Текст книги "И было утро... Воспоминания об отце Александре Мене"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

С главным редактором я договорилась, что статьёй о Библии мы будем открывать первый номер следующего года и что надо предварить текст хотя бы полстраничкой об Александре Мене. Надо сказать, что эти шестнадцать машинописных строк дались нам (вернее, мне) очень трудно. Отец Александр всё время сокращал: мол, это нескромно, эти работы давно изданы, поэтому их не надо упоминать, и так далее. Наконец, мы пришли к окончательному варианту, при котором и он «не выпячивался» и я постаралась сказать хотя бы не меньше того, что пишут о нём на обложхах брюссельских изданий.

И как же снова было стыдно перед отцом Александром и обидно за него, когда через год (публикации его и о нём уже появились в очень многих изданиях) вышла эта статья в середине номера, от «предисловия» об авторе остались две курсивные строки, а сокращать статью надо было ради её красивого оформления!

Журнал я показывала отцу Александру в электричке. Он с интересом листал страницу за страницей. Дошёл до своей публикации, быстро пробежал столбцы, конечно, заметил, что нет текста о нём, что появились ещё сокращения, но ни словом не обмолвился. «Огромное вам спасибо», – сердечно сказал он, и журнал утонул в его портфеле. «Отец Александр, извините, что так получилось», – хотела я смягчить его невысказанное разочарование какими‑то объяснениями о непредвиденных редакцией обстоятельствах. «Что вы, что вы, очень красиво напечатано», – остановил он меня. Единственное, что немного успокаивало в тот момент – за год до этого все‑таки удалось опубликовать интервью с Александром Менем, которого знали во всём цивилизованном мире, но не уважали и не берегли в своём отечестве…

Отсчитываются часы, сутки, месяцы с тех пор, как не стало отца Александра. И когда бывает тяжко, горько и безысходно – без всякого усилия воли – я ощущаю на лбу его тёплую успокаивающую ладонь. Однажды он сказал: «Не оставляйте надежду», и у меня вырвалось: «Не убирайте ладони со лба». Отец Александр улыбнулся, задержал ладонь, а потом мягко заметил: «Как это вы хорошо так сказали?» И я прочитала ему стихотворение Окуджавы, в котором есть рефрен: «Не оставляйте надежду… не убирайте ладони со лба».

Как‑то отец Александр позвонил, когда я не могла говорить по телефону, а дочь (которую он крестил) возьми да и скажи, что мне плохо с сердцем. В следующую нашу встречу он заботливо расспрашивал, что со мной и как я себя чувствую. А когда узнал, что несколько лет назад у меня была операция на сердце, да к тому же не совсем удачная, реакция его была совершенно неожиданная: «Сколько же тогда работают те, у кого всё прошло без осложнений?! Нет, так нельзя. Пост я вам разрешаю умеренный, и в Деревню больше не приезжайте в холод и слякоть. Только летом. Если что, я сам приеду к вам». Усталый, издёрганный, измученный всеми и вся, сам далеко не крепкого здоровья, он заботился о совершенно чужом человеке. Знаю, так внимателен он был ко всем, кто хоть как‑то с ним соприкасался.

Узнав, что у меня была клиническая смерть, отец Александр стал задавать вопросы, на которые отвечать было трудно, так как под его утлом зрения я никогда над ними не задумывалась. А для него был очень важен конкретный опыт конкретного человека, побывавшего «там». Этот его «допрос» как‑то сам собой переключился на разговор о снах. Отца Александра очень заинтересовало то, что я словно «предчувствую» несчастья и неприятности, которые, к несчастью, сбываются со мной и близкими людьми.

В ночь после этого нашего разговора мне приснился сон:

По тропинке через залитое солнцем поле быстрым уверенным шагом ко мне идёт очень весёлый отец Александр, рядом с ним бежит моя собака. Мы обнимаемся (хотя въяве такого не бывало), пудель радостно прыгает на нас, хочет облизать… Иногда этот сон был немного в другом варианте: отец Александр шёл не с моей собакой, а с моей дочерью. Только во сне ей лет пять, хотя в жизни он её такой маленькой не знал…

Ранним воскресным утром в начале сентября меня разбуди ла дочь. Обычно она спит очень крепко. Дома в эти дни закан чивался ремонт, я очень уставала, плохо засыпала и, помню даже рассердилась, что она будит меня в шесть утра и не даёт услышать, о чём же говорит мне отец Александр. Тем более, что сон на этот раз был не совеем обычный.

…То ли из тумана, то ли из мелкого невидимого дождя, то ли из сереньких сумерек выходит отец Александр. Я не слышу лая собаки, приглядываюсь и вдруг вместо своего серебристого пуделя вижу беленького ягнёнка. Они идут медленно, они ещё далеко от меня, но почему‑то вижу, и его глаза и глаза овечки – невыразимо печальные. Хочу крикнуть: «Что‑то. случилось?»

Но вдруг ягнёнок превращается в мою дочь, и она уже бежит ко мне. А отец Александр, грустно глядя на меня, как при замедленной съёмке, отступает назад в светлеющую и расступающуюся пелену. Я хочу крикнуть, чтобы он подождал меня, не пропадал, но в этот момент ребёнок утыкается в мои колени, и я чувствую, что это не моя дочь – похожая, несчастная – но не моя.

Беру плачущую девочку на руки, она тяжёлая, я не могу ни бежать, ни идти, ноги словно приросли к земле, а отец Александр уже далеко, отодвигается спиной назад – лицом ко мне. Машет рукой, что‑то мне говорит, а я не слышу, но неожиданно ощущаю на лбу его успокаивающую тёплую ладонь. И вдруг понимаю, что это было… утром.

Это было утром 9 сентября 1990 года. Через несколько часов я узнала о том, чтослучилось с отцом Александром.

М. Снегурова,журналист,

Москва

Скоро у нас дома вновь зазвучал и детский смех, и детский плач – девочки, похожей на мою старшую дочь.

Победительный свет убиенного.
(Е. Завадская)

До гибели о. Александра в нашей стране, разрушившей почти все символы–образы божественного, оставался один из немногих – дорога к храму. О. Адсксандр являл собой олицетворение пути к Богу, поиска истины, направлял тех, кто ещё её не обрёл, по этой дороге к храму.

Посте трагического конца о. Александра по пути в церковь Россия утратила к этот светлый образ. Отныне каждый раз при произнесении этого образа–символа, дававшего ранее надежду обрести подлинное, видится топор и окровавленный священник.

Вспоминается заключительная сцена из фильма «Покаяние», в которой пожилая женщина спрашивает, ведёт ли эта улица к храму. Меня тогда очень насторожила прямой лживостью эта сцена – словно в предчувствии того, что произойдёт на дороге к Храму через несколько лет. Во–первых, старые люди не могут не знать, что все улицы старых городов стекаются к храму, во–вторых старуху играла актриса весьма процветавшая при Сталине. И для меня эта маленькая сцена спроецировалась на весь фильм, на духовное состояние нынешнего общества в целом. И я не поверила в такое Покаяние.

Чудовищным знаком того, что мы – вне покаяния и не преображены внутренне – убийство о. Александра на пути к Храму.

И ещё одно суждение, мысль, чувство, которые преследуют меня после его мученической смерти – для многих я знаю, такой конец о. Александра – естественное завершение избранного им крестного пути, еше один очевидный аргумент его избранности и святости. Для меня все происшедшее – леденящий ужас, помрачение света, одоление злыми силами добрых начал. Думается, что такой конец о. Александра не может и не должен служить аргументом подлинности его жизни и личности в целом. Мне кажется, что вообще Россия излишне увлечена «мученическим» аргументом причастности к истине. Поэтому хочется рассказать об о. Александре, о Саше, милом дорогом Саше то, что являло в нём, на мой взгляд, столп и утверждение истины.

Саша появился в моём доме в середине 60–х годов. В зимний воскресный вечер его привёл после совместной лыжной прогулки мой друг Г. С. Померанц. Саша был раскрасневшийся от мороза, бодрый, в вязаном, ручной работы, с оленями на груди, большом уютном свитере, с удовольствием пил горячий чай и был удивительно прост и естественен. Я все твержу, вспоминая тот далёкий зимний вечер, блоковскую строчку: «Сольвейг! Ты прибежала на лыжах ко мне…» – именно таким светлым и бодрым вошёл в круг моих друзей о. Александр.

Много раз я бывала в Пушкино, на службе – и каждый раз меня поражало, что о. Александр всегда исполняет все на самом высоком эмоциональном и духовном подъёме. В церкви я оказывалась и в будние дни, когда прихожан было совсем немного, только местные старушки, но о. Александр неизменно совершал церковную службу во всей её полноте. Восхищала красота, абсолютная законченность его ритуальных жестов, значительность и гармоничность произнесения молитвенного текста. Много раз я видела, и как он творил обряд отпевания: именно о. Александр провожал многих представителей московской интеллигенции, уходящих в последний путь.

Несколько лет подряд я бывала у о. Александра в церкви в середине апреля – в день памяти скоропостижно скончавшейся (от саркомы в 16 лет) внучки моего учителя и большого друга Е. А. Некрасовой. Я видела, как о. Александр, крестный отец Маши, и родителям, и бабушке давал силы жить, то есть понять и принять смерть любимого человека. Он мало говорил, всем своим существом разделял горе, но побывав с о. Александром вместе на панихиде, за трапезой, потихоньку нестерпимая боль начинала отступать, жизнь обретала смысл.

Сама имея детей, потом внуков, старую больную мать и много работая, я встречалась с о. Александром не очень часто, увы, чаще на похоронах. Но дружескую связь с ним чувствовала постоянно – то кто‑нибудь приносил свою работу по рекомендации Саши, то кто‑то из знакомых звонил и передавал от него привет и добрые слова… Так, он очень поддерживал (но, увы, издание ещё не состоялось) перевод книги А. Швейцера «Мистицизм Апостола Павла». Как передавал переводчик, о. Александр сказал: «Обратитесь к Жене Завадской, скажите что я рекомендую вашу работу, она сделает всё, что от неё зависит». Такая уверенность в друге – и счастье, и честь. Могу сказать, что и мне приходилось не раз почти в тех же словах говорить об о. Александре: «Иди к Саше, скажи, от меня, он непременно поможет».

Всякий, кто был рядом с о. Александром, был для меня «свой» человек, достойный доверия и открытого общения с ним. А времена те были брежневские, и все мы диссидентствовали, так что знаки «свой» или «чужой» были очень существенны. О. Александр подарил мне двух замечательных друзей – Женю Рашковского и Женю Барабанова – вместе мы составляли троицу Евгениев: дружба наша проверена, что называется, в пограничных ситуациях обысков и гонений.

Особую область моей дружбы с о. Александром составляли наши научные занятия. Включение о. Александром православия в контекст мировой религиозно–философской культуры, заставило его при написании книг углублённо заняться и Востоком. И вот, что меня поражало и радовало в этой его работе – он никогда не выспрашивал (как, увы, делают многие) поверхностные сведения, о. Александр разговаривал на специальные темы о восточных религиозных системах только после того, как сам изучил эти вопросы. Удивительные страницы написаны им о китайской религии и философии. Мне, как специалисту, хочется рассказать об этом подробнее.

В книге «У врат молчания» (Брюссель, 1971) специальный большой раздел посвящён анализу духовной жизни Китая середины первого тысячелетия до н. э. «Наши духовные искания перекликаются с исканиями высшей правды у Сократа, Будды, Конфуция и библейских пророков. Поэтому диалог Евангелия с нехристианским миром – это не только прошлое, но и нынешнее», – так о. Александр предуведомляет читателя о важности и неизбежности обращения христианства к мировой культуре.

Богослов Александр Мень как автор книг по христианству очень внимателен к дохристианским духовным исканиям. Он видел, что, например, великие китайские мыслители – Конфуций, Лао–цзы, Чжуан–цзы, Хой–нен и многие другие – «доходили до вершин веры в том, что весь мир и человек предназначены исчезнуть в глубине Божественного… это приготовление мира к Евангельской вести». Он очень чётко определял особенности пути к абсолюту восточной мысли – порой, земная жизнь заслоняет небо, или, наоборот, небо поглощает землю; но, увы, в китайской философско–религиозной культуре не было осознано соединение Неба и Земли во вселенском единстве Богочеловечества.

Хочется подчеркнуть, что в работах А. Меня раскрыта огромная ценность единой, непрерывной традиции китайской культуры, глубинное ощущение культа предков, почитание старины и старших. Эти духовные открытия, по мысли А. Меня, были несколько сужены тем, что вектор культурного сознания был ориентирован преимущественно на земные дела. Так, например, мантическая практика, основанная на «Книге перемен», связана главным образом с конкретными земными проблемами, поражает её прозаизм.

Вместе с тем, А. Мень справедливо выделяет высокую ритуальную культуру – в частности, погребальный обряд, поминальную трапезу. О. Александру представлялась чрезвычайно важной – как плодотворный человеческий опыт – жёсткая зависимость благополучия нравственного состояния общества от соблюдения духовных ритуалов и обрядов.

Однако, углубившись в конфуцианскую философию и культуру, А. Мень увидел те тенденции, которые ограничивали выход этого учения к конечной истине. По его мнению – это уход от религиозных проблем и сосредоточение на этике, осмысление природы человека вне её божественной сущности.

Отсюда, согласно Конфуцию в прочтении А. Меня, ценность человека определяется его местом и ролью в социуме. В связи с этим важно отметить, что А. Мень писал о Конфуции во время острой научной, идеологически резко окрашенной дискуссии о характере конфуцианства, как в Китае, так и в отечественном востоковедении. Думается, что научные консультации известного востоковеда, специально писавшего о Конфуции, В. Рубина, работы Е. Рашковского о А. Тойнби, осмыслявшего и конфуцианскую философию, и, может быть, в какой‑то степени, беседы со мной помогли А. Меню в своих книгах выразить понимание Конфуция на уровне современной научной мысли, выявить глубокий гуманистический смысл его учения. И это в то время, когда официальная наука клеймила «реакционного» философа, думающего якобы только об аристократии, а не о нуждах народа!

Радуюсь и горжусь, что и в этой области мой друг оказался на. высоте, поняв и почувствовав аристократизм духа, утверждаемый китайским мыслителем, а не клановые или придворные интересы. Конфуций почитается в Китае как великий учитель, которого окружали 72 верных ученика. Мудрец и сам учился всю жизнь, считал, что лишь к 70 годам обрёл некоторое понимание сути вещей. И А. Мень в своих работах (в частности в книге «Таинство, Слово и Образ») подчёркивал важность «смиренного пути ученичества».

И другой великий мыслитель древнего Китая пленил о. Александра. О Лао–цзы написаны им поистине вдохновенные страницы. Мне кажется, что такое восхищение культурой других народов, понимание важности и ценности для христианина и иной мудрости и святости, в лице о. Александра привнесло в современную православную веру новую и очень значительную интонацию. В текстах о. Александра нет и тени превосходства, причастного к истинной вере: он видит возможность черпать из источников других культур для самостроительства личности. Такая открытость всей мировой культуре всегда почиталась высшим достоинством и особенностью истинно русского человека. Мне хочется добавить: и православного тоже, и священника особенно, ибо он – открыватель путей для душ человеческих.

О Лао–цзы Александр Мень начинает рассказ так: «Лао–цзы – как бы шёпотом, на ухо всему миру, сообщает открывшуюся ему тайну: вещи – загадочны, то есть непостижимы». И далеё автор с восхищением говорит об этом мудром старце, которого до сих пор почитают как святого, основателя философии, а затем и религиозного учения – даосизма. А. Мень делает очень глубокое замечание о том, что, во–первых Лао–цзы «осмеливается» назвать скрытое единство мира «небытием», и, во–вторых скрытую мудрость древних Лао–цзы хочет сделать явной. О. Александра восхищают философские афоризмы Лао-цзы – например, такие: «покой – есть главное в движении», или «прославлять себя победой – это значит радоваться убийству людей», «справедливость появляется после утраты гуманности»…

Особое внимание о. Александра привлекает своеобразие искусства, связанного с даосизмом, прежде всего классическая китайская живопись, в которой иконой почитались не только и не столько изображения даосских богов и святых а изображения «гор и рек», «деревьев и камней», «тумана и дождя». Мы знаем, как был открыт искусству о. Александр. Строгое иконопочитание не уводило его от живого восприятия мирового искусства в целом. И я знаю, с каким восхищением он относился к монохромной китайской живописи на свитках особенно к «иконам тумана и дождя». В конфуцианстве А. Меня привлекало н утверждение особой значимости музыки, которая не только выражала гармонию мироздания, но составляла важнейшее животворное начало – и в мире, и в обществе, и в каждом человеке.

В последний раз я видела о. Александра на пасхальной неделе в доме его большого друга – известного искусствоведа Н. А. Дмитриевой. А за несколько дней до этого на похоронах И. К. Фортунатова в церкви Ильи Обыденного о. Александр отпевал и благословлял в последний путь ещё одного, истинно русского интеллигента, покинувшего этот мир.

Из церкви вышли вместе с о. Александром. Мы довольно давно не виделись (я только что вернулась из Китая), и он позвал меня немного пройтись по Гоголевскому бульвару. Саша был полон творческих планов – готовил к переизданию здесь свои «брюссельские» книги, переделывал и дополнял их, в частности, хотел расширить и разделы о китайской культуре. Нов основном, мы говорили о жизни, о друзьях и близких. Уже прощаясь, я сказала ему, что, увы, давно не исповедовалась (в Нанкине нет православного храма!) и обязательно скоро приеду к нему в Пушкино. Мы поцеловались… но на исповедь к о. Александру прийти не успела. Моим исповедником стал друг о. Александра…

В церковном служении, в частной жизни и научных трудах своих о. Александр всегда принимал и благословлял жизнь. Но при этом он был как истинный христианин – воином духа. Как спокойно и надёжно было под его защитой! Верилось, что его молитва охранит. Чудесным образом я эту защиту и благую молитву о. Александра ощущаю и теперь.

Е. Завадская,доктор философских наук,

профессор, востоковед,

Москва

Чтобы вы, открыв двери...
(И. Корб)

Так и вы, когда исполните все поведённое вам, говорите: «Мы рабы, ничего не стоящие; потому что сделали, что должны были сделать».

Лк. 17,10

Говорить и рассказывать об о. Александре очень и очень трудно, так как этого удивительного человека надо было видеть и чувствовать всем своим сердцем, которое всегда при встрече с ним наполнялось теплотой, миром, покоем и какой‑то особенной, неземной любовью ко всему окружающему.

По милости Божией наше знакомство состоялось десять лет назад, и думаю, не случайно, так как от Средней Азии до Новой Деревни более трёх тысяч километров, и в то время маленький деревенский храм при кладбище не был так хорошо известен. Но уже считался одной из особо опасных религиозных общин и тем самым привлекал усиленное внимание властей.

Когда я увидел в первый раз о. Александра, у меня возникло такое чувство, что он, окинув меня коротким взором, знал обо мне больше, чем кто‑либо, и принял в своё сердце как очень близкого человека. Нас он называл «заочные прихожане», и всегда, когда удавалось встретиться, уделял столько времени, сколько нам было необходимо, как правило, в ущерб еде, отдыху, часто по дороге к больному, в электричке.

В то время найти Новый Завет было непросто, но все мы получали его в дар от о. Александра.

Как‑то в один из приездов я взял с собой в Новую Деревню на службу одного знакомого, занимающего довольно крупный пост, и его жену. Послушав о. Александра во время исповеди и его проповедь, они меня спросили, не говорил ли я об их проблемах о. Александру, так как всё, что говорилось, воспринималось как очень личное и обращённое персонально к ним. Их это потрясло. Это потрясало всех!

И так каждый раз, бывая в храме на исповеди и проповеди, мы чувствовали не общее, а очень личное обращение, от которого все твои тревоги, сомнения, стыд о содеянном постепенно уходили из сердца, и оно наполнялось покоем и радостью.

О. Александр часто говорил: «Вы пришли в храм, оторвитесь от мира, расслабьтесь, представьте, что вы находитесь здесь на небольшом островке вечности, и тогда вы почувствуете се покой».

О. Александр очень тонко чувствовал состояние души, ему не надо было рассказывать, он, казалось, знал все сам и давал советы, которые нам были так необходимы. О. Александр никогда не делал это в категоричной, навязчивой форме. Он всегда давал возможность сделать выбор нам самим, не затрагивал нашу свободу выбора, а лишь рекомендовал с глубоким внутренним анализом проблемы.

На всю жизнь запомнился один совет о. Александра. Когда мы познакомились, моё сознание было заполнено оккультной мистикой и парапсихологией. Мне вдруг показалось, что я нашёл неограниченный источник энергии из своего прошлого, который должен продлить «молодость». Все это было рассказано о. Александру. «Понимаешь, Илья, все это очень интересно, но мы ничего об этом не знаем. Если хочешь, можешь этим заниматься, но если через некоторое время Ильи не будет (умрёт), то тогда все мы в приходе будем знать, что этим заниматься нельзя». С тех пор всегда, сталкиваясь с проблемами мистики и парапсихологии, я вспоминаю эти слова о. Александра.

Есть встречи, которые запоминаются на всю жизнь. Лет семь назад после службы, в одном из деревенских домов собралась небольшая группа прихожан поздравить о. Александра с днём рождения. За столом одна женщина спросила его: «Я вас просила причастить мою маму перед смертью, вы сказали, что придёте и не пришли. Почему?» О. Александр ответил: «Но она же не умерла». Тогда другая женщина сказала, что и с её мамой была такая же история. Я сидел рядом с о. Александром (тем, кто приезжал издалека, о. Александр старался уделить больше внимания) и тоже был удивлён. «Как же так: Вас приглашают причастить перед смертью, а Вы не приходите?»

Был ответ: «У нас, священников, есть особое чувство, и если мы чувствуем, что последний час человека ещё не пришёл, то зачем его причащать перед смертью? Он не умрёт, несмотря ни на какие заключения врачей. Вот и эти женщины – они ведь живы».

Когда в жизни происходили тревожные события, испытания и бывало сильное внутреннее беспокойство, о. Александр ласково брал под руку и говорил: «Вот видишь, мы сегодня отпевали покойника. Мы все пройдём через это. Представь на минуту себя на его месте и увидишь истинную цену всех твоих тревог и проблем».

Особое значение о. Александр придавал крещению и старался, чтобы это было настоящим праздником. В такой день он говорил крещаемому: «Это ваш день, и целиком ваш». Но крещение о. Александр проводил не механически, не только по нашему желанию. Он говорил: «Если вы хотите быстрее креститься, то пойдите в любой другой храм, и вас окрестят». Он нас готовил, и лишь когда он, с только ему свойственным чутьём, понимал, что мы готовы, проводил крещение.

О крещении мне, как очень нетерпеливому человеку, он говорил: «Представь пустыню, ты идёшь по ней, и вдруг возникает прекрасный храм с очень красивыми золотыми дверями, он весь сияет и светится. Ты подходишь к дверям, открываешь их и видишь, что за ними такая же пустыня: это была лишь лицевая стена храма с дверями. Я же хочу, чтобы вы, открыв двери, попали не снова в пустыню, а в прекрасный Божий дом». Позже и я понял, что это может быть лишь тогда, когда сердце твоё готово и открыто для принятия крошения.

Со многими, живущими в разных городах, о. Александр находился в духовном общении, и мы это постоянно ощущали, как очень высокую поддержку, как очень надёжную опору, мы всегда чувствовали его молитвы о нас.

Удивительным и глубоко духовным было общение о. Александра с монахиней Иоанной (Ю. Н.Рейтлингер), совершенно глухой, а к концу жизни и ослепшей. У м. Иоанны было расписание служб о. Александра, и всегда во время литургии она, живя в Ташкенте, была в литургическом общении со. Александром, и это ей давало огромные духовные и жизненные силы.

О. Александр всем своим существом нёс мир и покой: он мог примирять между нами непримиримых, открывать и создавать любовь между совершенно противоположными людьми. Тем не менее, до конца понять и полностью раскрыть мир о. Александра нам ещё предстоит…

…Неужели «нужна» была такаясмерть о. Александра, чтобы мы теперь, не опасаясь и не оглядываясь назад, свободно и открыто могли познавать всеего труды, всеего духовное наследие?..

И. Корб,инженер,

Ташкент