Текст книги "Искусство в крови: новое дело Шерлока Холмса"
Автор книги: Бонни Макбёрд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Часть седьмая. Запутанные нити
Жизнь и смерть – это одна нить, одна и та же линия, рассматриваемая с разных сторон.
Лао-цзы
Глава 23. Надвигается ужас
В поезде на Лондон было не слишком много народу, и, когда мы в ярком утреннем свете направились на юг, мне удалось отыскать место у окна в купе первого класса. Я смотрел на проплывающие мимо пейзажи; ледяные узоры на окне добавляли еще одно зимнее измерение к бескрайнему белому пространству за его пределами. Мой разум был в смятении.
Тяжелое положение нашей клиентки и ее маленького сына сильно давило на меня. Что бы ни произошло в 221Б, оно, безусловно, причинило вред, хотя кому и в какой степени, еще предстояло выяснить. Как я часто поступал в таком случае, я взял с собой медицинскую сумку.
Для решения предстоящей задачи мне понадобится каждая унция силы и сосредоточенности. Я в очередной раз приказал себе отдыхать и отдался в объятия сна. Проснулся я, когда поезд уже подходил к Юстону[61]61
Железнодорожный вокзал в Лондоне. – Примеч. пер.
[Закрыть].
Однако, пока я спал, мой друг был неутомимо активен, что стало еще одним примером его легендарной выносливости во время расследования.
Здесь я отступлю от своего обычного повествования и расскажу о действиях Шерлока Холмса в течение следующих часов в точности так, как позже он рассказал о них мне.
Проводив вас на вокзале, Ватсон, я забрал свою дорожную сумку и быстро переоделся в шотландского рабочего, рыжеволосого и бородатого. Если слухи верны и сирот эксплуатировали на ближайшей шелковой фабрике графа, мне требовались доказательства. И если они такие же дети, как те, чьи тела обнаружили и запечатлели на тех ужасных фотографиях, предоставленных нам Майкрофтом, тогда нельзя было терять ни минуты.
События, окружающие этого странного и привилегированного графа, таили в себе не одну загадку, которую предстояло разгадать. Я не мог избавиться от ощущения, что исчезновение Эмиля, пропавшие дети, украденная статуя и два недавних убийства связаны между собой. Все нити тянулись к «Клайтону», но два человека, могущих пролить свет на это дело, – леди Пеллингем и ее посредник Померой – теперь были мертвы. И пока графа не поймали с поличным при получении Ники, он оставался вне досягаемости.
Требовалось больше доказательств, больше фактов. Если наши подозрения о должностных преступлениях на фабрике верны, значит, к посторонним там должны относиться как к крайне нежелательным гостям. Однако, в качестве простоватого голодного «Билла Макферсона», отчаянно нуждавшегося в работе и согласного на свою эксплуатацию, меня охотно допустили к подаче заявления. Вскоре, с кепкой в руке и с достаточно запуганным видом, я ждал собеседования в приемной рядом с кабинетом управляющего.
Сидя на деревянной скамье в пыльной комнатушке, где полагалось ждать посетителям, я мельком разглядел богато обставленный кабинет, когда однажды его дверь открылась. Другая дверь вела в большой цех, и со своего места я отлично видел небольшую часть его разнообразного сложного оборудования.
Множество замечательных механизированных рук, прядущих, разделяющих, наматывающих и переплетающих разноцветные нити, создавало из пота мужчин и женщин, обслуживавших эти машины, роскошную ткань, которая вскоре украсит фигуры состоятельных людей по всему миру.
Но какой ценой человеческих страданий! Я содрогался, наблюдая, как рабы станков спешат кормить своих подопечных, крутить педали, толкать, тянуть, наматывать нити и, откровенно говоря, нянчиться с этими адскими устройствами со скоростью, которая утомила бы спортсмена-чемпиона. Работа требовала отупляющего повторения движений, для которого человеческий мозг никогда не был предназначен.
Мой дорогой Ватсон, я бы предпочел монотонно ходить кругами в Пентонвилльской тюрьме, чем ежедневно трудиться на этой фабрике. Стонущий рев огромного цеха просачивался в маленькое помещение, где я сидел, и от работающих машин ритмично дрожали даже доски пола.
Если детей и привлекали к работе, то с моего места их не было видно. Скорее всего, их прятали. Раньше детей заставляли работать до изнеможения, содержали на холодных чердаках и отказывали в обучении, – с ними обращались почти как с рабами. Теперь такое обращение незаконно. Дети школьного возраста могут трудиться только «неполный рабочий день», а оставшуюся часть дня должны получать школьное образование. Но здесь, в глубинке, под защитой облака неприкосновенности, которое, похоже, плотно окружало графа, возможно было все.
Мне нужно было разыскать детей, если таковые имелись, и расспросить их. Я покинул скамейку, на которой ждал приема, и направился в цех. Несколько минут меня никто не замечал, настолько служение голодным машинам поглощало все внимание мужчин и женщин.
Волосы, убранные назад под кепки или завязанные лентами, одежда, плотно облегающая руки и тело или завернутая так, чтобы предотвратить смертельное затягивание в машину или, не дай Бог, любую задержку в производстве. Несмотря на холод на улице, жар от множества тел, а также от жужжащих и щелкающих машин, делал воздух в цехе одновременно сырым и душным.
Когда я шел по центральному проходу, я видел пепельные лица этих рабов машин. Одна молодая женщина, не старше двадцати лет, бегала взад и вперед вдоль сложного станка, который разматывал скрученную нить на бобины; ее действия были вызваны необходимостью быстрой подачи следующих бобин. Один неверный шаг, и она легко могла запутаться. Пока я наблюдал, она споткнулась и, вскрикнув, быстро восстановила равновесие, а затем снова побежала к другому концу станка.
Рядом с ней трудился старик, запястья которого охватывали кожаные «браслеты»: он снова и снова вплетал нити в жужжащий ткацкий станок. Его лицо превратилось в маску боли, источником которой, без сомнения, были его руки.
Сквозь глухой рев станков прорывались случайные крики бригадира или его помощника. Постоянный шум варьировался по высоте от жужжащего звука пикколо до низкого грохота оборудования, и сложность какофонии могла потревожить любое ухо.
Этакий механический, паровой, сизифов ад.
Как вы знаете, Ватсон, я не враг технологического прогресса, как в теории, так и на практике. Вполне вероятно, что еще при нашей жизни на Бейкер-стрит появится телефон.
И, справедливости ради, не все рабочие выглядели несчастными. Некоторые справлялись с работой с отстраненной легкостью, очевидно, соответствуя как физически, так и морально выполняемым задачам. Пока я шел среди них, случилось так, что я ненадолго отвлекся.
Я, конечно, читал о жаккардовом ткацком станке, но теперь увидел сложную работу этого блестящего изобретения в подробностях. Картонные карточки размером примерно три на десять дюймов, с пробитыми в них отверстиями, сшитые нитками в длинные цепочки, одна за другой подавались в машину.
Затем каждая карта с помощью своего кода диктовала расположение нитей определенных цветов в основе и ворсе ткани, создавая узоры большой сложности. Прямо у меня на глазах формировалась богатая палитра синих и красных тонов, направляемая механической силой перфокарт.
Я ненадолго задумался над тем, что видел. Если человек использует эту технологию для создания узора, думал я, какие еще действия или процессы можно усилить такой коллекцией карточек с отверстиями в них? Можно ли разбить сложное действие или решение таким образом, чтобы написать код для его воспроизведения? Например, для решения головоломки или математической задачи, которая требует многократных повторений ежеминутно меняющихся вычислений?
Конечно, в моей работе наиболее запутанные ситуации часто распутывались за счет внимания к мельчайшим деталям и их совокупному смыслу. Но если не дедукцию, то нельзя ли с помощью неорганических материалов, приводимых в действие паром, воспроизвести индукцию? Со временем, наверное, можно было бы имитировать даже человеческие мысли и действия.
Очарованный этими идеями, я чуть не прозевал то, за чем пришел. Детский крик привлек мое внимание к одному из закоулков цеха. Там, в стороне от остальных, четверо мальчиков стояли перед рядами больших катушек, деловито занимаясь шелкокручением. Они пропускали длинные нити между бобинами, скручивая их в пригодную для переплетения форму. Один мальчик, плача, стоял в стороне, из его пальца текла кровь.
Коренастый мужчина, работавший неподалеку, повернулся к ребенку и, схватив его за порезанную руку, дернул ее вперед, осмотрел, а затем, усмехаясь, наклонился к мальчику.
– Пытаемся привлечь немного внимания и увильнуть от работы? – с едва сдерживаемым бешенством произнес он, растягивая слова. – Ничего у тебя не выйдет!
Продолжая ворчать, мужчина вытащил из кармана грязный носовой платок. К моему отвращению, он так туго обмотал им порезанный палец, что мальчик снова заплакал. Затем он толкнул ребенка к рядам катушек, где тот приземлился на пол.
– Марш работать, мелкий червяк. И сегодня ты без ужина!
Наблюдая эту отвратительную сцену, я сделал мысленную заметку, что, как только разберусь с Боденом и графом, немедленно сообщу в Лондон об условиях труда на этой фабрике.
– Ты! – раздался пронзительный крик, перекрывший грохочущий рев. – Эй, ты там, Макферсон!
Я выглянул между шумными чудовищами из дерева и металла. Управляющий и клерк, велевший мне подождать за дверью, стояли в дальнем конце прохода и указывали на меня. Я виновато пожал плечами, пытаясь выглядеть потерянным.
Взбешенный управляющий махнул рукой, из-за его спины выскочили двое здоровенных рабочих и бросились ко мне. Время для переговоров было неподходящее. Я развернулся и побежал.
В конце цеха я увидел две двери. Одна была заперта, и, когда мужчины уже приближались, я быстро открыл другую, за которой оказалась небольшая узкая лестница.
Спустившись по крутым деревянным скрипучим ступенькам, я оказался перед дверью, на этот раз запертой с моей стороны. Отодвинув засов, я заскочил внутрь, понимая, что легко могу попасть в ловушку. Но альтернатива представлялась еще менее привлекательной.
Я попал в холодную, сырую кладовую. Вдоль стен лежали огромные тюки шелка-сырца, набитого в холщовые мешки. Захлопнув за собой дверь и, подперев стулом дверную щеколду, я огляделся в поисках другого способа выбраться отсюда. В дальнем конце тускло светилось грязное окошко, и я бросился к нему, взметая клубы пыли, по узкому проходу между сложенными тюками.
Мои преследователи добрались до двери, и до меня доносились их крики и возня. Стул, державший задвижку, стучал.
Намертво закрытое окно не открывалось. Оглядевшись в поисках чего-нибудь, чем можно было бы его выбить, я с удивлением заметил маленького мальчика лет десяти или двенадцати, спрятавшегося в тени. Он сидел на куче обтрепанных одеял, с любопытством и интересом наблюдая за мной.
– Привет, – сказал он. – Можешь освободить меня?
Дверь продолжала дребезжать. Мальчик поднял тощую руку. Он был прикован наручником к кольцу в стене. Рядом с ним виднелись несколько других колец и гнезд из таких же потрепанных одеял и соломы. Из-под одного одеяла выглядывала грязная мягкая игрушка, сделанная из рваного носка.
Детей держали здесь как рабов или, по крайней мере, так казалось. Ватсон, вы знаете, я не сентиментальный человек, но это немыслимо.
Дверь снова содрогнулась, затем я услышал удаляющиеся голоса.
Ребенок таращился на меня снизу вверх.
– Я могу помочь, – смело заявил он. Копна длинных грязных каштановых волос частично скрывала его глаза.
Неважно, говорил он правду или нет, я бы не оставил его тут. Я подошел к нему, доставая маленькую отмычку из своего обычного набора.
– Ты наказан? – спросил я.
– Мы спим здесь. Но сегодня – да, наказан.
– За что? – Он не ответил. В считаные секунды я освободил его.
– Можно мне это? – спросил он, зачарованно наблюдая за моими быстрыми действиями.
Снова послышались голоса и более громкие удары. Затем дверь попробовали открыть ключами. Идиоты.
– Возможно. Позже. Тут есть другой выход?
Его ухмылка удивила меня.
– Может быть.
Треск раскалывающейся двери подсказал мне, что теперь они били чем-то тяжелым, стараясь выломать ее.
– Сейчас не время торговаться.
Мальчик молчал, не сводя с меня глаз.
– Что ты хочешь?
– Эту штуку.
– Отлично. – Я дал ему одну из своих отмычек.
– И… еще.
Дверь снова затрещала под ударами. Меня перехитрил десятилетний ребенок.
– Что?
– Возьми меня с собой, когда будешь уходить.
Я бы и так не оставил его, но кивнул, будто он выиграл. Мальчик быстро отвел меня в угол кладовой. Там он поставил на влажные камни большую коробку и, откинув грязный холст, показал грубую дыру в стене. Протискиваясь сквозь нее вслед за ним, я с трудом вылез через узкий проход наружу, в какой-то закоулок около здания фабрики.
С обоих концов он был перегорожен высокими воротами с колючей проволокой. Мальчик указал на ржавую лестницу, ведущую на крышу. Он вскарабкался наверх, словно обезьянка, и я последовал за ним.
Очевидно, он хорошо знал этот маршрут. Лед на наклонной крыше был ненадежным, но нам удалось преодолеть его, благодаря усилившемуся снегопаду, и мы оказались на краю четырехфутовой[62]62
1 фут = 30,48 см.
[Закрыть] пропасти, разделявшей наше здание и следующее. Перед нами было недавно построенное крыло фабрики.
Обернувшись, мальчик улыбнулся мне.
– Прыгнешь?
Я кивнул. Он проворно совершил прыжок с легкостью весеннего зайца и тут же оглянулся на меня.
– Уверен? – ухмыльнулся он, как бы призывая меня рискнуть.
К его большому удивлению, я легко перепрыгнул с крыши на крышу и даже с запасом места.
– Неплохо для старика, – похвалил он.
– Старость – понятие относительное, – ответил я.
Через люк в крыше мы попали в другую большую кладовую, в которой, похоже, хранилась готовая продукция. Вдоль стен стояли высокие штабеля из коробок с тканью. Здесь изоляция была лучше, и температура в помещении казалась вполне сносной для жизни.
Мы остановились, чтобы перевести дух и согреть руки, рядом с вентиляционным отверстием, из которого снизу шел поток чуть более теплого воздуха.
Мальчик жестом показал мне следовать за ним, и вскоре мы оказались в очень тесном потайном закутке за грудой коробок, в котором имелись солома, одеяла и небольшой запас продуктов.
Еще я заметил несколько книг и журналов, а также пару огарков свечей.
Но речь не шла о тайном убежище мечтательного ребенка, которому хотелось почитать и поразмышлять в одиночестве. Скорее о логове дикого животного.
Мы сидели, слушая шум и крики, доносившиеся до нас издалека.
– Здесь они нас не найдут, – сказал мальчик. Он вздохнул и вытащил из-под тряпки кусок грязного хлеба, уже покрытый с одной края зеленой плесенью. Осторожно отломив эту часть, он откусил от другой и принялся жадно жевать.
Мы смотрели друг на друга. Он протянул чистый кусок мне. Хлеб был отвратительным, но жест – трогательно щедрым.
Я взял его и улыбнулся.
– Спасибо. – Я притворился, что кусаю хлеб. Его проницательный взгляд ничего не упустил, и мальчик искоса посмотрел на меня. Я откусил по-настоящему.
– Фредди, – представился он. – Мое имя. Ты хочешь знать.
– Сирота? – поинтересовался я.
Он горько усмехнулся.
– Нет, конечно. Сейчас придет моя мама, с чаем и тортом.
«И защитит тебя от твоих мучителей», – подумал я.
– Тебя забрали сюда из приюта «Уиллоус»?
– Кому до этого дело?
Я вздохнул, обдумывая свой следующий шаг. Вдруг я заметил потрепанный, испачканный номер прошлогоднего «Рождественского Ежегодника Битона», краешек которого торчал из-под одеяла. Я сразу узнал его: именно в нем был напечатан первый из ваших – уж, простите меня, Ватсон, – довольно мрачных рассказов о наших приключениях.
– Читаешь? – спросил я.
Проследив за моим взглядом, он полностью прикрыл журнал одеялом.
– Немного, – осторожно сказал он.
– В приюте научили?
– Нет, мама. До приюта. Теперь я спрашиваю. Кто ты такой?
– Фредди, возможно, ты читал обо мне. Меня зовут Шерлок Холмс, – признался я, – и я расследую исчезновение нескольких детей с этой фабрики. Ты случайно ничего не знаешь об этом?
Помолчав, Фредди бросил взгляд туда, где был спрятан журнал. Он хотел поверить и не мог.
– Ты не Шерлок Холмс. Он не такой, как ты.
Разумеется, он был прав. Я все еще находился в образе «Билла Макферсона, разнорабочего». Я снял кепку и парик из рыжих вьющихся волос, открыв собственные темные волосы, затем удалил длинные бакенбарды и усы, и теперь сидел перед ним в своем подлинном виде. У Фредди отвисла челюсть.
– Фигасе! – изумленно выдохнул он. – Ты – это он!
Полагаю, Ватсон, у ваших рассказов есть свои преимущества.
– Так что скажешь о пропавших детях? – спросил я. – Поторопись, Фредди, пора уходить.
Как только шлюзы были открыты, Фредди оказался словоохотливым свидетелем. Исчезли трое детей, последний из которых был его близким другом. Все они попали сюда из приюта, все мальчики в возрасте от десяти до двенадцати лет.
Свидетелей самого похищения не было, за исключением первого ребенка, да и там не все ясно. Но Фредди действительно видел издалека человека, которого он описал как «очень крупного мужчину», стоящего в дверях на главном этаже фабрики. Тот человек появлялся дважды, и примерно в это же время происходили исчезновения детей. В первый раз он указал на Питера, маленького светловолосого ребенка, который исчез первым. Питера забрали прямо из цеха и буквально вынесли на улицу. А когда он заплакал от страха, ему пообещали, что дадут «конфету, если он будет вести себя тихо». Больше беднягу Питера никто не видел.
Именно тогда, Ватсон, я сделал то, о чем очень жалею, – вытащил одну из фотографий, которые принес с собой, и показал ее Фредди. Он побледнел и с проклятием отвернулся, стараясь не заплакать.
– Ты его знаешь? – спросил я.
– Это Питер, – шепотом ответил он. – Славный малыш. У тебя есть еще такие фотографии?
Мне не следовало показывать ему даже эту, Ватсон, да простит меня Бог, и я соврал, что других фотографий у меня нет. Он повернулся ко мне, внезапно придя в ярость.
– Я убью того, кто это сделал, – решительно сказал он.
– Нет, Фредди. Закон восторжествует. Я прослежу, чтобы виновные были наказаны, это я тебе обещаю, – заверил я его. – А теперь мне нужна твоя помощь. – Я снова расспросил его о «большом человеке», но Фредди не сумел описать его по-другому.
– Неужели никто не спрашивал о пропавших мальчиках? – размышлял я вслух.
– Однажды я спросил о моем друге Поли. Поэтому ты и нашел меня прикованным и запертым. Мне пригрозили: «Продолжай спрашивать, и ты следующий».
– Фредди, пора уходить. Сможешь вывести нас наружу?
Он кивнул. Я удивлялся, почему он раньше не сбежал в безопасное место.
– Мне некуда идти, мистер Холмс, – сказал он, будто отвечая на мои мысли.
– Предоставь это мне, – подбодрил я его.
Итак, мы с Фредди отправились в город. На улице стало еще холоднее. Я заметил, что плохонькая одежда мальчика почти не согревала его худое тело, поэтому мы зашли в маленький магазинчик, где я купил ему теплое пальто, шарф, шапку, варежки и носки.
Но мы не могли запросто разгуливать по городу. К этому времени, Ватсон, люди Бодена наверняка уже слышали и о моем спектакле в «Клайтоне», и о нашем визите в тюрьму. Вскоре они услышат о сбежавшем разнорабочем, который пришел устраиваться на фабрику, и свяжут концы с концами.
Прежде чем сеть вокруг меня сомкнется, мне необходимо было добраться до морга и осмотреть тело леди Пеллингем. Но что я мог сделать с мальчиком?
Именно тогда я вспомнил о визитке доктора Фило. Мы направились к небольшому уютному коттеджу на окраине города, в котором располагались и его приемная, и его дом.
Я позвонил в колокольчик. Дверь открыла впечатляющая молодая валькирия, со стянутыми в узел на затылке светлыми волосами, одетая в практичную юбку и фартук медсестры военного времени с пятнами крови. Она стояла перед нами с вопросительным взглядом.
– Ваша ситуация неотложная? – вежливо спросила она, но тоном, не терпящим легкомыслия. – Часы приема доктора закончились, и сейчас он отдыхает.
Фредди заплакал, и женщина сразу смягчилась. Энни Фило, поскольку она была женой доброго доктора, присела перед ним на корточки и заглянула ему в лицо.
– В чем дело, молодой человек? – ласково спросила она. Он протянул руку, как будто был ранен, и, пока она внимательно осматривала ее, подмигнул мне. Маленький пройдоха!
За плечом жены появился доктор Фило.
– Энни, – воскликнул он, – это же мистер Шерлок Холмс, друг доктора Ватсона. Я рассказывал тебе о нем.
Вскоре мы грелись у камина в просторной кухне семейства Фило, накормленные супом, чаем и бренди. Фредди ел, как голодный щенок, издавая чавкающие звуки, пока я взглядом не предостерег его. Но наше спокойствие длилось недолго.
Когда я спросил доктора Фило, что он обнаружил в качестве причины смерти леди Пеллингем, он ответил так:
– В «Клайтон» меня так и не вызвали, – рассказал он. – Поэтому, выдумав предлог, я отправился в морг и поинтересовался, были ли за последние сутки сообщения о смертях. Они не получали никаких тел, кроме старого фермера, который умер от переохлаждения накануне вечером. Это меня удивило, но упорствовать в расспросах было бесполезно. Тогда я отправился на кладбище и, к своему ужасу, обнаружил, что похороны состоялись всего несколько часов назад.
Никто бы не признался в этом, но я видел свежую землю на одном из участков, где был расчищен снег. Когда не вызывают ни коронера, ни гробовщика, можно предположить, что здесь ведется нечестная игра. Мистер Холмс, полагаю, они похоронили леди сегодня в три часа дня!
Получив это известие, я тут же понял, что надо действовать срочно, не думая об отдыхе. Я сказал доктору Фило и его жене, что, как только стемнеет, я отправлюсь на кладбище, выкопаю тело леди Пеллингем и доберусь до правды о ее убийстве. Спасибо, хоть не кремировали!
Доктор Фило полностью понял меня.
– Я пойду с вами, – предложил он. – Земля замерзшая, и вам будет трудно копать.
Жена опустила руку ему на плечо.
– Ты никуда не пойдешь, Гектор. Тебе нужно думать о семье, а если мистера Холмса поймают, его могут даже повесить за такое.
– Но леди! Справедливость должна восторжествовать, – воскликнул он.
– Нет, я никому не позволю сопровождать меня, – вмешался я. – И, если я не вернусь к утру, отправьте моему брату Майкрофту по этому адресу телеграмму с вот этим сообщением.
В этом месте своего повествования Холмс позволил мне вмешаться и на мое замечание ответил:
– Извините, Ватсон, я не мог ждать, когда вы вернетесь. Необходимо было сделать все немедленно и под покровом темноты. И да, это правда: если бы вы были со мной, ситуация могла бы сложиться и по-другому. Но позвольте, я закончу свой рассказ…
Я так и сделал, и Холмс продолжил.
Доктор Фило решил снабдить меня лопатой и киркой, а также непромокаемым макинтошем и ботинками. Когда Фредди задремал у камина, миссис Фило накрыла его одеялом и подошла ко мне.
– Простите меня, – сказала она, – надеюсь, вы понимаете.
– Да, понимаю. Вы беременны.
– Боже мой! – воскликнула она. – Но как вы узнали? Я еще даже Гектору не говорила!
– На столе ревень – там магний, а на подоконнике – не по сезону апельсины. Вас беспокоит по утрам тошнота, – объяснил я.
– Ну, теперь, когда вы объяснили, это очевидно! – сказала она. Как обычно, Ватсон, когда я объясняю свои методы, они кажутся тривиальными.
– Я сохраню вашу тайну, миссис Фило. В любом случае, я бы не позволил вашему мужу отправиться со мной. Это только моя работа. Но я бы очень хотел отдохнуть до темноты. У вас найдется место?
Пока Энни Фило готовила импровизированную постель на диване в кабинете, я стоял у окна и смотрел на улицу. Поднялся ветер, и началась метель. К ночи, похоже, разразится настоящая снежная буря, и я знал, что впереди меня ждет серьезное испытание в самых разных смыслах этого слова. Я беспокоился о том, справлюсь ли с мерзлой землей, и надеялся, что все получится.
