Текст книги "(Не)чистый Минск (сборник)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ануша Захаревич,Вика Маликова,Анна Осокина,Катерина Тен,Екатерина Стрингель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

– Сейчас. – Вадим схватил флягу Витька и, быстро открутив крышку, поймал успевшую ускользнуть Леру, повалил ее на покрывало и заставил пить.

– Пей! Пей! Это согреет тебя! Пей!

Возле пакета с едой лежало большое красное яблоко. Вадим заметил его случайно. Откуда оно здесь? Что-то екнуло в груди.

– Ешь, – сказал он, заставляя Леру откусить кусок яблока и надеясь, что оно сработает так, как с ним однажды. – Еще! – потребовал он, вновь заставляя пить.

«Как все-таки хорошо, что Витек забыл купить фрукты», – подумал Вадим, когда Лера успокоилась.

Когда Витек с Сашкой вернулись, Вадим сидел на покрывале с пустой флягой в руке и как-то обреченно смотрел на Минское море.

– Братан, ты че? – Витек похлопал Вадима по плечу, но тот одним движением скинул его руку.

– А чего Лерка спит? – удивленно спросила Сашка.

– Так вы ж ходите бог весть где. Сколько можно ждать? – недовольно отозвался Вадим. – Давайте уже домой, а?

– А ночь-то какая… волшебная! – прижавшись к Витьке, прошептала счастливая Сашка.

– Седая, – буркнул Вадим, погружаясь в свои мысли.

Наутро у них был разговор с Лерой. Конечно, она все забыла: и русалку, и что та ее практически утопила, а Вадим спас. И, честно говоря, слава богу. Они говорили о другом – о том, что он не любит ее и как бы ни хотел это изменить, ничего не выходит. Она, конечно, плакала.

Но глядя ей вслед, Вадим знал, что впереди у нее долгая счастливая жизнь.

Месяц спустя

Вечер выдался чудный, спокойный, без ветра. Розовые облака нашли свое отражение в воде. Вода манила Вадима сильнее, чем прежде. В последнее время он часто приходил на Комсомольское озеро. В детстве они гуляли здесь с мамой. Сейчас, немного не дойдя до спорткомплекса «Динамо», он остановился у моста, чтобы взглянуть на водопад. Там уже стояла влюбленная пара. Вадим насторожился. Уж больно знакомыми показались ему эти двое. Он перевел взгляд на рыбака, пристроившегося с удочкой чуть поодаль, и вздрогнул – это был усач. Достав изо рта сигарету, тот блеснул вампирскими зубами и помахал Вадиму.

Где-то со стороны парка залаяла собачка. Вадим поднял взгляд и увидел шпица. Он резко развернулся, чтобы уйти отсюда как можно скорее, но…

Позади него уже стояла бабуля. Та самая, из автобуса. Она держала в руке наливное яблочко.

– Я ничего есть не буду, – без предисловий заявил Вадим.

Бабуля улыбнулась и легкомысленно махнула рукой:

– Ай, и не надо. – Она сама откусила большой кусок от яблока, так что сок брызнул, и стала смачно его жевать.

Вадим оторопело смотрел на нее, не находя слов.

– Вы же память потеряете, – наконец выдавил он из себя.

– Не-а. – Она усмехнулась. – Спать буду как убитая. Мне полезно.

– Ладно. – Вадим немного расслабился, хотя воображение уже нарисовало ему картинку, что вот сейчас бабуля забудет все, а ему придется стать каким-то хранителем тайн или дозорным, патрулирующим улицы. – Хорошо. Если вы память мне оставите, то что тогда? Запугивать будете? – предположил он.

Бабуля подошла ближе к воде и оперлась о парапет.

– Да нет, – ответила она спокойно, но в глазах бесились веселые искры.

Они помолчали, слушая шум водопада. Женщина со шпицем остановилась и сделала селфи на фоне парка. Вадим понял, что сейчас сойдет с ума от вопросов, а эта старая калоша совсем ничего не собирается рассказывать.

– Тогда что? Теперь я – член какого-то тайного общества?

Бабуля рассмеялась:

– Конечно-конечно. Прям с завтрашнего дня. Медаль по почте вышлем. Ну-ну, Вадим, такой большой, а в сказки веришь.

– Я ничего не понимаю! – Вадим ненароком повысил голос. – Кто вы?

– Мы – другие, – наконец уже без лишнего юмора сказала бабуля.

– А я?

– А ты – человек.

Вадим совсем запутался:

– Просто человек?

– Ты странный человек, – уточнила бабуля. – Яблоки вот не ешь.

– Да ну вас. – Вадим махнул рукой и хотел было уйти, но шершавая ладонь коснулась его запястья.

– Чем вы занимаетесь? – не унимался Вадим, понимая, что бабуля просто так говорить не будет и хоть и держит его за руку, но молчит.

– Мы просто живем. Живем, понимаешь? И пытаемся не спалиться, – прошипела ему на ухо хозяйка шпица, оказавшись неожиданно близко. – Улыбнись моим подписчикам, – добавила она и, обняв его за плечи, сделала селфи. – У меня их почти семь тысяч.

– Нам пора, – смотав леску, сказал усач и отсалютовал Вадиму.

Влюбленные оторвались друг от друга и пошли по набережной первыми. За ними, резво помечая кусты, бежал шпиц, ведя на поводке хозяйку. Рыбак взял бабулю под руку, и они чинно двинулись той же дорогой.

– Эй, новенький. – Бабуля обернулась, видимо что-то вспомнив. – Ты только лишнего не болтай. У нас и в Новинках свой человек. – Она улыбнулась и многозначительно подмигнула ему.

Вадим пнул мелкий камешек, и тот соскользнул в воду.

– Да понял я. Буду нем как рыба.

– Ах да, о рыбах. – Она что-то достала из кармана и бросила ему. – Это тебе.

Вадим на лету поймал ключ от машины – тот самый, затонувший.

– Алена передала? – догадался он.

– Ага. – Ведьма кивнула.

Закат Вадим встречал в одиночестве. Это был хороший закат. Красивый. Такой же, как всегда. Или нет?

Нет.

Мир больше не был пустым.

Ведь если в этом мире существуют другие, быть может, и мама не умерла. Она просто живет где-то.

Ника Айкон

Ночь в театре

Легкие отказывались наполняться спертым воздухом всеми забытой гримерки.

«Дыши, Вика», – пытаясь хоть немного раскрыть грудь, балерина с громким всхлипом сглотнула смесь слез с небольшой порцией кислорода. Чтобы не упасть, Вика опиралась руками на стол. Тело накрыло истерикой и обидой, горло жгло невысказанными словами, а голову разрывало ненавистью к себе.

Маленькую комнату тряхнуло волной пронизывающего душу крика. За ним последовал режущий уши звук разбитой посуды. Вика не выдержала и наконец швырнула вазу, купленную для первого букета, но так и оставшуюся пустой с момента покупки.

Отрывисто дыша, Вика тонкими дрожащими пальцами пыталась разорвать корсет, но накопленная годами усталость не давала даже немного ослабить его. Еще один тяжелый завывающий вздох – и Вика сдалась. Опираясь обессиленными руками на стены и мебель гримерки, она обошла осколки и рухнула на старый диван. На грудь все еще давило, не давая балерине сделать ни единого крупного глотка воздуха. Девушка выгнулась в попытке отыскать завязки корсета на спине.

«Нашла!» – Вика потянула концы ленты и из последних сил начала поочередно ослаблять путы.

Наконец получилось сделать первый близкий к глубокому вдох. Руки расслабились, тело перестало трясти. Вика прикрыла глаза, пообещав себе отдохнуть всего пару минут.

Стало так тихо и мирно. Будто и не было ничего.

Не было бессонных ночей из-за ноющего от голода желудка. Не было пустой темной квартиры с бабушкиным ремонтом. Не было насмешек старших балерин, завидующих трудолюбию их младшей амбициозной коллеги.

Привычная рутина: репетиции, слезы, маленькая квартира и невыносимо длинная ночь. Вика не знала сна – она знала только боль в ногах и пустоту в сердце. Еда нужна была для того, чтобы не пить обезболивающее на голодный желудок, а когда боль затихала, можно было снова вернуться к голоданию.

Все, о чем Вика могла думать, лежа в постели, – это момент, когда она наконец выйдет на сцену в роли примы и получит заслуженные овации. Только для нее. «Сирота, любимая всеми! Самой юной примой Большого театра оперы и балета становится талантливая воспитанница дома ребенка!» – повторяла она как заведенная заголовок статьи, которую однажды мечтала прочитать о себе.

Эта мысль поднимала ее с кровати по утрам, чистила ей зубы, причесывала ее длинные ломкие волосы.

Утром, подобным этому, даже удавалось посмотреть на себя в зеркало, и тогда она видела в глубине глаз сверкающую мечту – быть самой-самой: самой талантливой, самой красивой, самой любимой. Идеальной.

Последние деньги уходили на аренду небольшого балетного зала на Кирова, так как выделенного администрацией театра времени не хватало для репетиций сольного номера. Мечтая о моменте оваций только для нее, Вика до головокружения повторяла каждый элемент хореографии. Репетиция считалась законченной только тогда, когда Вика теряла способность стоять и задыхалась, распластавшись на холодном полу.

Однажды ей все-таки удалось порепетировать с этой постановкой в одном из залов Большого. На следующий день в гримерке она нашла большой кусок «Медовика» и записку: «Поешь, пока не умерла, трудяжка». Дрожащая рука неосознанно потянулась к торту и превратила его в месиво, испачкав стол.

Резко стряхнув остатки на пол, со сморщенным лицом она прошипела:

– Что вам нужно, чтобы успокоиться?

Даже для балета Вика была необычайно худа, и коллеги не упускали шанса потешиться над ее юными тощими формами.

Издевательств не удалось избежать и после недавнего выступления.

«Да кем ты себя возомнила?! Не высовывайся, ты не одна на сцене!» – этот истошный крик примы, как и обжигающая щеку боль, казались уже сном, а не реальностью, произошедшей всего час назад. Какая-то другая Вика прикладывала столько усилий ради признания зрителями и коллегами. Та Вика умерла в момент пощечины от примы.

Неожиданный стук в дверь вырвал балерину из размышлений. Она резко вскочила и выпрямила спину, надев на лицо маску самообладания.

– Войдите!

Ручка со скрипом опустилась. Широко раскрытые глаза с чуть подрагивающими веками вцепились в открывающуюся дверь. Дыхание перехватило.

– Добрый вечер, юная дева! – В проеме возник пожилой мужчина ростом с Вику. Пуговицы его рубашки были натянуты до предела, словно вот-вот оторвутся и явят миру неприглядный круглый живот.

Мужчина держал сигару в зубах, улыбаясь при этом во весь рот.

Вика приподняла бровь и приоткрыла рот. При желании на ее лбу можно было разглядеть бегущую строку обескураженного: «Кто этот нелепый мужик?»

– Неужели ты сейчас думаешь что-то вроде «кто этот нелепый мужик?» – спросил незнакомец, толстыми пальцами выхватив сигару и театрально хмыкнув.

Взгляд Вики наконец прояснился. Сдвинув брови, она настороженно спросила:

– Вы умеете читать мысли?

По гримерке прокатился басистый прокуренный смех.

– Забавная ты, юная дева! – Он уверенно шагнул в комнату и плюхнулся на диван, потеснив стоящую балерину.

– Что вам нужно? – Вика скрестила руки, сделав шаг назад.

– Я, дорогая, директор этого места. – Он взмахнул руками и гордо кивнул круглой головой. – Пришел, чтобы обсудить твое соло!

Улыбаясь уголком рта, он довольно смотрел в искаженное недоверием лицо Вики, которое постепенно вытягивалось – в ее глазах медленно просыпалась мысль. Балерина резко хлопнула ладонями, сложив руки перед грудью.

– Подождите! – Глаза сузились, превратившись в щелки. – Вы же не какой-нибудь актер, подосланный другими балеринами?

Новый взрыв смеха врезался в невесомую балерину, обдав ее расслабляющим воздухом.

– Нет, я директор! Неужели ты никогда не видела мое фото?

Он пробежался взглядом по гримерке и, найдя телефон Вики, лежащий на столе, ткнул в него пальцем:

– Вот, посмотри в своем аппарате!

Вика повернула голову, но вместо телефона ее взгляд опустился на осколки злополучной вазы. Она резко повернулась к директору и шагнула в сторону, пытаясь прикрыть это неприглядное зрелище своим хрупким телом.

– Не нужно, – тихо проговорила она, сцепив руки за спиной.

Директор ухмыльнулся.

– Меня зовут Федор Михайлович. Хоть я почти не беседую с артистами театра, прискорбно, когда они меня не узнают.

Вика пристыженно перевела взгляд на открытую дверь и увидела фигуру, мелькнувшую в коридоре.

«Разве сейчас не поздняя ночь? В театре есть кто-то еще в такое время?»

Она вытянула шею от любопытства. Теперь ей отчетливо слышался смех, разговоры и шелест платьев в соседних гримерках.

– Ладно, проехали. – Директор вздохнул. – Вернемся к твоему соло.

Не успев снять с лица замороженную маску заинтересованности в происходящем за пределами гримерки, Вика глупо уставилась на директора. Он снова вздохнул.

– Со-ло! – отрывисто пробасил он.

Теперь все внимание балерины было приковано к директору. Она кивнула и тихонько присела рядом на диван, выжидающе сложив руки на коленях.

– Я видел выступление сегодня, и однажды мне удалось стать свидетелем репетиции твоей сольной постановки. Хочу, чтобы ты завтра ночью вышла на сцену перед особыми зрителями.

Вика подалась вперед.

– Что за особые зрители?

Директор помахал рукой, словно пытаясь прогнать надоедливую муху, и покачал головой:

– Это неважно. – Он направил указательный палец прямо на нее. – Важно, что ты будешь сольно выступать. Перед тысячью зрителей.

Пока он произносил это, его глаза превратились в согревающие душу полумесяцы. Он опустил руку и откинулся назад, снова схватив зубами сигару и напыщенно подняв голову.

Вика поерзала.

– Подождите. То есть я действительно буду выступать на сцене одна? Только я? – она положила руку на грудь.

Директор величественно кивнул. Лицо балерины озарилось радостью и предвкушением. Она начала взволнованно перебирать руками и вдруг застыла.

– А когда я, говорите, должна выступить?

– Завтра в полночь, – уверенно сообщил он. – Точнее, уже сегодня.

Он поднялся с дивана и пошарил по карманам.

– Вот, возьми, будешь по вечерам репетировать номер. – Он протянул ей ключ от балетного зала. – Каждую полночь тебе предстоит его показывать нашим особым зрителям.

Вика суетливо выхватила ключ и вернула руки на колени, крепко его сжав.

– Ну, я пошел. В костюмерной найдешь себе подходящий наряд. Если что, попроси помощи у девочек. – Он засунул руки в карманы и зашагал к выходу.

– Спасибо! – крикнула ему вдогонку балерина.

В ответ он просто помахал рукой, даже не обернувшись. С пустым выражением лица Вика рассматривала ключ в руках. Произошедшее казалось миражом, вызванным обезвоживанием.

– Ой! Какая ты худенькая! – В дверном проеме появилась напудренная дама с перьями в волосах. Шурша своим пышным платьем, она быстро подошла к Вике и мягко прихватила ее за подбородок. – Но такая симпатичная!

– Так вот как выглядит наша юная прима! – В гримерку ворвался громкий голос мужчины. Вика удивленно повернула все еще сдерживаемое напудренной дамой лицо в его сторону. За дамой стоял мужчина средних лет, а за ним – хвост любопытных незнакомых артистов, что толпились в узком проходе и тихо перешептывались, разглядывая сидящую на диване балерину. Все они были разодеты в костюмы из разных эпох: на ком-то был вычурный туалет восемнадцатого века, а на ком-то – сдержанные наряды двадцатого. Вика осторожно убрала руку напудренной дамы и неуверенно спросила:

– Простите, а вы кто?

Отовсюду послышался веселый хохот артистов.

Мужчина средних лет гордо уперся руками в бока, а напудренная дама величественно выпрямилась и положила приоткрытый веер себе на грудь.

– Мы – вечные таланты Большого! – громко продекламировала она. – И теперь ты – одна из нас, дорогая юная прима.

Улыбающиеся уголки глаз дамы напоминали лучики солнца – того самого, которое никогда не могло согреть вечно мерзнущую Вику. Отчего-то именно сейчас, ночью, не знающей света солнца, Вика наконец чувствовала тепло.

* * *

Сумбурная ночь сменилась вечерними сумерками. Почему-то Вика не могла вспомнить, что делала днем. Казалось, что как только ей удалось выпроводить последнего гостя из бесконечного потока артистов, желающих познакомиться с юной примой, сразу же наступил вечер, запланированный на репетицию соло.

Наряженная для выступления балерина сидела в гримерке, ожидая выхода на сцену ровно в полночь – ни минутой раньше, ни минутой позже. Вика на удивление не испытывала ни знакомого сосущего в желудке голода, ни боли в ногах. Она ощущала небывалую легкость и волнующее предвкушение ночи.

Из размышлений ее вырвал стук в дверь.

– Войдите!

– Ну что, юная прима, готова? – весело пропел директор, стоя в проходе с сигарой в зубах.

– Федор Михайлович, вы когда-нибудь покидаете театр?

– Дорогая, ну конечно нет! – рассмеялся директор. – Театр – это мой вечный дом.

Чуть дрожащей рукой Вика потянулась к стакану с водой.

– Волнуешься? – спросил Федор Михайлович.

Балерина кивнула. Комнату наполнил задорный смех директора.

– Знаешь, театр для нас, его работников, – дом, который покинуть так или иначе уже невозможно. У тебя будет очень много времени, чтобы понять это, – многозначительно произнес он.

Вика застыла, глядя на свою руку, замершую над стаканом. Еще одно осознание пронзило ее: на самом деле и вода ей больше не нужна, ведь жажда осталась в прошлом. Повисло молчание.

– Ну что ж. – Директор секунду неловко постоял, затем резко развернулся и громко выкрикнул: – Ни пуха ни пера!

– К черту, – прошептала Вика.

Балерина перевела взгляд на настенные часы.

23:52. Пора выходить.

Длинный, казавшийся ранее пустым и мрачным, коридор к сцене теперь был наполнен жизнью. Каждый встречающийся на пути артист весело похлопывал Вику по плечу и желал удачи. Они тоже готовились к выходу для особых зрителей, посещающих театр только ночью. Хоть Вике и не рассказали подробно, кем были те зрители, она была уверена, что это необычные люди, которые почему-то не могут попасть в театр при свете дня.

За плотным занавесом были слышны оживленные разговоры. Огромная сцена принадлежала только ей одной и оттого казалась еще больше. Порванный подол платья местами оголял длинные белые ноги, уверенно стоящие на пуантах. Она была готова к открытию портьеры.

Сотрясающий грудину оркестр запустил стройную куклу на сцене. Юная балерина слилась с воздушной тканью и струящимся белым платьем, отчего очертания бесцветного тела были еле заметны. Крупными резкими мазками писалась эта картина – сначала насыщенными белизной, а затем постепенно застывающими чистым туманом. Все полотно теперь было покрыто тонким слоем божественной дымки.

Резкий мазок вверх – ткань застыла в воздухе над балериной и вдруг рухнула, потащив за собой юную деву. Сидя на коленях, Вика взволнованно вглядывалась в темноту перед сценой.

Пауза.

Мертвая тишина.

Вздох.

На балерину посыпался дождь из роз и гвоздик.

Театр сотрясался от оглушающего шума оваций. Тьма партера рассеялась, и балерина смогла рассмотреть зрителей. Стало понятно, почему они звались особыми и не могли посещать театр днем. Перед ней сидели люди разных возрастов, одетые в наряды прошлых эпох. У некоторых отчетливо виднелись крупные клыки, а у кого-то из головы торчали рога.

Она даже увидела маленьких покрытых густыми волосами человечков и девушек с крупными птичьими крыльями. Вика могла поклясться, что у нескольких зрительниц первого ряда вместо ног были ужиные хвосты.

Как ни странно, ее это зрелище не напугало и даже не удивило. Еще в гримерке, когда ей не удалось взять стакан, Вика поняла, что она больше не та, кем была прежде. Однако юной приме стало все равно, кто теперь она, кто ее новые знакомые артисты и те особые зрители, ведь она получила то, чего так страстно, до смерти желала – аплодисменты только для нее.

* * *

Наблюдая за плачущей от счастья бледной девушкой на сцене, директор усмехнулся. Из-за кулис была видна истина постановки. Сжав сигару зубами, он развернулся и двинулся к темному выходу.

Шагая по узкому наполненному артистами коридору, Федор Михайлович раздумывал, как же все-таки печально, что в столь юном возрасте артистке уже приходится познавать театр как вечный дом души.

– Стариков, как я, убивает курение, а прекрасных молодых дев – амбиции. Хорошо, что театр принимает всех, – пробормотал он под нос и усмехнулся, вспомнив выражение лица Вики в момент оваций.

– Даже не испугалась зрителей. Какая необычная!

Поняла ли уже, что случилось с ней прошлой ночью? Скоро настанет утро, и Большой официально откроет двери для артистов, спешащих на репетиции. Они никогда не встретят ни директора, ни Вику. Потому что работают в разные смены.

Евгения Ляховец

Полуночное такси

Друг так сильно просил, что Николай сдался и согласился помочь. Сыграло и чувство долга – однажды товарищ его очень выручил, и было бы неблагодарно отказаться подменить его один раз на работе. Тем более работа непыльная – водитель такси. Да, смена ночная и придется побороться со сном, но как уверял друг, после полуночи заказов почти нет, поэтому можно подремать в машине на какой-нибудь стоянке.

К своим тридцати годам Николай не успел обзавестись семьей, и дома его никто не ждал. Вечера проходили однообразно за сериалами и компьютерными играми. Работа программистом в небольшой компании в целом устраивала, но без восторга – ни профессионального, ни материального роста она не предусматривала. Решение разнообразить свои будни подработкой таксистом далось на удивление легко.

– Смена с восьми до восьми, – вводил в курс дела друг. – Придешь в таксопарк, скажешь на входе, что от меня, я предупредил, что ты заменишь. Возьмешь свободную машину – и вперед. Музыку громко не включай, клиенты такое не любят. Ничего не говори, понял? Вообще притворись частью машины. Однажды я попросил клиентку не класть мокрый зонтик на сиденье, так мне потом жалобу накатали за нарушение личных границ и плохой сервис. – Друг закатил глаза. – Что бы они ни делали, не обращай внимания. Взял на одной остановке и довез до другой – все.

Инструкции были максимально просты, и вечером Николай пришел в таксопарк. Грузный бородатый мужчина на входе кивнул ему на ряд свободных машин и уткнулся в телефон. Новичок шагнул к первому такси, но его окликнули:

– Эй, это моя машина! – К нему, расплескивая кофе, почти бежал долговязый парень. – И эту тоже не бери, эта – Петровича, он скоро придет, – кивнул на соседнюю. – Выбирай среди тех, что в углу, они «по рукам ходят».

Николай пожал плечами и направился в дальний угол парка.

И тут увидел его.

В оранжевых лучах заходящего осеннего солнца автомобиль казался притаившимся реликтовым драконом, а не мерседесом старой модели. У Николая мурашки по рукам побежали. «Неужели на ходу?» – подумал он и направился мимо других такси именно к этой машине.

На крыше и капоте – ни пылинки, словно полировали целый день. Николай благоговейно прикоснулся к глянцевой прохладной поверхности.

Ключ призывно торчал в двери, и не было смысла мешкать.

В салоне пахло кожей, немного табаком и совсем каплю – ладаном. На зеркале заднего вида на красном шнурке висел металлический человечек вниз головой. Николай толкнул его легонько, и акробат закачался как маятник. Сиденье идеально подходило к спине и длине ног, руль удобно устроился в руках.

Странно, что никто не выбрал этот автомобиль. Он словно стоял и ждал чего-то. Или кого-то.

В предвкушении прекрасной поездки Николай завел такси и двинулся в центр Минска.

С восьми до одиннадцати вечера время пробежало незаметно. Он отвез пожилую пару на вокзал, девушку – на свидание, женщину с пакетами – в спальный район. После одиннадцати заказы затихли, и новоявленный таксист остановился у кофейни, взял себе стаканчик американо и, прислонившись к авто-раритету, смотрел на огни проспекта Независимости. Само собой вырвалось:

– Ляпота…

Ночная столица напоминала молодую девушку, которая впервые собралась в бар и надела на себя все самое блестящее и игривое, но при этом стеснялась своей свежести и красоты. Ей одновременно хотелось быть скромной и сногсшибательной, поэтому где-то переливались огни, а где-то тонули в темноте верхние этажи.

Мелькнула мысль, что телефон разрядился и поэтому не было заказов. Николай сунул голову в салон, но телефон работал, только глючил немного. Пришлось перезагрузить, после чего на экране сама по себе установилась темная тема, а по дисплею с картой города побежала непонятная рябь.

– Еще чего не хватало. Я ж тебя купил два месяца назад, – пробормотал Николай, силясь разобраться в неполадках. Светлая тема не ставилась ни в какую, и он плюнул на это дело, решив при свете дня отнести в сервис.

И тут пришло оповещение о новом вызове.

Их было двое – статный широкоплечий мужчина в длинном черном пальто и шикарная женщина в красном кожаном плаще и шляпе. О таких барышнях еще говорят: «Моей зарплаты на такую не хватит». Впрочем, от них обоих веяло роскошью. И чем-то еще, что заставило Николая выпрямить спину и невольно сглотнуть. Они были аристократически бледны, хотя такие люди полгода минимум должны жить на Бали, по мнению Николая.

Они сели у театра оперы и балета, и женщина низким голосом поинтересовалась у спутника:

– Что у нас сегодня на ужин?

Николай невольно покосился на мужчину в зеркало заднего вида и пересекся с ним взглядом. Мужчина приоткрыл рот, чтобы ответить своей прекрасной спутнице, и таксист готов поклясться, что увидел удлиненные верхние клыки. Он тут же отвел взгляд и уставился на дорогу.

«Привидится же такое! Наверное, засыпаю уже, вот и мерещится всякое!»

– А кого ты хочешь?

Николай поежился.

– Кого-то молодого и сладкого, – в тон ему низко и томно ответила женщина.

– Тогда изменим маршрут. – Пассажир подался вперед и положил обжигающе холодную руку на плечо водителю. – Остановите на Зыбицкой, моя любовь желает вкусить молодости.

Николай покосился на «любовь» и чуть не завопил, глядя на клыки в обрамлении пухлых красных губ дамы.

– У вас сигары не найдется? – задал внезапный вопрос пассажир.

– Сигары? – Николай в жизни не видел настоящих сигар, впрочем, он и обычные сигареты быстро бросил курить, когда не смог понять, в чем же их прелесть. – Нет, сигар нет.

– В смысле? – мужчина недовольно насупил брови. – Вы даже в бардачке не посмотрели.

На самом деле Николай обследовал машину еще до того, как покинул таксопарк, и бардачок был абсолютно пуст.

– Да нет там ничего, – Николай потянулся к бардачку и демонстративно открыл его.

А оттуда на него смотрела темная коробочка.

Новоявленный водитель на ощупь достал ее и, притормозив на повороте, распахнул, а там… Четыре настоящие сигары и дорогая инкрустированная газовая зажигалка. Николай был уверен, что в начале смены их в бардачке не было!

Не дождавшись предложения угоститься, пассажир сам взял из рук ошарашенного парня коробку и откинулся на сиденье. Вскоре по салону потянулся терпкий табачный аромат.

Автомобиль припарковался в начале клубной улицы, где до утра горели огни и гулял народ. Оплата прошла картой, пассажиры чопорно попрощались, и Николай спешно покинул место их высадки. За углом он остановился, вышел из машины и умылся водой, которая нашлась в бардачке.

– Просыпайся, – похлопал себя по мокрым щекам, – а то людей пугаешь. И себя, черт возьми!

У парка 50-летия Октября на переднее сиденье плюхнулась бабуля, которой на вид было лет двести. Сухонькая старушка подобрала свои цветастые юбки, втянула в салон клюку и вдруг выдала:

– Мертвечиной попахивает, – поморщила крючковатый нос.

Николаю хотелось съязвить, что и сама бабуля попахивала могильной сыростью, но он промолчал.

– Повешенный, – фыркнула она, разглядывая раскачивающуюся фигурку на зеркале заднего вида, и Николай внезапно понял, что это вовсе не акробат, а человек, подвешенный за ногу!

Бабуля оказалась очень разговорчивой, ее интересовало все: как давно он работает в такси, есть ли у него семья, где живут его родители и так далее.

Николай отвечал коротко, бабка откровенно раздражала. Она то кашляла, то шумно сморкалась в складки своей юбки, то что-то бормотала, уткнувшись в лисий полушубок, для которого было еще рано.

Чисто наудачу Николай сунул руку в бардачок, нащупал кусочек ткани и вытащил носовой платок с цветастой вышивкой, который тут же протянул сопливой старушке.

– Ой, спасибо! Какое же ты золотце! – Она рассыпалась в благодарностях и высморкалась.

В старом микрорайоне из панелек, который, впрочем, все равно был явно моложе пассажирки, на улице Плеханова бабуля поспешила выйти из машины.

– Извините, а оплата? – окликнул ее Николай.

– Ой, милок, неужто деньги возьмешь со старой бабушки? Да моей пенсии даже на жизнь не хватает! И не жаль тебе меня совсем, яхонтовый ты мой? О, я знаю! – бабка закопошилась в складках юбки и вытащила замызганный мешочек. – Я тебе травками лечебными отплачу. – Она прытко забросила его в салон. – Езжай, сынок, скатертью тебе дорожка! – и в мгновение ока скрылась в неосвещенной подворотне среди четырехэтажек.

Николай несколько раз смачно выругался.

Следующие пассажирки были гораздо милее. На Немиге в машину, весело щебеча, уселись три молоденькие девушки. «У них явно была костюмированная вечеринка», – подумал таксист. На пассажирках были длинные белые платья с растительным орнаментом, у всех троих по спине струились распущенные до пояса волосы. Одна из девушек заметила бабулин мешочек, который Николай бросил на бардачок, собираясь при случае выбросить.

– Ой, что это у вас? – Она потянулась между передними сиденьями, и Николая обдал запах утренней рыбалки – свежесть, вода и раннее утро.

– Это ваше? – Девушки переглянулись.

– Недавно старушку подвозил, она обронила, – пояснил он.

– Это надо немедленно сжечь! – заволновались красавицы. – У вас спички есть?

Девушки почему-то всполошились, и их волнение передалось ему. Николай решил попытать удачу и сунул руку в бардачок. Пальцы тут же наткнулись на коробок спичек.

Мешочек мгновенно вспыхнул, и девушка с краю ловко выбросила маленький факел в окно.

– Вы бы поаккуратнее с незнакомыми предметами, – посоветовала одна из девушек. – А хотите, мы вам погадаем?

– Да, погадаем! – загалдели барышни.

Николай хотел сказать, что он не верит во все эти дамские фантазии, но их было уже не остановить.

Они откуда-то и колоду карт достали, и уговорили его карту выбрать (сопротивляться такой тройной дозе красоты было невозможно).

– Колесница! Вам выпала колесница! – перед глазами водителя замаячила карта Таро с повозкой.

– Дорога, долгая дорога, постоянное движение вперед, – щебетали девушки. – Вы правильно выбрали работу!

Николай вспомнил свою настоящую работу с кодами и тяжело вздохнул.

У Чижовского водохранилища красавицы поблагодарили и выскочили из машины, блеснув босыми ступнями. Водитель поежился. Закаляться – это, конечно, прекрасно, но осенние ночи для этого не очень подходили, по его мнению.

Внизу, под мостом, раздался девичий смех, а затем звуки бульканья, будто кто-то решил ночью искупаться. Николай обернулся на заднее сиденье – после девушек остались мокрые следы.

Мерседес подъехал к пустой остановке, и Николай вгляделся в темноту. Никого не было. Он открыл дверь и вышел из машины. На дороге вдоль Кальварийского кладбища было абсолютно безлюдно, но маячок на телефоне указывал, что пассажир должен сесть именно здесь.

«Может, подобрал уже кто», – подумал Николай, сел в машину и выругался от неожиданности. Рядом с ним на переднем пассажирском сиденье сидела девушка. Бледная, в белом платье, с темными волосами и грустными глазами, устремленными вдаль. Через нее просвечивалась дверь. В машине резко упала температура. Николай хотел поздороваться и выдохнул облачко пара изо рта.