Текст книги "Искусство в крови: новое дело Шерлока Холмса"

Автор книги: Бонни Макбёрд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16. Требуется ремонт

Через несколько минут в дверь робко постучали. На пороге стоял темноволосый бледный молодой человек, одетый в ливрею, плотно сложенный, с честным лицом. Ему было около тридцати, и от него исходила солидная надежность. Слуга представился как Померой. Мы вежливо поздоровались с ним, и Холмс протянул ему одну, очень дорогую туфлю, которую заранее намеренно повредил крючком для шнурования.

Померой взял туфлю в руку и внимательно осмотрел ее.

– Прискорбно, милорд, царапина глубокая. Но я попробую помочь вам.

– Ватсон, заприте дверь, – велел Холмс. – А теперь, мистер Померой, будьте добры, поставьте туфлю на пол. Мы позвали вас сюда совсем по другому делу. – Померой удивленно поднял взгляд. – Дело касается Эмиля, сына графа. Нам известно, что на Рождество вы должны были привести его в отель «Браунс», на встречу с его матерью, мисс Эммелин Ла Виктуар, которую вы, возможно, знаете под именем Шери Чериз, но встречу отменили.

– Я… я… – запинаясь и пятясь к двери, пробормотал молодой человек.

– Нам сказали, что мальчик уже какое-то время находится «в отъезде».

– Я ничего об этом не знаю, сэр! – выдавил из себя камердинер. Его голос повысился до вопля шепотом. – Прошу вас!

– Успокойтесь. Если вы ответите на наши вопросы, мы не раскроем вашу тайну. Но мы знаем, что вы имеете отношение к этому делу. Где Эмиль?

– Кто вы? – пробормотал он, заикаясь.

Холмс вздохнул.

– Меня зовут Шерлок Холмс, а это доктор Ватсон. Мы здесь, чтобы помочь вам… и Эмилю, нас прислала мадемуазель Ла Виктуар. Но попробуйте только раскрыть нас! Где сейчас мальчик?

– Эмиль? – тупо переспросил слуга. – Сэр, клянусь, я ничего не знаю.

Поведение Холмса изменилось.

– Проклятие, парень! Где ты был в прошлую среду вечером?!

– Я… я… был здесь! – Померой бросился к двери, но я встал у него на дороге, преградив путь к отступлению.

– И юная леди подтвердит это? – поинтересовался Холмс. Померой побледнел. – Да, та самая горничная со светлыми кудрями?

Ага, значит, той парочкой, о которой говорил Холмс, когда мы приехали, были Померой и эта девушка.

– Нелли! Как вы…? Прошу вас, сэр…

– Полагаю, ты был в Париже, верно? Тебе знакома эта вещь? – С этими словами Холмс достал странное приспособление, «половник с очень острым, вроде лезвия, краем», как его описала мадемуазель Ла Виктуар, и поднес его к лицу Помероя. Сухой скребок кожевника. Должно быть, он купил его в Лондоне, уже тогда планируя эту встречу.

Немного драматично, но желаемый эффект нож произвел.

Померой застонал, и его колени подогнулись. Я подхватил его и в полуобморочном состоянии усадил на стул.

– Ты угрожал мадемуазель Ла Виктуар. Почему? И что ты сделал с ее сыном?

– Я бы никогда не причинил вреда леди, – ответил слуга с глазами, полными слез. – Она… прекрасная женщина. И она любит своего мальчика. Я только хотел предупредить ее.

– Так я и думал. Почему?

– У нее сильный характер. Я боялся, что она попытается разыскать Эмиля. И если бы она так поступила… Я только хотел помочь им обоим. Она так любит его!

– Ты хотел как лучше, – сказал я, похлопывая его по плечу.

– Ватсон, пожалуйста, не вмешивайтесь! – сказал Холмс. – Это ты придумал спрятать мальчика в Лондоне? Другими словами, похитить его?

– Нет! Я бы никогда! Это была идея его матери. – Видя наше замешательство или, по крайней мере, мое, он добавил: – Леди Пеллингем. Она попросила меня помочь.

– Похоже, ты пользуешься большим доверием лорда и леди Пеллингем, – сухо заметил Холмс. – Как получилось, что тебе доверили заботиться об этом ребенке десять лет назад? Тебе же было сколько – восемнадцать или девятнадцать лет?

Померой опустил голову.

– Я спас из силка господскую собаку и выходил ее, – ответил он. Холмс не сводил с него сурового взгляда. – И еще несколько услуг. С тех пор я…

– С этим ясно. Граф или леди Пеллингем знали о твоих ежегодных визитах к настоящей матери мальчика?

Померой побледнел.

– Только его светлость, – ответил он. – Леди говорили, что поездка нужна для покупки одежды для мальчика, рождественских подарков и всякого такого.

– И она позволила, чтобы младенца, а затем и малыша, который едва научился ходить, возили в Лондон за покупками? – недоверчиво уточнил Холмс.

– Э-э… так было позже. А сначала его светлость говорил, что хочет, чтобы каждые полгода мальчика осматривал его лондонский врач.

– Гм… Но зачем прятать его сейчас? – поинтересовался я.

– Мы подходим к этому, Ватсон, – отрезал Холмс. Он повернулся к Померою: – Где ребенок?

На лице камердинера графа одна эмоция сменяла другую. Наконец он заговорил:

– В Лондоне, сэр. В безопасном месте.

– Где именно?

– У моей сестры и ее мужа.

– У Чарльза и Мериэль Иглтонов?

– Да. Но как вы…

– Нож. Кожевника. В Бермондси?

– Да.

– Почему леди Пеллингем попросила спрятать мальчика? – потребовал ответа Холмс, повышая голос.

– Тише! – прошипел я.

– Она… миледи… сказала, что здесь опасно. Мы с Нелли тоже чувствуем это.

– Какого рода опасность? Давай же, приятель, выкладывай подробности! – торопил его Холмс.

– Леди Пеллингем не говорила. А задавать ей вопросы – не мое дело, сэр.

– Безусловно. Но ты кое-что заметил. Опиши, что именно.

Помероя начало трясти. Холмс, наклонившись, стоял над ним, ожидая ответов.

– Нелли заметила первой. Эмиль, ну, в последнее время изменился. Он всегда был жизнерадостным ребенком – разговорчивым, дружелюбным. Любил читать. А в последнее время он перестал улыбаться. И он… замкнулся.

– Граф заметил эту перемену? – спросил Холмс.

– Не уверен, что заметил, сэр, – ответил молодой человек. – Ему и без того хлопот хватает…

В дверь постучали. Померой вскочил со стула, и мы все замерли.

– Милорд? – Это был дворецкий. – Камердинер графа у вас?

– Да, он здесь, – отозвался Холмс своим высоким голосом Прендергаста. – Я позвал его по поводу своих туфель. – Затем вполголоса он добавил, обращаясь к Померою: – Продолжим после обеда. О нашем разговоре никому ни слова, иначе мы выдадим тебя.

Померой тупо кивнул.

– Надеюсь, он оказался вам полезен? – донесся голос Мейсона.

Холмс махнул рукой, отпуская перепуганного камердинера. Померой вытер слезы и, судорожно вздохнув, направился к двери. Поймав его за рукав, я протянул ему испорченную туфлю. Он с благодарностью взял обувь и открыл дверь. Мейсон пристально посмотрел на Помероя.

– Успешно?

– Да, сэр, – ответил Померой. – Я смогу помочь джентльмену, сэр.

Пристально посмотрев на него, дворецкий позволил ему пройти. Сам он задержался у двери в комнату. Увидев, что мы еще не одеты к обеду, он приподнял бровь.

– Мне поручено сопровождать вас на ужин. Вам требуется помощь, чтобы одеться? Я пришлю кого-нибудь из слуг.

– Спасибо, мы справимся, – заверил я его.

– Буду ждать вас в холле. В этом доме легко заблудиться. – С этими словами дворецкий закрыл дверь в комнату.

– Проклятье! – прошептал Холмс. – После ужина надо отделаться от этого коварного дворецкого и продолжить разговор с Помероем. А теперь быстро одевайтесь, и мне надо вам кое-что показать.

– Холмс, он же ждет нас в холле!

– Не забывайте, я «парализован». И для одевания мне требуется больше времени. Но поторопитесь!

– Этот Мейсон… он приклеился к нам, – размышлял я, доставая свой вечерний костюм. – Думаете, он что-то подозревает?

– Скорее всего, нет. Белый галстук, Ватсон, другой. Он прирожденный сторожевой пес, преданный семье превыше всего. Граф уязвим в сфере приобретения предметов искусства. Я буду первым из посторонних, кому их покажут. Он просто осторожничает, вот и все.

– Догадываюсь…

– Вы можете догадываться, а я нет. Поторопитесь же. Наш «бультерьер» ждет.

Я перешел в соседнюю комнату и быстро переоделся. Но Холмс оказался быстрее, и, когда я вернулся к нему, он был одет и готов отправиться в путь. Он жестом пригласил меня взглянуть на большую развернутую на кровати бумагу, которая оказалась подробным планом особняка.

– Откуда у Майкрофта этот план? – Меня удивляла предусмотрительность братьев Холмсов. – Должно быть, в доме ваших родителей ничто нельзя было спрятать!

Холмс не потрудился ответить.

– Действительно, лабиринт, – сказал он, указывая на карту. – Ватсон, смотрите внимательно.

– Как она поможет нам сейчас? Вы не можете разгуливать по дому у всех на виду.

– Не могу, – вздохнул он. – Но вы можете.

Я принялся внимательно изучать лабиринт коридоров и странных комнат. Мы рассматривали план несколько минут, будь проклят этот Мейсон, а затем, во главе с дворецким, направились вниз, на ужин.

Глава 17. В кругу семьи

Через множество закоулков и поворотов дворецкий провел нас в роскошный обеденный зал. Старый дом не был приспособлен к передвижению в инвалидном кресле, поэтому дорога заняла некоторое время.

Когда мы прибыли на место, Мейсон повернулся ко мне и объявил:

– Я позабочусь о лорде Прендергасте, доктор. Вы можете пообедать с прислугой, или, если хотите, я пришлю ужин в вашу комнату.

Значит, он считал меня слугой! Я чувствовал, как у меня сжались челюсти.

– Мейсон, – резко сказал Холмс, – доктор – не слуга, он мой верный друг и коллега, а также имеющий награды ветеран войны. Вы предлагаете немыслимое. Он будет обедать со мной, или мы вообще не будем обедать.

Проглотив удивление, Мейсон грациозно поклонился. В конце концов, Прендергаст был бароном.

– Как пожелаете, милорд. Я сообщу графу. – Он повернулся и быстро приказал одному из слуг поставить приборы для меня.

Обеденный зал был огромным, с панелями из темного дерева и множеством картин по обеим сторонам. Стол, уставленный великолепным фарфором, хрусталем и серебром, мерцающим в свете пламени свечей, по стоимости мог сравниться с особняком средних размеров в Мейфэре[54]54
  Район в центральном Лондоне. – Примеч. пер.


[Закрыть]. Накрыто было на шесть персон.

Нас пригласили подождать в одном конце зала, где стоял стол с напитками. Слуга налил каждому из нас по бокалу хереса. Холмс обратил внимание на висевший за буфетом большой портрет, вызывающий ощущение тревоги.

– Какой восхитительный Жерико[55]55
  Жерико Жан Луи Андре Теодор (1791–1824), французский художник, крупнейший представитель европейской живописи эпохи романтизма. – Примеч. пер.


[Закрыть]! – взволнованно просипел он. – Напоминает один из портретов, написанных им в сумасшедшем доме. А именно «Портрет клептомана»!

Наливавший напитки слуга вздрогнул, быстро подошел к дворецкому и что-то сказал. Я наклонился к Холмсу и прошептал:

– Вы идете на провокацию! И с какой целью?

– Уверяю вас, все, что я сказал, – правда, – ответил он с лукавой улыбкой. – Такой портрет действительно существует!

Точно настраивая инструменты оркестра, дворецкий с орлиным взглядом ходил вокруг стола, время от времени поглядывая на нас. Вероятно, пересчитывал столовое серебро. Вот уж точно «Портрет клептомана»!

С напитками в руках, мы ждали графа.

Прошло пять минут. Вошли еще слуги и выстроились вдоль стен, обшитых темными панелями. Мрачные портреты за ними печально смотрели в зал. Толстый ковер приглушал шаги. В воздухе, словно мелкая пыль, витал дух богатства многих поколений.

Мне было любопытно встретиться с графом, но я боялся, что вечер затянется. Я подавил зевок.

Боковая дверь в обеденный зал с грохотом распахнулась. Напуганные слуги немедленно перестроились. Невысокий, но мускулистый и хорошо сложенный мужчина лет пятидесяти, с румяными щеками и открытым дружелюбным лицом, ворвался в комнату с силой небольшого шторма.

– Барон! – крикнул он. Подойдя к Холмсу, он протянул руку с широкой улыбкой, делающей его похожим на восторженного ребенка-переростка. – Добро пожаловать в нашу скромную маленькую обитель, – прогремел он и рассмеялся собственной шутке.

Американец. Без сомнения, отец леди Пеллингем.

– Мистер Стротерс, полагаю, – еле слышно произнес Холмс, с отстраненностью барона, проводившего свои дни в тишине музея. – Мне тоже очень приятно. – Он вяло пожал мужчине руку.

– Все верно, я и есть тот самый Дэниел Дж. Стротерс, из Нью-Йорка и Нью-Джерси. Друзья зовут меня Дэнни. Приехал сюда на свадьбу.

– И решили остаться? – спросил я.

– Дочь настояла. Сделала меня полезным и в этой стране. И пусть я провалюсь на этом месте, если мне здесь не нравится! Зять пытается обучить меня тонкостям жизни. Но, боюсь, эту битву он проиграет. – Холмс вежливо улыбнулся. – Я слышал, вы настоящий знаток искусства, – продолжил Стротерс. – Наверняка, сидя в этом кресле, вы находите уйму времени на учебу. Что с вами приключилось?

Холмс посмотрел на него с усталой терпимостью.

– Несчастный случай. Уже давно. Экипаж. Но я хорошо приспособился.

– С моим другом было так же. Чертовски жаль! Выходит, вас парализовало?

– Ммм, – пробормотал Холмс, отводя взгляд.

Для сглаживания острых углов при общении со Стротерсом требовалось нечто большее, чем художественное образование. Но он не вызывал у меня беспокойства: его прямой взгляд и добродушная улыбка с первых минут сделали общение непринужденным. Холмс же сразу потерял интерес к тому, кто не имел отношения к делу.

– Извините, – сказал американец, словно чувствуя, что переступил черту. Затем он повернулся ко мне. – А вы кто такой, сэр? – с усмешкой поинтересовался он. Если бы не прямолинейность американцев, в них не было бы никакого своеобразия.

Я промедлил лишь долю секунды, и Холмс быстро ответил за меня.

– Доктор Лорел, мой врач и друг.

Мы пожали друг другу руки. Рукопожатие Стротерса оказалось сильным и искренним.

– Отлично. Лорел, вы тоже эксперт по искусству? – спросил он с улыбкой.

– Вряд ли, – ответил я.

– Тогда охотник? Спортсмен? – продолжил с надеждой расспрашивать американец. Меня поразило, что в этом душном зале отец леди Пеллингем был таким же неуместным, как и я.

– Я не прочь пострелять.

– Так это ж здóрово! В поместье отличные охотничьи угодья. Как раз сегодня днем я поймал сетью трех птиц! И в такую-то погоду! Представьте себе! Завтра можем поохотиться вместе.

Дела налаживались.

Объявили некоего мистера Фредерика Бодена, и к нам присоединился крепкий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати с небольшим, чья выправка и четкий крой костюма свидетельствовали о военном прошлом.

Его красивое лицо с густыми темными бровями и усами, придававшими ему суровый вид, было привлекательным, если бы не дуэльный шрам на щеке. Мой медицинский взгляд сразу определил, что рана серьезная и давняя, но умело полностью залечена.

Ему предложили выпить, но он отказался странно высоким голосом, который совсем не вязался с мужественной внешностью.

Отъехав в сторону, Холмс втянул Стротерса в одностороннюю беседу о Жерико. Я попытался завязать разговор с другим гостем, что оказалось нелегко: его отношение к пустой болтовне было такое же, как у Холмса. Поэтому я сменил тему на армейскую, проверяя свое предположение о его военной службе. В конце концов Боден упомянул о своем участии в битве при Абу-Клеа[56]56
  Битва при Абу-Клеа (16–18 января 1885 г.) состоялась в Судане, между британским экспедиционным отрядом и силами махдистов, завершившись победой британцев. – Примеч. пер.


[Закрыть].

– О, вы были в том знаменитом каре! Замечательный подвиг! – воскликнул я. Тогда британские силы, значительно превосходившие численностью противника, одержали победу, образовав непроницаемое каре. Битва стала знаменитой; должно быть, Бодену довелось своими глазами увидеть захватывающее действие. Но и на эту тему разговорить его не удалось.

– Мы служили, когда требовалось, – холодно ответил он на мое восхищение, затем натянуто улыбнулся, словно размышляя о чем-то своем.

С Боденом что-то было не так: я чувствовал в нем нечто странное, но решил вызвать его на разговор. Он говорил с изысканным акцентом образованного человека из привилегированного общества. Уверенный, что Холмс мог бы гордиться моими выводами, я продолжил:

– Что ж тогда привело вас в Ланкашир?

Он окинул меня пристальным взглядом и, как мне показалось, усилием воли скрыл свои истинные чувства.

– Меня наняли для управления шестью фабриками графа, – ответил он.

Служащий? И все же явно высокородный. Кто он такой и почему его пригласили на обед за один стол с графом?

Как будто прочитав мои мысли, он добавил:

– В качестве одолжения графу, конечно. Моя семья владеет землей в другой части страны.

Второй сын, как я интуитивно догадался, родился в поместье, но без сопутствующего состояния. Такие люди часто проходили военную службу, становились офицерами и сохраняли свои привилегии на протяжении всей службы; по возвращении их ожидали высокопоставленные должности.

– Я так понимаю, что вы добились успеха, – заметил я. – Шелк, который производят на фабриках графа, считается лучшим в стране.

Этот комплимент был ошибкой. Его тон стал ледяным.

– Мистер Стротерс – человек с отличной деловой хваткой. С помощью его успешных стратегий я вернул интересы графа – и шелк не самый важный из них – на исходные позиции. Таким образом, граф может и дальше заниматься покровительством искусству, как его отец и дед.

– Э-э, тогда все замечательно, – пробормотал я.

– Если бы дела обстояли иначе, ни лорда Прендергаста, ни вас здесь не было бы. – Он сделал паузу, будто ожидая благодарности.

Я промолчал по поводу последнего замечания. Интересно, имел ли этот человек отношение к тем таинственным исчезновениям и смертям, связанным с шелковой фабрикой. Я выдержал несколько секунд и рискнул еще раз.

– И сколько фабрик находится под вашим управлением сейчас, мистер Боден? – спросил я.

– Нисколько. Это была всего лишь непродолжительная услуга. Теперь я местный мировой судья.

Странно. Тогда в связи с чем он находится здесь в настоящее время? Меня переполняла решимость получить ответ на этот вопрос. Может, он охотник, компаньон и друг американца, хотя их личности отличались как день и ночь. С другой стороны, в дружеских отношениях такое случается.

– Вы охотитесь, сэр? – поинтересовался я. – Это мое особое увлечение. Мистер Стротерс упомянул, что здешние леса богаты дичью.

– Да, охочусь. В некотором роде. В основном на оленей. В отличие от мистера Стротерса, меня не интересует мелкая дичь, – усмехнулся он, а затем резко отвернулся. – Я передумал, – рявкнул он одному из слуг. – Налей мне хереса.

Хотя в его словах не было ничего предосудительного, я испытал облегчение, когда наш разговор закончился. Этот человек вызывал у меня беспокойство. Не говоря ни слова, он проецировал нечто, не поддававшееся моему точному определению, некое скрытое чувство насилия.

Интересно, заметил ли это Холмс? Казалось, он с головой погрузился в оживленную беседу со Стротерсом, пытаясь объяснить какую-то деталь другого мрачного портрета, висевшего неподалеку. Но когда Боден отошел от меня, чтобы взять бокал, я заметил, что Холмс проводил его пристальным взглядом.

Прошло несколько неловких минут, мы с Боденом продолжали молча слушать лекцию Холмса по искусству, а наши хозяин и хозяйка по-прежнему не появлялись. В некоторых кругах, возможно, и принято ожидать торжественного выхода, сейчас же это граничило с бестактностью.

Наконец двери в обеденный зал широко распахнулись, и в помещении воцарилась тишина. Если бы вдруг раздался звук фанфар, он оказался бы вполне уместным. Из глубины длинного коридора к нам приближался хозяин поместья, двигаясь медленно, с заученным величием. Он был один.

Граф, высокий, хорошо сложенный мужчина, со светлыми русыми волосами и все еще удивительно красивый в свои сорок с небольшим, был одет в дорогой вечерний костюм, который одновременно и соответствовал современной моде, и в то же время напоминал о давно минувших днях. Расшитый вручную жилет дополнял фрак – шедевр лондонских портных.

Благодаря его неторопливому приближению у нас было достаточно времени для наслаждения великолепием, которое он явно надеялся продемонстрировать всем присутствующим.

В его поведении чувствовались высокомерие, некое сочетание властности, снобизма и рассеянной энергии, столь характерных для худших представителей его круга. Лицо графа выражало презрение, а неторопливые движения, казалось, были рассчитаны на то, чтобы вызывать у окружающих раздражение. А может, я просто ужасно проголодался.

Граф вошел в обеденный зал, и слуги заметно напряглись. Стротерс повернулся к зятю:

– А, вот и ты, Гарри, мой мальчик! Наконец-то еда! Давайте же садиться за стол!

– Дэниел, – с холодной вежливостью приветствовал его граф. Затем он обратился к собравшимся, глядя куда-то поверх наших голов. – Леди Пеллингем нездорова. Возможно, она присоединится к нам позже, – произнес он нараспев.

Затем, медленно повернувшись, он обратился к моему другу.

– Лорд Прендергаст. Добро пожаловать в «Клайтон»! Считаю большим удовольствием познакомиться с вами. – Граф отстраненно улыбнулся. По-видимому, так среди пэров теперь выражается энтузиазм. Он сразу же не понравился мне.

Четверо слуг подошли к столу и выдвинули наши стулья, тогда как пятый сопровождал нас к назначенным местам. Кресло Холмса подкатили на почетное место справа от графа. Бодена посадили рядом с ним, Стротерса – напротив, а меня – рядом со Стротерсом. Стул леди Пеллингем, напротив графа, остался пустым.

Граф неторопливо занял свое место за столом. Остальные, один за другим, последовали его примеру. Я колебался, не уверенный в соблюдении протокола.

– Садитесь, Лорел, или что-то не так? – пренебрежительно сказал граф. Он повернулся к Холмсу. – Мы не будем ждать леди Пеллингем. Честно говоря, зная тему, которая нас всех сегодня занимает, она может счесть разговор скучным для себя. Начнем без нее.

Махнув слугам, чтобы подавали блюда, он не отводил взгляда от Холмса.

– Я слышал, вам понравился Тициан, которого приобрел мой отец, – сказал он, и его лицо немного оживилось. – Я тоже приобрел две его работы, еще лучше, чем та.

– Лучше? – воскликнул Холмс. – Мне не терпится увидеть их! И к какому периоду они относятся?

На протяжении всего обеда разговор шел только о художественной коллекции графа и ее великолепии. Еда была роскошной и обильной – черепаховый суп, за которым последовало одно блюдо из морепродуктов, затем второе. Не было необходимости поддерживать беседу; граф и Холмс владели вниманием всех собравшихся за столом, все более оживленно обсуждая то или иное произведение искусства, прерываемые только звоном тяжелого столового серебра и бесшумными движениями слуг.

В качестве четвертого блюда подали устриц, и я взглянул на Холмса. Он испытывал отвращение к этим скользким тварям и теперь изо всех сил старался не показывать этого. Двери снова открылись, и в зал вошла леди Пеллингем.

Все взгляды обратились к ней. Одетая в темно-розовое шелковое платье по последней парижской моде, подчеркивающее ее бледность и белокурую утонченность, красотой леди соперничала с нашей клиенткой, хотя ее красота и была совершенно иного рода. Не такая крепкая, как ее отец, она была фарфоровой куклой с осиной талией и тонкими запястьями, светлыми локонами и деликатными манерами. Она поспешно прошла к столу, ненадолго задержавшись рядом с графом, чтобы негромко извиниться.

Граф смерил ее холодным взглядом, но не без некоторого беспокойства.

– Чувствуешь себя лучше? – спросил он, взяв жену за руку.

Она резко отдернула руку. Затем, чтобы скрыть неловкость, улыбнулась мужу.

– Да. Вполне хорошо, спасибо. – И она быстро прошла к своему месту у другого конца стола.

– Моя жена похожа на папоротник, – пошутил граф. – Она мало ест и питается, наверное, только воздухом.

– Она всегда была такой, – со смешком ответил ее отец. – Ешь, Аннабель, а то ветер унесет.

При этих словах щеки леди Пеллингем окрасил бледный румянец, и она повернулась с вымученной улыбкой к Холмсу. Она говорила с американским акцентом, но гораздо более слабым, чем у ее отца.

– Лорд Прендергаст. Доктор Лорел. Добро пожаловать. Прошу простить мое опоздание. Я, конечно, очень рада видеть вас. Муж много рассказывал о ваших обширных знаниях в области искусства, сэр.

Пока продолжался ужин, я заметил две вещи. Леди Пеллингем говорила мало и почти ничего не ела. Она казалась встревоженной. И муж, и отец со вниманием относились к ней, попеременно, с беспокойством, поглядывая в ее сторону или побуждая ее говорить, есть или расслабиться.

Тем не менее Холмсу удалось расспросить ее о семье. Она призналась, что ее мать умерла много лет назад. При этих словах по лицу ее отца пробежала тень скорби, но ее собственное поведение скрывало нечто более сложное. Горе и… возможно, гнев?

– Насколько я знаю, вы с графом являетесь счастливыми родителями мальчика? – спросил Холмс, видимо, желая сменить тему.

Леди Пеллингем со стуком уронила вилку.

– Он сейчас в отъезде, – сказала она, приходя в себя.

– Страдал от хронического кашля, – объяснил граф. – Аннабель устроила, чтобы он провел зиму в более теплом климате, да, дорогая?

– Хммм. От этого парень только слабее станет, – фыркнул Стротерс. – Глупость какая-то!

– Надеюсь, у него не туберкулез? – спросил я.

Граф и его жена гневно посмотрели на меня. Я допустил faux pas[57]57
  Неверный шаг, оплошность (франц.).


[Закрыть]. В этих кругах туберкулез считался болезнью бедных, и все же я знал немало титулованных страдальцев.

– Разумеется, нет, – возразила леди Пеллингем. – О нем хорошо заботились. – Вскоре, извинившись, она встала из-за стола и удалилась, предположительно, в свою комнату.

Я скорее почувствовал, чем заметил разочарование Холмса. Но внешне он продолжал вести себя так, будто ничего не случилось. К концу трапезы ему удалось убедить графа показать свою частную коллекцию, в тот же вечер, сразу после ужина, так как он едва мог дождаться.

К моему удивлению, граф согласился. Казалось, он ждал этого момента с таким же нетерпением, как и Холмс.