таки, Санька – это было другое, дружба двух мальчишек, плохо вписывающихся в советскую школьную действительность. Англичанка и балерина. Для него, Борьки, это был давно забытый эпизод – не кулак, так жопа. Как смачно по–тюремному шутили в школе подростки: "лучше нет влагалища, чем очко товарища".

А Рон Залкин – совсем другая статья, с Роном и его семьей он провел, пожалуй, лучшие годы своей жизни. После Рона у него вообще не было друзей, только быстро меняющиеся восточные девицы из университета, липнущие к ашкеназскому парню.

Барух тяжело вздохнул. Он не слишком задумался, когда предложил Керен руку и сердце. Что реально их связывало? Дети? Секс? Вилла в Раанане, оплаченная его маман? Насколько они были семьей? Барух потерял всякую ориентацию. Он как никогда остро ощутил свое одиночество в этом мире, как Эннис дел Мар. Родители никогда не были ему близки, с Санькой они расстались в одночасье, как расстались потом с Роном. Наташка метеором пронеслась по его небосводу – вспышка... неясное воспоминание, а Лора, восхитительная Лора, оставила занозу на всю жизнь. Невзрачная рыжая толстенькая Лора была для него Статуей Свободы, падением совковых оков, освобождением от гнета подростковых комплексов.

Магия имени...

Керен? Карина? "Что в имени тебе моем..."

Карен Магнуссен... Как жаль, что в ливанской неразберихе восемьдесят второго потерялась ее фотография.

Когда ему с большим трудом удалось достать билет из Торонто в Тель–Авив, активные действия в Ливане уже практически кончились.

Он тогда сбежал в Ванкувер – приехал в Торонто к родителям, а через три дня сбежал, не выдержал постоянного нахождения с предками в одной квартире. "Канюки" – местная хоккейная команда, никогда особо не блиставшая, вдруг хорошо заиграла в сезоне 81–82, заняв второе место в своей зоне, а потом, как никогда прежде, достойно держалась против фаворитов кубка Стэнли.

Он долго ходил на стадионе вокруг сувенирного киоска, увешанного меморабилией "Канюков", не найдя ничего о Карен Магнуссен. Он спросил о ней у старого киоскера, у которого засветились глаза и сильнее задрожали руки.

– Вы откуда? – спросил он, услышав Борькин акцент, и удивился, что в Израиле знают о Карен Магнуссен.

– Вообще–то, я из России, – сознался Борька, – я видел ее серебряную программу в Саппоро, и потом в Калгари, когда повторилась та же история. В России тоже все передавали. Зато в Братиславе она получила, наконец, золото.

– Калгари! Я был тогда в Калгари! – старичок еще более оживился. – Вы себе не представляете, как трудно было достать билет на произвольную программу, а о показательных выступлениях я мог только мечтать – все было давно распродано, даже мои связи не помогли, а я все–таки почти всю жизнь при стадионе. Как вы думаете, почему первое место так упорно отдавали Шубе?

– У вас есть фотография Карен?

– Здесь? Ну что вы! Кто помнит сегодня про Карен, у канадцев короткая память. Так вы прилетели в Канаду из–за Карен?

– Нет–нет, у меня в Торонто родители, но из Торонто я прилетел посмотреть Ванкувер... может быть, из–за Карен.

– Пойдемте, я дам вам ее фото, у меня есть, раз уж вы прилетели издалека, я не могу вас разочаровать. – Старичок начал закрывать киоск, заталкивать внутрь стенды с открытками.

– Оставьте, неудобно же, – запротестовал Борька, но старичок был непреклонен.

– Я помню ее еще маленькой девочкой, а потом она стала знаменитостью, даже написала книгу. После победы в Братиславе она ушла из большого спорта, а жаль. Кстати, меня зовут Фил, а вас?

– Б орис.

– Я живу совсем рядом, этот киоск, знаете ли, совсем перестал приносить доход, только в этом году можно отчасти поправить дела благодаря "Канюкам". А тогда Карен была королевой Ванкувера, наше захолустье, представьте, и чемпионка мира, вице–чемпионка олимпиады – одни ее фото и плакаты кормили нас весь год. Это был, наверное, самый лучший год. Нет–нет, не понимайте меня буквально, я не жалуюсь – уже объявили, что в восемьдесят шестом в Ванкувере будет "экспо", наверное, это оживит город... строительный бум уже сейчас чувствуется, и будет совсем другая жизнь. Знаете, это такое странное чувство, когда маленькая девочка с коньками через плечо покупает вот здесь у тебя жвачку, открытку, воздушный шарик, всякую дребедень, а потом вырастает и становится знаменитостью, чемпионкой мира, это... – Фил махнул рукой. – Трудно передать словами, что я тогда чувствовал. Конечно, у меня кое–что осталось с тех времен.

Когда они вошли в квартиру Фила неподалеку от стадиона "Канюков", Борька услышал два слова: Ливан и Израиль. В квартире громко вещал диктор канадского телевидения, передавая breakingnews[72] о вторжении Израиля в Ливан. Это было седьмого июня – второй день Ливанской войны. Борька мгновенно потерял интерес к Карен Магнуссен – Фил что–то рассказывал, представляя его «русским фанатом фигурного катания», его жена предлагала печенье, чай и кофе. Огромный плакат Карен Магнуссен висел на стене, и Фил долго бормотал про плакат и про автограф на нем, вытащил откуда–то альбом с черно–белыми фотографиями и стал листать его, подробно объясняя про каждый снимок, но Борька не слышал, его взор был прикован к экрану телевизора, где говорили про Ближний Восток. Он сунул в сумку цветную открытку с факсимильной подписью Карен Магнуссен, поблагодарил Фила и его жену, оставив десятидолларовую бумажку на столе, " ну не надо, что же вы, мы не бедствуем", и бросился в аэропорт, упрашивать канадцев отправить его в Торонто первым же рейсом.