Текст книги "(Не)чистый Минск (сборник)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ануша Захаревич,Вика Маликова,Анна Осокина,Катерина Тен,Екатерина Стрингель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Лера встала, подошла к двери и выдохнула на стекло. Темнота подбрасывала искаженные образы и играла с сознанием Ромы. Ему казалось, что от дыхания Леры стекло вдруг покрылось белесым инеем.

На образовавшемся круге девушка вывела какой-то символ тонким пальцем. В темноте Лера казалась Роме еще более хрупкой и нереальной. Он подошел к ней со спины и тихо вдохнул запах волос. Девушка повернулась к нему и посмотрела в глаза.

– Я так ждал, – полушепотом начал Рома, – так надеялся, что снова увижу тебя.

– Стоило ли так долго ждать? – вторя его интонации, спросила Лера.

Рома как-то грустно улыбнулся. А ведь правда, стоило ли?

Осязаемая тишина вокруг них дрожала вместе с голосами. Их секрет тоже останется блуждать в густом темном воздухе тоннеля, превратившись однажды в еще одну легенду. Легенду о том, что там можно найти утерянное время и потратить на что-то более важное, если хватит смелости переступить порог смешанных реальностей.

Лера приподнялась на носочках и положила руки на плечи Ромы. Ее лицо оказалось так близко, что задорные огоньки в глазах будто осветили вагон. Дыхание коснулось губ парня, пробуждая непреодолимое желание быть еще ближе. Он подался чуть вперед, ожидая столь желанного прикосновения, но встретился с леденящей душу пустотой. В вагоне вдруг стало настолько темно, что Рома не понимал, открыты или закрыты его глаза. С неподдельным ужасом он осознал, что его руки вместо талии Леры держат пустоту.

– Что за… – севшим голосом прохрипел Рома во тьму вагона.

Выглянув наружу там, где все еще едва различался символ, что нарисовала Лера, Рома увидел размытый силуэт на рельсах. Вглядываясь в нечеткие черты, Рома уже начал думать, что он сходит с ума. Резко захотелось на поверхность, вдохнуть полные легкие осеннего воздуха и больше никогда не повторять ничего подобного.

– Лера?!

Голос не слушался, звучал тихо и хрипло, словно в вагоне постепенно заканчивался воздух. Волоски по всему телу встали дыбом. Появившийся из ниоткуда первобытный страх обвился вокруг горла липкими ледяными пальцами. Сердце понеслось галопом, и бой его как бой далеких барабанов отдавался в ушах. Надеясь, что силуэт в темноте – это работник метрополитена, Рома собрался найти способ выйти из вагона и попросить вывести его на станцию, но, развернувшись, испытал сгущающий кровь ужас.

В нос ударил запах ржавчины. Лера, растрепанная, вся в пыли и каких-то темных пятнах схватила Рому за предплечье.

– Зачем было так долго ждать?

Рома вырвался в реальность, словно из-под толщи ледяной воды. Широко распахнув глаза и дыша с надрывом, он вцепился взглядом в трясущую его за плечо дежурную по станции.

– Эй, парень, дома надо спать. Конечная, выходим.

– Что? Где я?

– Пьяный, что ли? «Уручье». Выходим. Метро тебе не ночлежка, – ворчала тучная женщина в форме, после чего себе под нос добавила: – Куда в депо смотрели? Ночевать, что ли, негде больше?

Рома бросил короткий взгляд на наручные часы.

Полпятого утра.

– Подождите, пожалуйста!

Рома схватил женщину за рукав, судя по всему, неслабо ее напугав. Та отпрянула и крепко сжала рукоять своего знака, похожего на теннисную ракетку.

– Простите, я не хотел. Со мной… Со мной была девушка. Вы ее не видели?

– Ишь ты, – зло фыркнула работница метро. – Вам отелей мало в городе? Лучше места не нашли?

– Нет-нет! Вы все неправильно поняли.

– Да без разницы мне. Не было больше никого. Бросила тебя твоя девушка, если вообще была.

Дезориентированный и растерянный Рома вышел из метро. Он еще раз посмотрел на часы, чтобы убедиться, что ничего не путает. Почти пять утра.

Если сложить воедино упорно противоречащие друг другу детали, то он провел в депо несколько часов.

Но ведь это было не так. Они с Лерой пробыли там минут тридцать до того, как… Как что? Рома безуспешно пытался вытянуть на поверхность сознания хотя бы одну мысль, способную рационально объяснить произошедшее. Все тщетно. Зацепившись за последнюю, он вынул телефон из кармана и проверил последние звонки. Он действительно звонил Лере накануне вечером. И она не отвечала.

С тяжелой головой Рома дождался ближайшего поезда и отправился обратно на «Октябрьскую» за машиной. Город встретил его проливным дождем.

Тяжелые капли шумно разбивались о городские улицы, собирались в ручьи и бежали куда-то вниз по проспекту. Добравшись до машины, Рома устало потер лицо руками. За время дороги он успел немного унять пульсирующее внутри волнение, граничащее с паникой, и тщетно пытался понять, что случилось и куда делась Лера. Но понимание ситуации не пришло ни тогда, когда он вошел в свою пустую квартиру, ни тогда, когда он смывал с себя наваждение в душе, ни тогда, когда робкое осеннее солнце поползло по полу красноватыми лучами.

Единственное более-менее логичное решение пришло к Роме, когда он допивал уже четвертую чашку кофе. Стоило съездить на малую родину и навестить Татьяну Васильевну – маму Леры. Она-то уж точно поможет связаться с дочерью, а Лера в свою очередь сможет объяснить, что случилось в депо. По крайней мере этот план казался Роме вполне реалистичным.

Всего полчаса в дороге, и вот уже новые районы сменились убогими пятиэтажками и серыми «сталинками» шестидесятых годов. Все, что спасало это унылое место на отшибе города, названное военным городком, – это практически нетронутый лес вокруг.

И то «налет» Союза проглядывался буквально в каждом здании, в каждом лице за пределами машины.

Роме не пришлось вспоминать нужный адрес. Он знал его как свой родной. Преодолев старенький дворик, Рома вошел в темный подъезд. Разума коснулись расплывчатые воспоминания о силуэте в темном вагоне. Вот только пахло далеко не жасмином и яблоком. Аверины жили на шестом этаже. Слева от лифта. Сто двадцать шестая квартира. Ноги несли Рому сами.

Несколько минут он переминался с ноги на ногу у двери, но все же взял себя в руки и нажал на кнопку звонка. За старенькой дверью в ромбик, какие были практически у всех в его детстве, раздалась звонкая птичья трель. Тишина. Может, половина девятого утра рановато для визитов? А может, наоборот? Кажется, дамы в возрасте любят проводить время в поликлиниках, особенно по утрам. В немой надежде Рома нажал на звонок еще раз. Послышалось какое-то шуршание за дверью. Глазок на мгновение потемнел, выдавая того, кто по ту сторону.

– Кто там? – раздался тихий женский голос.

– Татьяна Васильевна, это я – Рома Ковалев. Помните меня?

Несколько секунд тишины. Роме казалось, женщина копается в пыльных архивах своих воспоминаний в поисках мальчишки, которого не видела шестнадцать лет. Щелкнуло. Дверь, приоткрывшись, замерла. Татьяна Васильевна почти не изменилась.

Невысокая худощавая женщина с копной кудрявых волос. Только лишь седина стала гуще.

– Ромочка, мальчик мой, здравствуй! Проходи!

Сколько лет прошло. Какой ты красивый стал. Как хорошо, что ты решил наведаться. Проходи в кухню, будем чай пить.

Рома не был готов к настолько теплому приему и ощутил укол совести, осознав, что не купил по дороге ничего к чаю. Некрасиво как-то.

– Давай, рассказывай, как твои дела, как родители?

Татьяна Васильевна засыпала Рому вопросами о том, как он жил все эти годы, где отучился и на кого, женился ли, завел ли деток. Попутно сетовала на то, как ей одиноко живется. А на телевизоре все та же салфетка. А на ней все та же ваза. Но уже без орешков со сгущенкой. Это делало картину неправильной. Ненастоящей.

– Как повезло твоим родителям, Ромочка! Такой у них сынок умница. А мне вот все, что осталось, – это дожить свой век спокойно. Одиноко очень. Хотела котика завести, так не знамо, что завтра будет, страшно. Вдруг помру, а животинка бедная одна тут будет со мной заперта.

И тут Рома наконец понял, что его так сильно смущало в разговоре со старушкой.

– А почему вам так одиноко? Вас же Лера навещает, разве нет?

Лицо женщины вытянулось от ужаса, а голос сел, словно она резко подхватила ангину.

– Ты что, Рома? Лерочки уж тринадцатый год как нет с нами…

В голове Ромы взорвался вакуум. Что-то треснуло и осыпалось на дно души, хотя он не мог быть уверен, что правильно расслышал и понял.

– Как так? – надломленным голосом переспросил он.

Серые глаза женщины намокли от накативших воспоминаний.

– Как же ты не знаешь, вы же так дружили. Лерочка ехала ко мне в гости. После смерти отца она часто приезжала, чтобы я не была одна. Она сказала, что спускается в метро и скоро будет. А потом эти ужасные новости… Я не верила до последнего, – руки женщины начала бить мелкая дрожь, – пока не позвонили и не сказали приехать опознать. Моя девочка. Такая молодая была…

Женщина уже не могла сдерживать слезы, и те побежали по щекам, спотыкаясь о морщинки, и закапали на стол с подбородка. Рома не знал, как утешить Татьяну Васильевну, и все, что он смог придумать, – это накрыть ее руку своей в утешающем жесте.

– Я не знал, – сквозь ком в горле выдавил Рома.

– Она часто вспоминала о тебе. Ворчала, что ты совсем ее забыл. Жаловалась на папу, что он спугнул тебя словами, что не отдаст замуж, пока не получишь профессию.

Сквозь слезы Татьяна Васильевна улыбнулась воспоминаниям о дочери.

– Как же много времени я потратил впустую, – не то женщине, не то самому себе пробубнил Рома.

– Мальчик мой, – теперь Татьяна Васильевна накрыла руку Ромы своей, – что я точно усвоила за свою длинную жизнь – это то, что не существует никакого «потом». Счастливыми нужно быть сейчас. Этому меня Лерочка научила. Будущее, может, и не наступит, а обрести настоящее счастье нужно успеть. Может, в следующей жизни вы встретитесь снова, но в этой, уверена, Лерочка хотела бы, чтобы ты был счастлив. Пообещай мне?

Рома поднял взгляд на женщину. Картинка столь знакомой кухни была подернута пеленой подступивших слез, которые Рома очень сильно старался сдержать.

– Обещай. А я ей передам. Я-то всяко раньше с ней встречусь.

Татьяна Васильевна все-таки добилась от Ромы обещания обрести счастье в этой жизни, чтобы в следующей снова встретиться с Лерой и наверстать упущенное. Они еще долго сидели на кухне, которая ничуть не изменилась за все те годы, которые Рома не бывал в гостях у Авериных. Мама Леры рассказывала множество историй, вспоминала их общее детство, смеялась, плакала и снова смеялась. И все стало как будто бы легче. Нанизав воспоминания на нить своих будущих размышлений, Рома засобирался домой, пообещав, что будет навещать Татьяну Васильевну, чтобы она не скучала.

Новость о том, что Лера погибла при взрыве в метро, оказалась для Ромы слишком тяжелой, чтобы так сразу взвалить ее на себя. Он продолжал надеяться, что это просто затянувшийся ночной кошмар, хотя другой частью себя понимал, что это не так. А ведь он несколько раз в неделю проходил мимо мемориала, на котором нашел бы ее имя, если бы был внимательнее к деталям.

Рассказывать маме Леры, что он, кажется, видел призрак ее дочери в метро, Рома, конечно, не стал. Для материнского сердца это было бы слишком тяжело.

Пока Рома продолжал перебирать мысли о блуждающих по тоннелям метро душах, что потеряли свой ориентир в мире и так и остались в подземелье, чтобы рассказывать людям сказки, которые хранит земля, двери старого лифта со скрипом разъехались. В кабине стояла девушка, которой, судя по всему, тоже нужно было вниз.

– Рома? Ковалев?

Услышав свое имя, Рома поднял глаза на девушку и с удивлением узнал в ней свою одноклассницу Дашу Зинович. Когда-то они сидели за одной партой и она даже звала его погулять после школы, но в том возрасте Рома был слишком слеп, чтобы разглядеть в мире вокруг себя хоть что-то, кроме Леры. А теперь?

– Привет, – робко улыбнулся он, тихо начиная искренне верить в знаки. – Сколько лет, сколько зим.

Татьяна Блохина

Хранитель

У моей бабушки было две бархатные сумочки для театральных походов: одна – черная, расшитая бисером и пайетками, на тонкой цепочке, а вторая – синяя, с золотой ручкой. Так вот, черная сумочка была предметом моих желаний. Ах, какой она была красивой и манящей!

Бабушка жила рядом с нами, в соседнем подъезде, и я была частым ее гостем.

– Бабушка, ну покажи мне ее, ну дай подержать, пожалуйста, – просила я, складывала ладошки, трясла ими над своей головой и театрально склоняла голову в знак мольбы.

Бабушка улыбалась, медленно шла к своему шкафу, открывала скрипучую дверцу, долго перекладывала там что-то с полки на полку и наконец доставала шуршащий пакет с сумочками. Я, как коршун, выхватывала самую красивую черную и с довольным мурчанием гладила ее, открывала замочек, заглядывала в кармашки и иногда находила там мятную конфету в розовой бумажке.

– Ты ходила на балет? – удивленно и разочарованно спрашивала я бабушку, а она кивала в ответ и начинала рассказывать мне историю Жизель или Спящей красавицы. – А я? Когда я увижу балет?

Бабушка любила ходить на спектакли одна, ни подруг, ни своих взрослых детей она не брала с собой, даже дедуля сидел дома и ждал, когда она вернется. Бабушка обладала удивительной харизмой и влиянием, все происходило так, как ей было угодно. При этом она была доброй и мягкой, очень красивой и женственной: ходила на каблучках, делала высокую прическу, красила губы яркой помадой и надевала брошь-камею, которая придерживала воротничок ее блузки, и мне казалось, что именно эти броши держали ровно спину моей бабушки. Но, конечно, это было не так. Просто она была настоящей женщиной, леди.

Я тайно надеялась и ждала, когда бабушка сводит меня на балет, и всем сердцем мечтала заполучить бабушкину сумочку. Ах, какой она была желанной… Я не смела даже попросить ее в подарок, просто гладила, громко вздыхала и думала, что придет тот час, когда бабушка сама все поймет и подарит мне ее. Каждый раз, когда мы с мамой проезжали на троллейбусе мимо театра оперы и балета, она говорила мне:

– Скоро бабушка тебя с собой возьмет.

И я ждала этого с восторгом и тихой надеждой, что скоро буду смотреть на балетные па красавиц-балерин, а на моих коленях будет лежать бархатная сумочка.

И вот, когда мне было восемь лет, это случилось.

Не знаю, то ли в сознании моих родителей это был уже зрелый возраст, то ли у бабушки оказался лишний билет на мою долю, но меня принялись собирать. Так как выходного платья у меня не было, мама просто пришила ажурный воротник на мою школьную форму, начистила ботинки до блеска и заставила надеть вязаные рейтузы для красоты и здоровья. Дело было зимой, помню эти рейтузы, серые с узором «косичка» по бокам. Я спектакль не помню, а эти рейтузы в памяти до сих пор.

Когда я проходила через белые колонны театра, огромные и величественные, ощущала себя маленькой и чужой в этом великолепии. Люди шествовали мимо, важные и целеустремленные. Они точно знали, куда идут, а я не знала и искала руку бабушки, хватала ее, щупала бархатную сумочку, которую она держала за цепочку, и облегченно выдыхала.

Народу было много, перед входом собралась целая толпа. Я слегка перебирала ногами, а мое тело, укутанное в шубу с леопардовым узором и рейтузы, несла волна людей. Я не волновалась, сжимала руку бабушки и мотала головой из стороны в сторону. Бабушку тоже несла волна. На входе мы немного застряли, но кто-то сзади сказал: «Э-эх!» – я почувствовала толчок, и мы влетели, как две пробки, внутрь.

Театр внутри меня восхитил! Он оказался еще больше, чем я думала. Большой холл, много людей, билетерши с надменными взглядами и звук звонка, призывающий поспешить на свое место. Я было побежала, но бабушка сдержала мой порыв:

– Помни, что ты, девочка, будущая женщина, а значит, ходить ты должна спокойно и размеренно. Представь, что тебя все время снимает кинокамера.

Вот уж у кого следовало поучиться, но я, когда была такая уникальная возможность, все больше огрызалась и поступала совсем наоборот, как будто назло. Далее последовал мой коронный танец обезьяны, а бабушка, заливаясь краской стыда, огляделась по сторонам и быстро протянула мне свою сумочку.

Этот прием подействовал. Сумочку я обняла, принялась гладить ее с улыбкой на губах, и бабушка потянула мое расслабленное тело в сторону балконов.

Балет меня разочаровал. Я не увидела хваленых прыжков и красавиц-балерин, потому что передо мной сидел крупный лысый мужчина, который здорово закрывал мне сцену широкими плечами. Я заглядывала через его левое ухо, а потом через правое, раскачивалась как маятник. Наконец устала и перевела свое внимание на сумочку. Я гладила ее по бархатным бокам, ногтем поправляла пайетки и даже тихо запела песню. Лысый мужчина напрягся и, как мне показалось, пошевелил ушами. Я перевела взгляд на бабушку – та сидела с прикрытыми глазами, водила по воздуху пальцами в такт музыке и улыбалась.

Я опять занялась сумочкой. Интересно, что туда положила бабушка? В кармашке лежали две мятные конфеты и платок, в главном отделении – кошелек, помада и расческа. Тихонько развернула обертку конфеты и размашисто закинула ее в рот, но конфета стукнула по зубам и отскочила в сторону.

– Когда это прекратится?! – зашипел лысый дяденька.

Он трогал свой затылок, посматривал на меня через плечо, сверкал злыми глазами. Несколько раз он смерил меня взглядом, подпрыгивая на месте и цыкая языком, а я уже увидела свою конфету – она лежала прямо у него на воротнике пиджака. Как только я протянула руку, чтобы ее взять, он опять повернулся и гневно уставился на мою пятерню.

– Простите, – пролепетала я и посмотрела на бабушку.

Бабушка, все также прикрыв глаза, наслаждалась музыкой и не замечала драмы под своим носом.

Я вжалась в кресло. Лысый еще немного покрутился и успокоился. Моя рука скользнула в сумочку за второй конфетой. Неудивительно, что как только я развернула фантик, она выскользнула из пальцев и упала на пол. В этот момент музыканты замерли в паузе, и в полной тишине удар конфеты о пол показался громогласным. Лысый развернулся в мою сторону всем телом. В глазах его была ярость, губы скривились, разъехались в стороны, и я услышала мерзкий шепот:

– В предпоследний раз предупреждаю.

Я сидела в позе суслика. Шея и спина как будто приросли к креслу, и я, скосив глаза в сторону, посмотрела на бабушку. Она все так же, ничего не замечая, наслаждалась музыкой. В горле пересохло, я сжала в руках сумочку и принялась теребить ее в руках.

Первое действие балета завершилось, люди принялись подниматься, заговорили, поднялся гул. Бабушка встала и наклонилась ко мне:

– Солнышко, где моя сумочка?

Я перевела взгляд на колени и ужаснулась – сумочки не было. Я спрыгнула с кресла, залезла под сиденье, вскочила, осмотрелась по сторонам, увидела растерянное лицо бабушки, а потом спину удаляющегося лысого и метнулась за ним. Передо мной было множество спин, женских и мужских, но я видела лишь его широкие плечи, уши, лысую макушку. Я выбежала в холл, быстро пронеслась, почти скатилась по лестнице, поднялась еще по одной. Спина с ушами быстро удалялась, я прибавила ходу. Скрипнула главная и самая большая дверь театра, и он скрылся.

Я остановилась – дальше страшно. Там темно и холодно. Я стояла перед дверью и ревела, вытирая слезы ладошками.

Все, что происходило потом, я помню, как в тумане: ко мне подошла билетерша и долго ругала, потом появилась бабушка, после мы ехали в пустом троллейбусе и молчали. Я очень хотела что-то сказать, но что, я не знала и молча смотрела перед собой, изредка бросая косые взгляды на бабушку. Ее сложно было узнать, она опустила плечи, сидела сгорбившись, очки съехали на самый кончик носа, и казалось, что они вот-вот упадут.

Когда мы с бабушкой стояли перед дверью квартиры я наконец решилась заговорить.

– Я не заметила, как он украл сумочку, бабушка.

– Кто «он»? – тихо спросила она.

– Ну, этот лысый мужчина, который сидел передо мной.

Бабушка помолчала, нажала на кнопку звонка и еще тише ответила:

– Перед тобой никого не было.

Дверь отворилась, выглянула мама и весело обратилась к нам:

– Ну как вы?

Бабушка быстро попрощалась и ушла.

Меня не сильно ругали, слегка отчитали, но еще некоторое время взрослые спрашивали, как и куда я спрятала бабушкину сумочку. В лысого никто не верил.

Время шло. Бабушка отдала мне вторую сумочку, и я ее уже давно потеряла. Вторая сумка была не такой красивой и желанной, не было той магии, которая таилась в черной.

Еще через много лет бабушка умерла, но эту историю я не могла забыть. Он действительно сидел передо мной, закрывал сцену спиной, цыкал и давал предпоследнее предупреждение. Я даже слегка дотронулась до него, когда снимала конфету с воротника…

Грустное лицо бабушки, потеря любимой вещи и странное ощущение нереальности всего, что случилось в тот вечер, заставляли меня обходить здание театра. Но рано или поздно это должно было случиться.

Я приехала на встречу у фонтанов перед театром со своей знакомой. Ей было удобно только здесь быстро увидеться и передать мне что-то. Колонны театра выглядели все такими же величественными, а огромные двери – манящими. В этот солнечный летний день горожане тянулись к прохладе и тени от деревьев, и возле фонтана было много людей. Знакомая не заставила себя ждать, передала пакет с книгой, которую я ей давала много лет назад, и стремительно умчалась, а я с удивительной размеренностью и спокойствием осмотрелась по сторонам. Фонтаны то стихали, то высоко поднимали воду, которая обрушивалась вниз под одобрительные и радостные крики детей. Мамочки лениво наблюдали за ними, несколько девушек полулежали на скамейках и загорали. Я нашла свободное место, присела и принялась листать книгу, о которой давно забыла.

Вдруг фонтаны выбросили новые потоки воды, и дети с криком бросились врассыпную.

– И когда это прекратится! – раздался знакомый мужской голос.

Я оглянулась, привстала и увидела его – лысого, с оттопыренными ушами, только уже не в пиджаке, а в светлой льняной рубашке, брюках и сандалиях на босую ногу. Он направлялся в сторону фонтана с эмалированным тазом в руках.

Это точно был он! Лысина, уши и голос слишком сильно отпечатались у меня в памяти. Я стояла и смотрела на него, замерев от удивления. Он, не замечая меня, зачерпнул тазом воду из фонтана, снял с себя рубашку, достал из кармана розовую мыльницу, выковырял оттуда размякшее мыло и принялся стирать.

Мыльная пена разлеталась во все стороны, он старательно тер рубашку, а я буравила взглядом его спину. Вдруг он остановился, резко повернулся и уставился злыми глазами на меня.

– Делаю тебе последнее предупреждение.

– За что? – пролепетала я.

– А нечего меня видеть, – раздраженно бросил лысый и опять принялся натирать рубашку мылом.

– Но как же, – тихо пробормотала я. – Все видят!

Я развела руками, демонстрируя, что мы на виду, пространство-то открытое.

– Шиш им! – гаркнул лысый, и малыш, который как раз пробегал совсем рядом, слегка дернулся, остановился и принялся рассеянно осматриваться по сторонам.

– Шиш тебе, – громко повторил мужчина, свернул кукиш из пальцев и сунул фигу прямо под нос мальчику.

Ребенок еще раз покрутил головой по сторонам и побежал дальше. У меня отвисла челюсть.

– Едальник-то прикрой, – мерзко хохотнул лысый, достал рубаху из таза, пару раз встряхнул ее и начал надевать на себя.

Я медленно подошла и посмотрела на рубашку, она была чистой и сухой. Протянула руку, чтобы потрогать материал, но лысый гаркнул:

– Эй ты, ну последнее предупреждение же было. Лапы прочь!

Я разозлилась и выдала в ответ:

– Отдай сумку!

Крикнула я так громко, что дети вокруг притихли, а девушки, которые загорали, привстали и, удивленно хлопая глазами, начали рассматривать меня, мамочки засуетились, забегали, разбирая детей.

Я быстро открыла книгу, уткнулась в нее и зашипела:

– Сумочку верните. Она не моя, бабушкина. Или вы ее потеряли? – Голос у меня срывался, еще немного и я бы заревела.

– У меня она, у меня. Я же – Хранитель. Все храню, – на удивление спокойно ответил лысый и принялся шарить по карманам брюк.

Он запускал руки в карманы по локоть, шарил, чертыхался, смотрел на меня и наконец вытащил черную бархатную тряпочку. Она сверкала нашитым бисером и цепочкой. Та самая бабушкина сумочка.

Слезы полились из глаз. Я села на скамейку, не отводя от нее взгляда.

– Понимаешь, – неожиданно робко, как будто смущаясь, заговорил лысый, – я за равновесие, а тогда оно было сильно нарушено. Эту вещь, – он помахал передо мной черным бархатом, – ты бы уже на следующий день потеряла. Бабушка сидела и думала, как она тебе ее отдаст, надеясь, что ты полюбишь балет так же, как она.

– Не полюбила, – призналась я.

– И балет, и не только. Ты же ценишь лишь тогда, когда теряешь. И сумку, и… – лысый задумался на мгновение и завершил фразу: – И бабушку.

Я молчала. Он был прав, удивительно прав.

– Так что, – он опять перешел на нахальный тон, положил сумку мне на колени, – я за равновесие, я – Хранитель.

– А почему именно сейчас? – наконец спросила я и погладила бархатный бок сумочки.

– Так я давно жду тебя, – со смешком ответил Хранитель, переложил таз на другую сторону. – Ты ж не приходила.

«Тоже верно», – подумала я.

Хранитель посмотрел на часы, присвистнул и, развернувшись, быстро пошел прочь.

– Мы еще увидимся? – спросила я, почему-то зная, что он скажет мне в ответ.

– А как же! Бывай! Только помни – последнее предупреждение у тебя уже было.

На этих словах он растворился в воздухе вместе с тазом.

Сумочка все так же лежала на моих коленях. Храню ее до сих пор!

Марьяна Дубровская

Король колокольного звона

Звон станционного колокола несколько раз громко оповестил пассажиров о приближении состава и тут же умолк.

Ветер, гуляющий по платформе «Минск-Северный», заигрывал с темными прядями девушки, сидевшей на сырой скамейке и мурлыкавшей какую-то мелодию себе под нос.

Седьмой отказ за полгода коротким сообщением мелькнул на экране телефона: «Мы не можем предложить Вам сотрудничество. К сожалению, Ваша композиция не соответствует музыкальному стилю нашей компании». Девушка уже по привычке быстро смахнула оповещение и продолжила что-то задумчиво напевать.

Краска, когда-то покрывавшая деревянные доски, слезла, кажется, еще в прошлом сезоне, и Лада старательно избавлялась от остатков засохшего покрытия, поддевая кусочки ногтем. За этим незатейливым занятием девушка не заметила, как к ней подошел мальчик, слонявшийся по станции.

Лада заприметила его еще издалека. Из-под потрепанной накидки с капюшоном выглядывал просторный комбинезон с шароварами, сплошь расшитый разноцветными стеклышками, которые звенели и пускали причудливые блики на платформу при каждом шаге. Он подходил к сгорбленному мужчине с клюкой, к паре с белой собакой, и девушка подумала, что парнишка слоняется от станции к станции в поисках нескольких монет.

– Простите, а вы слышали колокольный звон? – неожиданно громко спросил мальчишка. Лада опешила и не сразу нашлась, что ответить.

– Да. Скоро ведь придет поезд.

Девушка указала на табло, где отображались маршруты прибывающих рейсов, и обнаружила, что ожидание продлится еще как минимум двадцать минут.

– Вот и я о том же. – Мальчик плюхнулся на край скамейки. – Меня зовут Зиль.

– Лада.

Девушка не хотела продолжать разговор, но краем глаза разглядывала стекляшки на штанах мальчика.

– Я не выношу объятий, – коротко бросил Зиль.

Лада смутилась. Ей не хотелось, чтобы взгляд выдал ее любопытство. Мальчик болтал ногами и задумчиво смотрел куда-то вдаль.

– Я знаю, о чем вы думаете: «Какой-то оборвашка подсел ко мне и сейчас будет требовать денег или корочку хлеба!» – но позвольте убедить вас в обратном. Что, если я скажу, что у меня есть кое-что для вас?

Речь Зиля была плавной и умиротворяющей, не похожей на грубый настойчивый говор надоедливых побирушек.

– И что же ты можешь мне предложить? – иронично спросила Лада.

Мальчишка достал из кармана маленький серебряный колокольчик и протянул его девушке.

– Вы особенная. Лада, вы слышите то, чего другие не слышат, а если трижды позвоните в этот колокольчик, то сможете еще и увидеть!

Глаза Зиля засияли, когда тонкая рука забрала с раскрытой ладони его скромный подарок.

Девушка внимательно всмотрелась в узоры на хрупком металле: замысловатый орнамент опоясывал колокольчик, по нижнему краю вились необычные растения, а из них выглядывало какое-то странное существо.

– А откуда у тебя… – Лада хотела взглянуть на маленького дарителя и узнать чуть больше о необычном подарке, но обнаружила, что мальчишка куда-то пропал. «Боже, какая глупость!» – пряча колокольчик в карман пальто, подумала девушка.

Ожидание поезда длилось слишком долго, казалось, кто-то играет со временем, специально растягивает его, как прилипшую к пальцам смолу. Пересчитав все шпалы в зоне видимости и завязав в тонкие косички всю бахрому шарфа, Лада все же решила достать странный подарок Зиля. Металл колокольчика обжег холодом и без того ледяные пальцы девушки.

Она пристальнее пригляделась к узорам, а после, приподняв руку, так чтобы колокольчик оказался рядом с ее ухом, трижды качнула его из стороны в сторону. Легкий тонкий звук тут же мягко коснулся ее слуха, и Лада прикрыла глаза, как довольная кошка, что нежится на солнце.

Девушку внезапно окутало теплом, словно кто-то переместил ее в уютный кокон света, а после – разрешил открыть глаза и взглянуть на мир по-новому.

Платформа вдруг превратилась в заросшие мхом развалины какой-то старинной постройки, а лавочка, на которой сидела Лада, – в большой валун, нагретый яркими лучами солнца.

– Какого черта? – Девушка резко вскочила. В висках пульсировало от страха. Лада как волчок закрутилась вокруг себя, оглядывая место, в которое попала. На деревьях, каменных плитах, перилах моста через обрыв – всюду висели колокола разных форм и размеров.

– Это сон… Точно! Не могла же я сойти с ума так быстро?!

– Вы и не сошли. – Громкий голос Зиля, как ушат холодной воды, окатил девушку с ног до головы, приводя ее в чувство.

– Ты?! Что ты сделал?! Это гипноз? Новый вид мошенничества? Отвечай! – Девушка хотела схватить мальчишку за шиворот, но, потянувшись, задела одно из стеклышек на его одежде и порезалась. – Ай!

– Вы сами пожелали увидеть больше.

Осознав, как глупо подставило ее собственное любопытство, Лада попыталась взять себя в руки.

– Прости, – зажимая кровоточащий палец краем шарфа, начала девушка, – просто я не ожидала оказаться в этом… в этой…

– В гостях у короля колокольного звона, – быстро поправил ее Зиль.

– Да, именно. – Лада с легкостью подтвердила слова мальчика, как будто много раз бывала в этом месте, но после опомнилась: – Постой, где?

Зиль тяжело вздохнул.

– Пойдемте, король хочет поговорить с вами. Заодно по дороге объясню, что к чему. Я – друг.

Мальчишка взглянул на палец девушки и в подтверждение своих слов достал из кармана небольшой серый платок и маленький пузырек с какой-то жидкостью. Произведя несколько нехитрых манипуляций, Зиль обработал рану и получил от Лады согласие пройти с ним к королю.