Текст книги "Без права на отказ авторитету (СИ)"

Автор книги: Ася Любич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Глава 35.

Глава 35.

На шестом месяце я перестаю видеть собственные ноги. И начинаю видеть её.

Сначала в аптеке. Она стоит в очереди через два человека от меня, прямая, как указка, в отглаженном сером пальто. Седые волосы уложены волосок к волоску. Ни пылинки на сапогах, хотя на улице слякоть. Она не смотрит на меня. Смотрит на мой живот.

Потом у школы. Потом на рынке, у прилавка с яблоками.

Мне кажется, что это гормоны. Что беременные все немножко сумасшедшие, так все говорят. Ровно до того вечера, когда я возвращаюсь с занятий и вижу её на лавочке у нашего подъезда.

Фонарь над дверью мигает. Во дворе ни души. Даже собака за гаражами молчит.

– Здравствуй, Алла, – говорит тётя Света.

Голос у неё спокойный. Даже ласковый. И от этой ласки у меня холодеет затылок. Там, у дома Саши, она кричала как безумная, и это было страшно. Но это спокойствие страшнее вдвое.

– Здравствуйте.

– Располнела ты. Тебе идёт. – Она поднимается, аккуратно одёргивает пальто. – Мальчик?

Я молчу. Рука сама собой ложится на живот, прикрывает.

– Мальчик, – кивает она сама себе. – Я сразу вижу. У меня ведь тоже два мальчика. Было. Ты знаешь, Алла, какое это счастье – мальчик? Он твой. Совсем твой. Ты его кормишь, ты его укладываешь, ты ему воротничок гладишь. А потом приходит какая-нибудь… красивая. И забирает.

Она делает шаг ко мне. Я – шаг назад. Пакет с мандаринами бьёт меня по колену.

– Я никого у вас не забирала.

– Забрала. Дважды. – Она улыбается, и улыбка у неё точь-в-точь как у Саши. Одним уголком губ. – Саша мне вчера не позвонил. Он всегда звонит по вторникам. А вчера не позвонил. Значит, думает о тебе.

– Я не видела его с осени. Он сам так решил.

– Это неважно. Важно, что ты тут. А пока ты тут, он может уйти. – Она наклоняет голову набок, рассматривает меня, как пятно на скатерти. – У вас в подъезде лестница очень крутая, Алла. И лампочки вечно выкручены. Беременной так легко оступиться. Ты уж береги себя.

Береги себя.

Те же слова. Золотое тиснение на кремовой карточке. Только теперь я точно знаю, откуда Саша их взял. Он слышал их всё детство.

И вдруг страх уходит. Словно включили рабочий свет посреди спектакля, и вместо чудовища на сцене оказалась фанера и тряпки. Передо мной стоит просто несчастная старая женщина, которая держится за порядок, как утопающий за ветку.

– Рома собирался ко мне, – говорю я тихо. – У него был билет. Вы его сдали через день после похорон. Чтобы его там не ждали.

Она не вздрагивает. Не меняется в лице. Только пальцы в кожаных перчатках начинают медленно разглаживать полу пальто. Разглаживать и разглаживать, хотя там нет ни складочки.

– Уезжай, Алла, – говорит она тем же ласковым голосом. – Пока можешь. Все ведь уезжают.

Она уходит, не оборачиваясь. А я долго стою перед тёмным подъездом и не могу заставить себя войти. В итоге звоню маме, и она спускается за мной в тапках, со скалкой в руках.

– Скалка-то зачем, мам?

– А чтоб была, – бурчит она и ползёт первой, вкручивая на каждом этаже лампочки, которые принесла в кармане халата.

На следующий день тётя Света стучится к нам в дверь. Мама не открывает и кричит через дверь, что вызовет полицию. В тот же вечер мы смотрим квартиру в новом доме за шлагбаумом, с охраной и камерами. Компенсация Глеба впервые кажется мне не победой, а просто спасением.

А ночью звонит Антон.

– Алла Леонидовна, вы сидите? Сядьте. Я нашёл старое дело. Не Ромино. Отцовское. Двадцать с лишним лет назад Бауэр-старший никуда не уходил. Он выпал с балкона. Несчастный случай, алкогольное опьянение. Похоронен в соседней области, у своей матери. А сыновьям, судя по всему, сказали, что папа ушёл к другой.

Я сижу в темноте на своей детской кровати и смотрю на его имя в телефоне. Саша. Одно нажатие – и он узнает, что всю жизнь ненавидел не того. Отца, который его не бросал. Меня, которая не убивала его брата.

Я не нажимаю. Не сейчас. Такую правду нельзя кидать в человека по телефону, как камень в окно. Её можно только отдать из рук в руки. И стоять рядом, пока он будет её держать.

Значит, надо будет с ним увидеться. Хотя бы один раз.

Глава 36. Бауэр

Глава 36. Бауэр

Девушку зовут Ксения. Или Оксана. Я забыл через пять минут после того, как мать нас представила.

У неё хорошие манеры, диплом экономиста и светлые волосы, заколотые так гладко, что мать смотрит на неё с нежностью. Она вежливо смеётся над моими шутками, даже над теми, где я не шутил. Не спорит. Не поднимает бровь. Не спрашивает, читал ли я когда-нибудь про любовь.

Третья за месяц. Мать старается.

– А вы что пьёте? – спрашивает Ксения-Оксана, изучая карту напитков. – Я, наверное, сок. Гранатовый.

И меня как током бьёт.

Вагон-ресторан. Пузатый бокал с тёмно-красным соком. Рыжая ведьма напротив, которая закатывает глаза и врёт, что это шардоне. А потом без секунды раздумий шарит по моим карманам и втыкает иглу мне в бедро. Тот, кто сломал ей жизнь, задыхался у неё на глазах. А она спасла.

– Извините, – говорю я и встаю. – У меня срочное дело.

Срочных дел у меня нет. Я просто сажусь в машину и отпускаю водителя. Катаюсь по городу без цели, как пацан, которому некуда идти домой. И каждый раз как-то случайно оказываюсь на центральной площади.

Там, где стоял ДК, теперь синий забор и кран. На заборе баннер: красивая стеклянная коробка, счастливые люди с пакетами, надпись «ТРЦ Северный. Всё для вашей семьи». А поверх баннера чья-то детская рука нацарапала красной краской: «ВЕРНИТЕ НАШ ДК».

Я стою перед этой надписью дольше, чем стоял перед памятником брату.

За свою жизнь я снёс не одно здание. Старые заводы, бараки, детский сад, в который никто уже не ходил. И ни разу не думал, что за стенами бывают люди. Стены – это квадратные метры. Метры – это деньги. Деньги – это сила. А сила – это чтобы тебя больше никогда не запирали в комнате.

Она сказала, что для неё имеют значение здания, а не люди. То есть нет, это я так решил за неё. Удобно решил. А она ревела у экскаватора не из-за кирпичей. А из-за детей, которые стояли рядом и тоже ревели. Я видел их. Просто не захотел заметить.

Звоню своему финансисту. Он спит. Бужу.

– Сергеевич, три часа ночи…

– ТРЦ в Ромашкино. На месте ДК. Узнай, сколько стоит третий этаж.

– Зачем нам этаж в ТРЦ? Там же арендаторы…

– Весь этаж, – повторяю я. – И никаких арендаторов.

Он молчит. Хороший финансист знает, когда не нужно спрашивать «зачем».

Я не просил прощения у Бога, да и не умею – в тюрьме научили многому, но не этому. И у неё просить не стану. Слова ничего не стоят, я сам так говорил ей в вагоне.

Но некоторые вещи можно просто вернуть на место.

Через полгода я выкупаю третий этаж торгового комплекса и отдаю городу под дом культуры. Для передачи нужно встретиться с директором дома культуры. На встрече в администрации я ожидаю увидеть Марину Павловну, но точно не беременную Аллу, которая тоже округляет глаза. Мы живем на одной планете, но давно крутимся в разных кругах. Я уже и не рассчитывал когда-нибудь ее увидеть. Тем более здесь, тем более директором дома культуры.

– Алла Леонидовна, рад видеть, – мэр целует ее руку, а мне хочется вырвать его губы, которыми он касался ее кожи. Да, она никогда не принадлежала мне. Все наши отношения так или иначе были договорными. Но это не мешает мне жадно впитывать каждую частицу ее существа, подыхать внутри, понимая, что впервые за эти месяцы я снова начал дышать.

Алла подписывает нужные документы, лишь пару раз взглянув на меня и ни разу не улыбнувшись. Словно я пустое место. Хотя кое-что даже она не может не отметить.

– Очень странно, Бауэр, что ты что-то даришь без выгоды для себя.

– Очень странно, что ты променяла успешный театр на захудалый дом культуры.

Она ничего не отвечает на это и просто уходит, грациозная даже с выпирающим животом. А я сижу ровно две минуты, слушая бессмысленную болтовню Гены, а потом срываюсь с места, чтобы догнать Аллу.

Глава 37.

Глава 37.

Я нахожу её у выхода из администрации – высокий серый фасад здания тянется ввысь, словно строгий хранитель городских дел. Она выходит на улицу, и резкий порыв ветра вцепляется в её волосы, взметая рыжие пряди, как осенние листья, кружившие в танце перед неизбежностью зимы. Алла кутается в пальто, её тонкие пальцы судорожно сжимают ткань, будто стараются сохранить тепло, которого уже давно не осталось в этом городе и, возможно, в её сердце.

Мне хочется накинуть на неё шарф, натянуть шапку, спрятать от этого холода, пробирающегося не только под одежду, но и внутрь, под кожу. Она совсем о себе не думает.

– Алла, подожди, – мой голос хриплый, будто я не разговаривал целую вечность.

Она замирает, но не оборачивается. Только плечи напрягаются, словно мраморная статуя, вдруг ощутившая дуновение ветра. Я знаю – она прекрасно слышит меня.

– Почему ты не в столице?

– А должна? – её голос холоден, как утренний иней на окнах.

– В столице твой любимый театр и твой муж. Разве нет? – задаю вопрос, который жжёт меня изнутри, как недопитый глоток крепкого виски. – Ты ведь сама сказала, чтобы я больше не приближался.

– А ты и рад был меня послушаться, – в её словах нет ни укора, ни эмоций, только констатация факта.

– Однажды я уже изнасиловал тебя, – произношу я тихо, глядя на её спину. – И мне бы не хотелось повторения. Если ты и придёшь ко мне, то сама. Добровольно.

Она оборачивается медленно, с задержкой, будто боится посмотреть мне в глаза. В её взгляде нет ничего – пустота и холод, как в зимнем небе перед метелью.

– Ты…

– Но я тоже не мальчик, чтобы за тобой бегать, – продолжаю, не отводя взгляда. – Я достаточно стучал в твою дверь, чтобы ты открыла. А раз не открыла, значит, не слишком-то и надо.

Её губы дрожат, но она сдерживается.

– Ты выкупил третий этаж. Я не ожидала.

– Я сделал это не ради тебя. Просто привык выполнять обещания. А я обещал помещение дому культуры.

Она кивает, сжимает пальто крепче.

– Я помню. Я была не в себе… Мне почему-то казалось, что то здание – мой шанс на новую жизнь.

– Здесь?

– Я не вернулась в столицу, Саш. И с мужем мы развелись.

Ветер усиливается, играет полами её пальто, словно дразня, вынуждая крепче прижиматься к себе.

– Что с театром? Юрист помог?

– Да, но мне это стало не нужно. Оказывается, мечты могут легко поменяться. Я получила хорошую компенсацию и теперь ни от кого не завишу.

– Я рад.

Несколько мгновений мы просто смотрим друг на друга. Как долго я не видел её так близко? В глазах её нет прежнего света, но есть что-то новое – усталость и знание. Может, я совершил ошибку, когда отпустил её. Но сейчас… я не знаю, как подступиться к этой холодной, беременной мадонне.

Я мог бы надавить, заставить, но впервые в жизни хочу, чтобы всё было честно. Добровольно. По-настоящему. Или никак.

– Я бы хотел помочь с ремонтом.

– Тогда нам придётся часто пересекаться. Я бы этого не хотела.

– Боишься упасть в мои объятия?

– Боюсь, что твоя мать снова начнёт мне угрожать.

Я моргаю, не сразу осознавая смысл её слов.

– О чём ты говоришь? Моя мать, конечно, строга, но угрожать бы не стала.

– Значит, ты очень плохо её знаешь, – её усмешка горька, как недоспелая ягода. – А я не готова снова становиться предметом твоей ненависти.

– Да о чём ты, чёрт возьми, говоришь? – рявкаю я, раздражение вырывается наружу, как пар из трещины в земле.

Я хватаю её за локоть, чувствую, какая она хрупкая под толстыми слоями ткани.

– Ты не на сцене, чтобы держать интригу. Скажи, что имеешь в виду.

– Нет, Саш.

– Алла. Или ты скажешь, или я буду ночевать под твоими окнами.

Она вздыхает, опускает взгляд, но всё же отвечает:

– Я пришлю тебе телефон. Детектив, который помогал мне кое в чём. Поговори с ним, пожалуйста. Он расскажет тебе правду.

– Какую правду, Алла?

Но она уже уходит, не оставляя мне возможности задать ещё один вопрос.

– Как проходит беременность? – мой голос мягче, чем раньше.

Она останавливается на секунду, словно колеблется.

– Даже слишком хорошо. Извини, мне пора. У детей скоро занятия.

Я смотрю ей вслед. Ветер поднимает над дорогой сухие листья, кружит их в беспорядочном танце, словно напоминая: прошлое не отпускает так просто.

Телефон в кармане вибрирует. Приходит сообщение с номером. Я сразу набираю.

– Алло? Вы Антон?

– Всё верно. Антон. А вы?

– Бауэр Александр. Алла сказала, что вам есть что мне сообщить.

– А, Бауэр. Разговор не телефонный. Как вы относитесь к пиву?

Я усмехаюсь.

– Положительно. Говорите, куда подъехать.

Глава 38.

Глава 38.

Бар, в который меня позвал Антон, находится на окраине города. Это место словно застыло во времени. Здесь я бывал часто, еще когда не имел ничего. И кажется, с тех пор не изменилось ровным счетом ничего. Те же серые лица, одинаковые, как в дешевых фотоснимках из будки, тот же спертый воздух, пропитанный пивом и никотином, тот же тяжелый взгляд дородной хозяйки, вечно недовольной жизнью. Она напоминает мне грузное судно, готовое к шторму, но не способное отплыть.

Антон замечает меня из угла и поднимает руку в ленивом приветствии. Его сальные седые волосы напоминают пожеванную проволоку, а старый костюм, некогда, возможно, дорогой, висит мешком, прожив жизнь не хуже своего владельца. Но лицо у него бодрое, даже веселое. Он улыбается, словно рад встрече. У меня же не выходит выдавить даже подобие ответной эмоции.

Я падаю на стул напротив, взгляд сам собой цепляется за его наполовину опустевший стакан с пивом, где пузыри лениво поднимаются к поверхности, как последние надежды, не спешащие расставаться с дном.

К нам подходит молодая официантка – платье у нее короткое, но декольте и того короче. Оно натянуто так, что кажется, еще немного – и ткань лопнет, как слишком сильно надутый воздушный шарик. Ее взгляд цепляется за меня с жадностью, в которой читается нечто среднее между интересом и расчетом. Наверное, я выгляжу чересчур опрятным для этого места, особенно в начищенных ботинках.

– Здрасте, – жует она жвачку, ее голос ленив и тянуч, как расплавленный сахар. – Что вам принести? У нас отличное пиво и не только…

– Пиво, светлое, лучше в бутылке.

– А у нас разливное вкусное, – с вызовом тянет она, склонив голову набок, словно ждет, что я передумаю.

– Не сомневаюсь. Но мне бутылочное.

Она уходит, бросая через плечо быстрый взгляд, а Антон усмехается, приглушенно, с каким-то едким удовлетворением.

– Алла Леонидовна предупреждала, что вы человек с запросами.

– Давайте сразу к делу. Что вы узнали?

– Ладно, – он делает глоток, ставит стакан на стол, оставляя на нем липкий след, и достает потертую папку. – Прежде чем вы туда заглянете, хочу сообщить: смерть вашего брата – это цепочка случайностей. По крайней мере, так все выглядит на первый взгляд. Но если копнуть глубже…

Я молча смотрю на него, ожидая продолжения.

– Вы ведь знаете, когда ушёл ваш отец?

– Мне было десять. Ромка только родился, даже имени ещё не было. Отец бросил мать с младенцем на руках. Я так всю жизнь думал.

– А что вы помните из того времени?

– Это важно?

– Это подведет нас к смерти вашего брата.

Внутри неприятно сжимается что-то, похожее на предчувствие.

– Был скандал. Мама кричала, что не отпустит ни отца, ни меня. Он хотел уйти. Потом наступила тишина, а нас с Ромой она заперла в комнате. Больше я ничего не помню.

– А отец? Больше вы его не видели?

– Нет. Он ушел, а нас отправили на неделю к бабушке.

– А вы хотели уйти с ним?

– Да, пожалуй. Но какое это имеет значение?

– Ваш отец тоже выпал из окна. Много лет назад.

По спине пробегает холодный пот, словно кто-то невидимый провел льдом вдоль позвоночника. Горло пересыхает, язык становится сухим, как наждачная бумага. Руки немеют – я машинально сжимаю пальцы в кулаки и разжимаю, будто проверяя, на месте ли они.

Тут же приносят пиво. Я беру бутылку, делаю жадный глоток, но горечь во рту только усиливается.

– Рома тоже хотел уехать, – произношу хрипло. – Алла говорила… но я не поверил.

– Да. Он взял билет, но так и не воспользовался им. Это может быть случайностью, Александр.

– Два раза подряд? Вы сами-то в это верите?

Я пью снова. Бурлящие мысли в голове тяжелы, словно свинцовые гири. Можно ли поверить, что матери было так сложно принять отъезд любимых мужчин, что она… помогала им уйти?

Допиваю пиво до дна. Голова ватная, будто ее накрыли плотным слоем тумана.

* * *

Позже, когда такси привозит меня к старому дому, в котором я когда-то жил с матерью и братом, кажется, что это ошибка. Наша квартира давно продана, но Алла все еще здесь.

Я стучусь, привалившись к стене.

– Уходи, Света, я вызову полицию! – раздраженно кричит мать Аллы.

– Это Саша Бауэр. Позовите Аллу.

Дверь открывается спустя несколько минут. Алла стоит на пороге в уютном флисовом халате теплого песочного цвета. Ткань мягко облегает ее округлый живот, который она невольно гладит рукой. Я смотрю на этот жест и ловлю себя на мысли: как бы я хотел, чтобы этот ребенок был моим.

– Поговорил с Антоном?

Я молча киваю, отворачиваюсь, прижимаюсь спиной к холодной стене. Внутри горько. Как будто я только что разжевал зубчик чеснока и теперь не могу избавиться от жжения.

– Как она угрожала тебе? Почему ты мне не сказала?

– Сначала в городе, потом сюда приходила. Но мы с мамой скоро переедем, там будет закрытая территория. Ей не войти.

– Ты могла обратиться в полицию.

– Это твоя мать. И она ничего не сделала, только угрожала. Сколько ты выпил?

– Бутылку всего.

– Точно?

– Когда я тебе врал?

– Хочешь кофе?

Я смотрю на нее внимательно.

– Приглашаешь меня? Сама?

– Это просто кофе, не придумывай лишнего, – она открывает дверь чуть шире.

Я вваливаюсь в прихожую, цепляясь плечом за вешалку и сбивая туфли с тумбочки.

Алла готовит кофе, суетится по кухне, а я наблюдаю за ней. Как шелестит ее халат, как с шелковистой легкостью она двигается.

– Я думал, ты с матерью на ножах.

– Любые конфликты со временем теряют смысл, особенно когда близких больше нет. Тебе с сахаром?

– Да, но без молока.

Она кивает, продолжая скрывать лицо за волосами.

– Я отправлю мать на лечение. Она больше тебя не побеспокоит.

– Тебе решать. Это твоя мама. А она поедет?

– Я не привык спрашивать, сама знаешь.

– Ну да. Это ниже твоего достоинства – спросить, чего хочет сам человек, а не ставить условия.

Ну хорошо. Это, по крайней мере, честно.

– Ну давай спрошу. Чего хочешь ты?

– Сейчас? Спать. А вообще, чтобы перестали отекать ноги и родить здорового богатыря.

– Это мальчик?

– Да, – кивает она с торжествующей улыбкой, словно выиграла лотерею. Ее улыбка заразительна. Меня тоже тянет растянуть губы, тем более что передо мной ее животик.

– Алла.

– Что?

– Если тебе что-то понадобится. Что угодно. Я буду рад помочь.

– Прям рад? – усмехается она, а я поднимаюсь в полный рост, чуть нависая над замершей Аллой. – Ты сама сказала, со временем конфликты теряют смысл. Увидимся в ТЦ. Нужно встретиться с прорабом.

– Завтра? – поднимает она наконец лицо, а я рассматриваю красные пятна румянца на щеках, сочные губы, которые словно напрашиваются на поцелуй. Я бы многое отдал сейчас за возможность снова решить за нее. Решить, что ей нужно срочно раздеться и стонать в моих руках. Но сначала надо решить с матерью, чтобы Алла больше ничего не боялась.

– Завтра я повезу мать в клинику. Но потом буду весь твой.

– Звучит как угроза.

– Ты можешь решать все что угодно, кроме одного, Алла. Теперь я всегда буду рядом. Хочешь другом, хочешь коллегой, а хочешь мужем. Решать только тебе, – быстро целую ее в нос и ухожу, пока моя выдержка позволяет.

Глава 39.

Глава 39.

Мать ждёт меня в прихожей в семь утра. Уже одетая, в сером пальто, с чемоданом, у которого ручка повёрнута строго к двери. На кухне пахнет блинами. Она всегда пекла блины, когда нервничала. В детстве я думал, что это праздник.

– Поешь с дороги, – говорит она. – Ты же не завтракаешь, я знаю.

Я сажусь за стол. Клеёнка протёрта до скрипа. На блюдце стопка блинов, ровная, как по линейке. Всю жизнь я считал эту женщину самым сильным человеком, которого знаю. Она не плакала, когда ушёл отец. Не плакала, когда меня посадили. На похоронах Ромки стояла как статуя. Я гордился ею.

– Мам. А куда ушёл отец?

Рука с лопаткой замирает над сковородой. На секунду. Потом переворачивает блин.

– К своей крашеной. Я же тебе говорила.

– А как её звали?

– Саша, какая разница. Ешь, остынет.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака лист бумаги и кладу на клеёнку. Копия свидетельства о смерти. Антон отдал её мне вчера в баре, и я полночи смотрел на дату, пока цифры не поплыли перед глазами.

Мать смотрит на лист. Выключает плиту. Вытирает руки полотенцем, каждый палец отдельно.

– Это всё твоя девка, да? Эта тварь тебе голову задурила.

– Мам. Отец выпал с балкона нашей квартиры. В тот самый день, когда нас с Ромкой заперли в детской. А потом нас отвезли к бабушке. На неделю. Пока ты его хоронила.

– Ты ничего не помнишь, ты был маленький.

– Я помню. – И это правда. Вчера ночью я вспомнил. Вспомнил так отчётливо, что до утра не смог заснуть. – Ромка орал в кроватке. Я его качал и слушал, как вы ругаетесь. А потом хлопнула балконная дверь. У нас она всегда лязгала, ты ещё отца пилила, чтобы починил. А потом стало тихо. И ты пришла к нам в комнату и сказала: «Всё, мальчики. Теперь у нас будет порядок».

Она молчит.

– Ромка купил билет в Москву. Ты сдала его через день после похорон. Кассирша тебя помнит.

– Это ничего не значит.

– А записка, мам? – Мой голос вдруг срывается, как у пацана. – Я её шесть лет в бумажнике ношу. «Алла, прости. Я больше не могу без тебя». И листок ровно оборван снизу. Я всегда думал – аккуратный был. В тебя. Что там было дальше?

Мать медленно складывает полотенце. Пополам. Ещё раз пополам. Разглаживает несуществующую складку.

– «…без тебя. Поэтому еду. Встречай в субботу», – говорит она ровно, как диктовку. И вдруг улыбается. – Он ей письмо писал, представляешь? На бумаге. Как дурачок. А письмо на столе оставил. А у меня на столе всегда порядок…

И тут её лицо ломается. Просто рассыпается, как старая штукатурка.

– Да, да, да! – кричит она и падает на колени прямо на натёртый до блеска линолеум. – Это я их убила. Выкинула с балкона, потому что они хотели бросить меня. Они хотели уйти от меня. К красивым женщинам. Сначала муж. Потом сын. Они сами виноваты, понимаешь? Они сами виноваты!

Я сижу и смотрю на стопку блинов. Ровную. Как по линейке.

Шесть лет я ненавидел девчонку, к которой ехал мой брат. Строил империю, чтобы поставить её на колени. Поставил. А за спиной всё это время стояла моя мать и пекла мне блины.

– Сашенька, – шепчет она с пола и тянет ко мне руки. – Ты же не уйдёшь? Ты же у меня хороший. Ты же не как они.

И от этого «не как они» меня впервые в жизни тошнит по-настоящему. Потому что я и правда не как они. Я никогда никуда не уходил к красивым женщинам. Я приходил к ним с ненавистью, которую мне выкормили на этой кухне. И едва не сделал с одной из них то же самое, что мать сделала с нашими.

Я поднимаю её с пола. Она лёгкая, совсем лёгкая. Как вообще такая лёгкая женщина смогла перекинуть через перила двух взрослых мужчин? Наверное, они просто не ждали. Кто же ждёт такого от собственной матери.

Она ещё долго говорит. Объясняет, оправдывается. А я держу в кармане оборванную записку и думаю только одно: он ехал к ней. Мой брат не умирал из-за неё. Он умер, потому что ехал к ней.

Я помог ей собраться. В тюрьму я ей пойти не позволю, а вот отправить на принудительное лечение обязан. Но не уверен, что смогу смотреть на нее теперь и не видеть убийцу тех, кто был мне дорог. В город я вернулся спустя два дня. Появился в торговом комплексе, где на третий этаж уже вовсю завозили нужные материалы. Эта поездка выжала из меня все соки, но и бросить на самотек ремонт я не мог.

Тем более тут была Алла, которая улыбалась моему прорабу.

– Ой, Александр Сергеевич. Рад видеть. Мы уже начали…

– Сгинь.

Он уходит, не сказав слова против, а Алла закатывает глаза.

– Уважение к людям – это не про тебя, да?

– Наметили план?

– Да, мне все нравится.

– Ты мне лучше скажи, как ты с маленьким ребенком собираешься управлять таким центром?

– Да никак. Марина Павловна вернётся, а я буду приходить иногда вести мастер-классы, потом уже возьму свою группу.

– Так ты временно исполняющая обязанности?

– Да, у нее дочь родила в Европе, она там помогает, потом вернется. Она, кстати, просила передать тебе свои благодарности.

– Передай, – подтягиваю Аллу к себе, но она уворачивается. Довольно ловко для нынешней комплекции. Хотя, если не считать живота, она осталась такой же мелкой и хрупкой. – Ты ешь вообще?

– Конечно.

– Я бы хотел на следующий прием врача сходить с тобой и убедиться.

– А тебе это зачем? Ребенок не твой.

– Он твой, мне этого достаточно. Захочешь сделать тест, сделаем, а если нет, то я настаивать не буду.

Алла смотрит образцы краски, бросая на меня внимательный взгляд.

– Хотим сделать дополнительную секцию для боевых направлений. Какой цвет подойдет лучше? – показывает она мне образцы, и я тыкаю в синий, такой же, как ее глаза. – Думаешь?

– Думаю. И давай ты не будешь дышать краской, пойдем, покормлю тебя.

– Я не хочу есть.

– Тогда выпьешь гранатового сока. Пойдем, пойдем, – увожу ее на второй этаж, где в ресторане мы садимся напротив друг друга. Ей неудобно, да и я не знаю, что сказать. – Алла, я хотел поблагодарить тебя.

– За что?

– За то, что не сдалась, за то, что докопалась до правды, за то, что была другом Роме, когда меня не было рядом.

– Ты прям расщедрился на похвалу.

– Я серьезно… Я виноват перед тобой.

– Виноват, – прячется Алла за меню.

Она опускает меню. Медленно, как занавес.

– У администрации ты сказал: «Однажды я уже изнасиловал тебя». Сказал моей спине. Скажи ещё раз. Глядя на меня.

За соседним столиком смеётся компания продавщиц из обувного. Официантка несёт кому-то торт со свечкой. Из колонок играет какая-то попса. И среди всего этого шума мне вдруг нечем дышать.

Я проводил переговоры с людьми, у которых под столом лежал ствол. Сидел напротив следователей. Напротив военного прокурора, когда меня собирались отдать под трибунал. И ни разу мне не было так трудно поднять глаза.

Но я поднимаю.

– Я изнасиловал тебя, Алла. В твоём доме. При муже. При своих людях. И считал, что имею на это право.

Она кивает. Один раз, коротко. Как режиссёр, который наконец услышал нужную интонацию.

– Знаешь, что было хуже всего? – её голос ровный, только пальцы мнут край салфетки. – Не то, что ты сделал. А то, что моё тело откликнулось. Я целый месяц ненавидела себя за это сильнее, чем тебя. Думала: значит, он прав. Значит, я и есть то, что он обо мне говорит. Глеб думал так же.

– Алла…

– Я не договорила. – Она поднимает ладонь, и я замолкаю. Бауэр, которого затыкает рыжая актриса одним жестом. Расскажи мне такое кто-нибудь полгода назад – не поверил бы. – А потом я учила девочку играть страх. И сказала ей: тело иногда врёт, а иногда просто спасается, как умеет. И вдруг поняла, что говорю это про себя. Что в ту ночь не было никакого согласия. Был пистолет у виска Глеба. А всё остальное сделало моё тело, чтобы я пережила эту ночь.

Я смотрю на свои руки на скатерти. Большие. Тяжёлые. На костяшках старые шрамы. Этими руками я держал её за волосы.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я. И впервые спрашиваю по-настоящему. Не чтобы потом сделать по-своему.

– Три вещи, – она загибает пальцы, и я вижу, как они дрожат. Всё-таки дрожат. – Никогда больше не решать за меня. Ни за меня, ни за ребёнка. Никаких договоров, где моё тело – плата за что-то. Ни за театр, ни за ДК, ни за твоё хорошее настроение. И если я говорю «нет», то это «нет». Даже если тебе кажется, что я играю.

– Согласен.

– Так быстро?

– Я полгода думал. Успел.

Она долго смотрит на меня. Не так, как смотрела в той гримёрке, как кролик на волка. И не так, как в лесу, когда нам обоим сносило крышу. А так, как смотрят на тонкий лёд: выдержит или нет.

– Я тебя не прощаю, Саш. Пока нет. Но мне интересно посмотреть, какой ты, когда не мстишь.

– Я сам не знаю, – честно отвечаю я. – Ни разу не пробовал.

И она вдруг смеётся. Коротко, неожиданно, прикрыв рот ладонью. И лёд под нами трещит, но держит.

– Как твоя мама?

– Я отвез ее в клинику. Место хорошее. Спокойное. Ей обещали помочь.

– Знаешь, мне ее даже жаль.

– Она убила двух человек, Алла. Тех, кого любила.

– А ты никогда не совершал того, о чем жалел?

– Только если в отношении тебя. А в остальном я никогда не трогал тех, кто этого не заслуживал.

– Ты разве не понял, что не тебе судить, кто и что сделал? Я понимаю, прошлого не вернешь, но на будущее мне бы не хотелось жить с пистолетом под подушкой, все время бояться…

Я внимательно вглядываюсь в порозовевшее лицо, в дрожащие руки, которые она прячет под столом.

Это не прямой ответ, но тонкий намек, что она готова подумать, поразмышлять, дать мне шанс.

Но я такой, какой есть. Так что вместо того, чтобы деликатно взять ее за руку, сжать, поцеловать тонкие пальчики, я встаю и подсаживаюсь на ее диван.

– Бауэр! Держи себя в руках! – отсаживается она все дальше, но оказывается у стены, в ловушке. – Я буду кричать, имей в виду. И я беременная женщина.

– Самая сексуальная беременная женщина.

– Прекрати, – легко бьет она меня по ладони, которая уже сжимает ее грудь, полную, упругую… Вся кровь из мозга тянется прямиком к паху, который горит адским пламенем. Ведь Алла – сам дьявол в женском обличье, противостоять которому нет ни сил, ни желания. И чем она ближе, чем ярче ее запах, тем острее я чувствую желание поддаться всем своим самым грешным фантазиям.

На её «прекрати» моя рука замирает. Секунду Алла смотрит на меня удивлённо, будто впервые видит, что я умею останавливаться. А потом сама накрывает мою ладонь своей и уже не отталкивает.

– Бауэр, тут люди, – охает она, когда прижимаюсь к ее пряным губам. Таким сочным, таким влажным.

– Мы можем поехать туда, где не будет людей.

– Ну уж нет. Я не буду с тобой спать, Саш.

– И не надо. Спать мы точно не будем, – глажу дыханием ее губы, продолжаю мять грудь. Алла тихонько елозит, но не вырывается, наоборот, накрывает мою шею руками.

– Саш, я все еще злюсь на тебя.

– Злись, кто не дает-то?

– И я разорю тебя с этим ремонтом.

– А что потом? Останешься со мной, с бедняком?

– Будем жить у моей мамы тогда. Только она любит порядок.

– Ну не настолько бедняком. Квартира-то у меня есть. Большая, красивая, с видом на парк. С большой комнатой под детскую.

– Ты уже все продумал?

– Я просто хочу быть с тобой. И очень многое готов сделать ради этого.

– А если я скажу «нет»? – шепчет она и прячет лицо у меня на шее.

Не флиртует. Проверяет. Я чувствую, как она замерла и ждёт, как будто стоит на краю сцены и не знает, есть ли внизу оркестровая яма.