Текст книги "Без права на отказ авторитету (СИ)"
Автор книги: Ася Любич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)
Глава 7.
Глава 7.
Первые секунды после вопроса за столом наступает неловкое молчание. В такой момент крайне сложно помнить, что нужно оставаться вежливой. Вместо этого хочется превратиться в фурию и вцепиться в стальное лицо этой сволочи. Это даже не намёк – это плевок мне в лицо и моей профессии. Да, в этом мире ничего не делается без знакомств и связей, да, в этом мире нельзя без красоты получить тёплое место под солнцем. Но вот так прямо заявлять, что я заработала на карьеру известным местом, – оскорбляет меня до глубины души.
Глеб же начинает хохотать. И взглядом умоляет к нему присоединиться. Сделать вид, что мужчина, сидящий рядом, не назвал меня шлюхой? Не сказал, что я вышла замуж только потому, что Глеб – директор театра? Я так не могу. Потому что это как минимум неправда.
– Алька, ну чего ты. Ну забавно же… Александр Сергеевич уверен, что ты…
– Шлюха. Я догадалась. А Александру Сергеевичу не пришло в голову, что ты не всегда был директором театра?
– Я не хотел вас оскорбить. С другой стороны, если вы оскорбились, значит, есть в этом доля правды?
– И как это работает?
– Алла…
– Нет, я хочу понять. То есть, если вас назовут, допустим, моральным уродом, ничего не знающим о воспитании, вы не станете обижаться, если это враньё? А если правда – обидитесь?
– О, Алла, поверьте, последние пару часов я настолько воспитанный, что меня самого уже подташнивает. Тут вопрос в другом: почему вас задевают мои слова, если вы сами знаете, что это неправда? Или, может быть, привыкли обманывать себя? Давайте начистоту: сделал бы Глеб вас примой, не трахай он вас каждую ночь? Ну или не каждую – как, кстати, у вас с этим?
– Прекрасно, – не даю Глебу сказать. – Вам ли не знать, что мир устроен на панибратстве. Или вы никогда не продвигали своих?
– Разумеется, продвигал.
– Но скажите мне: поставили бы вы своих знакомых на места, которые они занимают, если бы они совсем ничего не умели? Или если бы вы потеряли прибыль после их назначения?
Бауэр довольно усмехается. Качает головой.
– Вы великолепны, Алла.
– Я знаю. А ещё я знаю, что в своё время Глебу пришлось сильно постараться, чтобы я работала именно в его театре. Предложений после окончания вуза было предостаточно.
– Но спать приятнее с мужем, чем с директором, например, Сатирикона. Он, вроде, уже старый, да?
– Считаете, что актрисе обязательно спать со своим директором?
Ну вот как с ним флиртовать и как его очаровывать? Он же невозможный, циничный ублюдок. Пусть и весьма привлекательный в своей уверенности, что он знает всё и обо всём.
– Вам виднее.
– Не могу говорить за других, но я бы точно не стала спать за место в театре или ради главной роли с человеком, который мне неприятен или с которым у меня нет чувств.
– Похвально. На мой взгляд, вам повезло, что Глеб – ваш муж. А то, знаете…
– Не знаю.
– Так как вы познакомились?
– Я был актёром выездного театра, мы разъезжали по всей стране, – пытается разрядить обстановку Глеб, пока мы с Александром не испепелили друг друга взглядами. – И приехали в Ромашкино. Там нам с постановкой помогал творческий коллектив «Подсолнухи». В котором я и увидел Аллу. Я сразу влюбился.
Глеб с нежностью смотрит на меня, а я успокаиваюсь, вспоминая одно из самых счастливых времён наших отношений. Он добивался меня словно викинг, дарил цветы, звал поступать в Москву, хотя мои документы были уже в местном колледже искусств. Я тогда собиралась замуж за местного парня, с которым мы были ещё со школы знакомы. Мне нравилось, что он принимает мою профессию и восхищается мной. И что ждёт свадьбы, чтобы взять мою девственность. Терпеливый, нежный, добрый Рома. Словно отражение Ромашек. Но я полюбила Глеба – его напор, его актёрскую игру, тот мир, который он мне предложил.
– В Москве мы жили бедно, в студии без балкона, но Алла никогда не жаловалась. Мы оба, как псы, выгрызали своё место под солнцем, понимаете, Александр? И сейчас пойдём на всё, чтобы его сохранить, – целует Глеб мне руку, а я улыбаюсь. Внутри ещё всё кипит, но становится легче. Мы всегда с Глебом двигались по одной прямой, к одной цели. И сейчас действительно не можем всё потерять.
– Очень на это рассчитываю, – кивает Александр, поднимая бокал. – За самую крепкую пару. Чтобы ничто и никто не смог вас разлучить.
Этот тост полон сарказма и иронии, но мы улыбаемся, делая вид, что вечер проходит как нельзя лучше, а большая перепалка лишь добавляет перца в этот спокойный ужин.
– Алла, потанцуете со мной? – вдруг предлагает Бауэр. А я как представляю, что он будет меня трогать, так по телу разливаются колючие мурашки. Я тут же смотрю на Глеба, надеясь, что он как муж запретит подобную вольность, но он благосклонно кивает.
– Иди, дорогая, порадуй человека.
Я всем своим видом показываю, что именно его-то радовать мне не хочется, но подаю руку, которая утопает в огромной мужской ладони. Весь этот вечер кажется мне просто плохим сном, который неизвестно чем закончится.
Мы проходим на первый этаж, где под живую музыку несколько пар медленно двигаются, тесно прижавшись друг к другу. Я чувствую, как напрягаются плечи, когда Александр ведёт меня к центру зала. Всё внутри протестует, но ноги подчиняются. Как бы я ни старалась сохранять комсомольское расстояние, стоит второй ладони Александра оказаться на моей пояснице – и я оказываюсь плотно прижатой к нему. От колен до груди. Я чувствую, как гулко и часто бьётся его сердце – эхом отдаётся в моём теле. Это пугает. Это возбуждает. Это приводит в замешательство.
– Вы совершенно бесцеремонны. Так не танцуют, – пытаюсь сохранить хрупкий контроль.
– Если бы я был бесцеремонным, я бы уже оттащил тебя в тёмный угол и выебал.
Моё дыхание сбивается. Я не верю в то, что услышала. Он сказал это. Серьёзно. В лицо. На людях.
– Да как вы… – вырывается у меня с хрипотцой. Я в ужасе, в ступоре. Как можно быть настолько…
– А тебе как больше нравится? Сверху? Или когда муж сзади?
Мир перед глазами начинает расплываться. Я не знаю, как осталась на ногах. Меня бросает в жар, затем в холод. Щёки горят от унижения.
– Прекратите! – голос дрожит, но я стараюсь держаться. – Вы теряете контроль. Отпустите меня немедленно.
– Улыбайся, сука, – шепчет он, скаля зубы, – иначе уже завтра я снесу ваш грёбаный театр и построю на его месте офисное здание.
Я замираю. Он не блефует. Он может. И он прекрасно это знает. Он ловко поворачивает меня, отпуская на миг – и снова плотно прижимает к себе. В голове шумит. Руки холодеют. Это сон. Пожалуйста, пусть это будет просто сон.
– Что вам нужно? – спрашиваю, ощущая, как предательски дрожат колени.
– Пока просто ответь на вопрос: как тебе нравится?
Господи… Нет. Только не это. В горле встаёт ком. Никак. Мне вообще секс – никак. Я хочу исчезнуть. Я хочу сбежать. Но он не оставляет выбора.
– Сверху, – выдыхаю, сжав зубы. – Я люблю быть сверху.
Он издаёт глухое, низкое "ммм", от которого пробегает дрожь.
– Так и представляю, как твои сисечки трясутся, а я зажимаю их в своих ладонях, накачивая тебя своим хером.
Меня накрывает волной. Отвращение. Шок. Унижение. Я хочу его ударить, но стою, парализованная.
– Перестаньте, – умоляю. Голос рвётся из горла, сорванный и хриплый. Я задыхаюсь от услышанного. От той грязи, которую он выливает на меня с такой лёгкостью. И всё равно не могу оторвать взгляд от этого дьявола, склоняющего меня к блуду. – Вы могли бы… могли бы выразить восхищение цветами… или чем-то более романтичным.
– Это тебе придётся выразить восхищение моему члену, если ты хочешь продолжать работать в этом здании.
Мир рушится.
– Что вы имеете в виду? – шепчу еле слышно. – Вы же не думаете, что я…
– Думаю. Мечтаю. Фантазирую. – Он наклоняется ближе, его губы почти касаются моего уха. – И уверен, что совсем скоро ты будешь водить своими сиськами по моему лицу.
Меня трясёт. Физически. Изнутри и снаружи. Он отвратителен. Он не человек – он чудовище в дорогом костюме.
– Вы отвратительны, раз такое предлагаете, – срываюсь я. – Я уже говорила и повторюсь: я не продаюсь.
– Тогда у вас неделя, чтобы покинуть здание. Потом я его снесу.
Он разворачивается и просто уходит, оставляя меня одну в центре танцпола. Живая статуя. Пустая оболочка. А я смотрю ему вслед, чувствуя, как из шока и возмущения рождается ненависть. Жгучая. Отчаянная. Чёрная, как смола. Она поднимается по горлу, захватывает грудь, отравляет изнутри.
Глава 8.
Глава 8.
Он исчезает за поворотом, будто выдергивая с собой воздух из зала. Музыка звучит, кто-то смеётся, официанты проносят блюда – всё идёт своим чередом. Всё, кроме меня.
Я стою на середине танцпола, как выброшенная кукла, и только через несколько секунд замечаю, что руки трясутся. Не от холода. От бессилия. От унижения. От того, что никто ничего не заметил. Что этот кошмар случился, а мир остался прежним.
Сделай вдох.
Раз.
Два.
Выдох.
Ты актриса. Ты можешь.
Плечи выпрямляются сами собой, будто кто-то вонзил в них стержень. Я медленно, как будто сквозь вязкую воду, поворачиваюсь и иду к столику. Не бегу. Не крадусь. Иду. Каждым шагом вбивая в себя обратно достоинство.
Увидев меня, Глеб приподнимается. Он улыбается. Господи, он улыбается, как будто всё нормально.
– Ну как, милый танец? – спрашивает, подавая руку.
Я смотрю на него – как сквозь стекло. Улыбка сама появляется на моём лице. Отточенная. Безупречная. Абсолютно ложная.
– Восхитительно. Почти как в детстве с пьяным дядей на свадьбе. Только дядя не угрожал разрушить мою жизнь.
– Что ты…
– Ничего, – я сажусь, накрывая колени салфеткой. – Просто не люблю быть игрушкой. Особенно дорогой.
Глеб теряется. Он что-то бормочет про вино, про Александра, про важность вечера, но я его уже не слышу. В голове будто включился генератор холодных мыслей.
– Ты бы слышал, что сказал этот орангутан.
– Мы в руках у этого орангутана, если ты не поняла.
– Ты знаешь, что он хочет за свой театр? Провести со мной ночь – как со шлюхой!
– Не ори, дура, – оглядывается Глеб, опрокидывая в себя стакан водки. – Ты хоть представляешь, сколько стоит это здание? Если ты и станешь шлюхой на одну ночь, то станешь самой дорогой шлюхой в мире. Неужели тебе это не льстит?
– Нет! А знаешь, если тебе нужно это здание, то подставь ему свой бледный зад, но я на такое подписываться не собираюсь!
С этим встаю из-за стола и, не оборачиваясь, спускаюсь по лестнице. Всё ниже и ниже, пока не оказываюсь у гардероба, где прошу свою шубку. Накидываю её, завязываю шарф, надеясь обрести внутреннее равновесие. Но, похоже, без ванной тут не обойтись. Горячей, с солью и ароматическими свечами.
Но вот только, обмывая свои стройные ноги, я вдруг понимаю, что взяла лавандовый запах, который так сильно напоминает мне парфюм Александра. Это заставляет чертыхнуться и поспешить вылезти из ванной.
Просушив волосы и наложив маску, я укладываюсь в кровать и открываю ноутбук, чтобы рассмотреть другие варианты работы. Понятно, что Александр выполнит свою угрозу, а я точно не пойду против своих принципов. "Дорогая шлюха", говорит Глеб. Да если бы он знал, какие перспективы мне обрисовывал голливудский режиссёр, зазывавший меня в свою постель, то замолчал бы! Наверное, мой путь к успеху был бы ещё короче, научись я по первому требованию раздвигать ноги, но даже ради Глеба я так и не научилась это делать. Нужен особенный настрой, массаж, аромамасла, много алкоголя и, желательно, чтобы всё прошло быстро. Так что я даже посмотрела пару интересных штучек, чтобы Глеб кончал побыстрее и больше ко мне не прикасался. Кто же знал, что эта сторона жизни будет для меня настолько далёкой?
Я могу сыграть страсть, влюблённость, ненависть. Быть шлюхой, соблазнительницей, неверной женой. Но только на сцене, играя другого человека. В жизни у меня никогда не получалось притворяться.
Даже с Ромой. Когда в моей жизни появился Глеб, я почти сразу призналась Роме, что хочу в столицу, хочу другой жизни, а семья и дети – не для меня. Рома пожелал мне счастья. А я вместо того, чтобы хотя бы по-человечески попрощаться с хорошим человеком, отправилась на свидание с Глебом. Через неделю после моего отъезда его номер замолчал.
Муж приходит через три часа после меня. Пьяный и злой.
Вздрагиваю, когда слышу звон разбившейся тарелки. Притворяюсь спящей, но он стаскивает с меня одеяло.
– Глеб, прекрати!
Он тормозит, осматривает моё тело в ночной сорочке.
– Красивая ты, конечно. Красивая и ледяная. Ёбаная снежная королева! Я-то думал, ты будешь огнём, а ты – вобла.
– Прекрати! Ты уже завтра пожалеешь о своих словах!
– Но я так тебя люблю, Алька, – падает он к краю кровати, целует мои ноги, скользит по ним, вызывая неприятную щекотку, словно кто-то обматывает ступни илом. – Как ты сможешь смириться с ролью второго плана в третьесортном театре? Разве ради этого мы столько лет трудились, разве ради этого я подделывал документы, шпионил и лизал жопы? Ради тебя! А ты не можешь…
– Что? О чём ты говоришь? Глеб?! – кричу я, но Глеб храпит, и сколько его ни толкай, он не шевелится. Каким бы он ни был, он мой муж, мы столько лет вместе, а он вдруг рассказывает о вещах, о которых я и подумать не могла.
Пока он спит, я ищу театры, в которых могла бы работать. Но в каждом репертуар расписан на год вперёд, да и сезон в самом разгаре, а это значит, что придётся идти в массовку или на замену. Можно, конечно, проглотить свою гордыню и работать в рекламных роликах, пока не найду что-то получше. Но ведь и Глебу нужно искать работу. Он не сможет уже быть директором театра. А простым актёром работать не пойдёт.
Чем больше я обо всём этом думаю, тем сильнее болит голова от понимания, что самым разумным будет договориться с Александром. А может быть, с тем, кто стоит за ним.
Но небольшое путешествие по сети даёт понять, что за ним стоит лишь он сам – и, скорее всего, дьявол, на сделку с которым я никогда не пойду.
Утром на репетицию я появляюсь разбитой, за что получаю нагоняй от режиссёра. Но работа помогает мне держаться. Если всё так, то в эту пятницу будет мой последний спектакль в этом здании, в этом театре.
– Алла, а что за люди ходят по театру? Они говорят, что здание будут сносить! Это что значит?
Глава 9.
Глава 9.
На меня налетает вся труппа. Актёры, которых мы переманивали, уговаривали, с которыми мы дружим уже несколько лет. Несколько десятков человек, которые останутся без работы, если здание снесут.
– Да, да, Алла, как это – снесут? – Глеб стоит на самом верху лестницы и декламирует. – Скажи им, что из-за твоей гордости. Скажи им!
– Замолчи! Они не знают!
– Алла, пожалуйста, если ты можешь сделать хоть что-то!.. У меня ипотека!
– А я только семью перевезла!
– А я больше не смогу работу найти, – понуро говорит наш Алексей Петрович, самый шикарный дед в нашей труппе.
Они трогают мои руки, галдят, уговаривают, и я бегу со сцены и прячусь в своей гримёрке, утирая слёзы.
– Алла…
– Уйди, Глеб, это нечестно!
– Нечестно – просрать всё, не потому что не можешь, а потому что гордость не позволяет. А выкинуть этих людей на улицу позволяет? Как ты потом с этим жить будешь? В глаза им смотреть? Да и что тебе стоит. Полежишь подождешь, когда он свои дела кончит.
– Я поговорю с режиссёром Сатирикона, ему всегда нужны актёры. Не дави на меня!
– Меня посадят. Александр знает, что я стал директором незаконно, что я подделывал документы.
– Ты… – у меня дыхание перехватывает. Даже сердце прихватывает. – Ты всё разрушил! Как ты мог?! Что ты наделал?!
– Я всё делал ради тебя! Только ради тебя! Я хотел, чтобы ты блистала! Я люблю тебя, я обожаю тебя, – целует он меня, скользит руками по груди. Меня бьют током эмоции, которые требуют выхода. В такие редкие моменты мы с Глебом становимся единым целым, вспоминая, что он – мужчина, а я – женщина. Он задирает мою репетиционную юбку, шепча умоляюще:
– Спаси меня. Спаси нас. Один раз. Никто никогда об этом не узнает. Только мы. Это подарит нам свободу. Мы сможем создать семью, завести ребёнка. Ты же хотела?..
Он находит мои губы, уже солёные от слёз, и сладко целует, толкаясь быстро и рвано, чтобы не затягивать процесс.
После мы ещё долго лежим прямо на полу. Глеб курит, а я смотрю в потолок, пытаясь смириться с неизбежным.
– Это необходимо, Алла. У нас просто нет выбора. Если меня посадят, никто никогда больше не даст тебе ни одной роли, а весь коллектив поставит на тебе клеймо. И тут уже не в гордости твоей дело, а в спасении твоей карьеры.
Глава 10.
Глава 10.
Я поступаю отвратительно, но сбегаю с репетиции, чтобы просто побыть одной. И впервые в жизни напиваюсь, хотя всегда клялась себе, что не повторю мамины худшие годы, когда она губила свою красоту этим отвратительным напитком. Чувство безысходности сжирает меня изнутри. Я так долго шла к успеху, так долго закрывала глаза на темные делишки мужа, прекрасно зная, для чего он все это делает. А теперь они коснулись и меня. Теперь я сама должна войти на алтарь своего успеха и принести в жертву гордость, честь, самоуважение ради будущего.
Сама не знаю, но оказываюсь у Лидки Вершининой. Когда-то она тоже была актрисой, и мы подружились, а теперь она счастливая мать троих детей с лишними тридцатью килограммами.
– Алька, что случилось? – она затаскивает меня в квартиру, отпаивает своим фирменным ромашковым чаем. – Хочешь, постелю тебе здесь?
Мотаю головой, роняя ее на стол и проливая шикарный чай. Никогда не чувствовала себя такой опустошенной. А что будет после? Как вообще становятся проститутками? Что должно толкнуть женщину сделать собственное тело товаром?
Заплетающимся языком, но я рассказываю Лиде подробности своей проблемы. Детально. Во всех красках. Так, словно собираюсь пойти как минимум на убийство. Убийство своей гордости, уважения к самой себе. Я подтвержу статистику и стану актрисой-шлюхой, пусть и очень дорогой.
– Аль, ты ведь и без этого театра найдешь работу. И про Глеба я давно тебе говорю… Он тебя использует.
– Ты не понимаешь, Лид. Его могут посадить. Кто меня тогда возьмет? Да меня тупо ни в один театр не возьмут, как неблагонадежную. И что тогда делать? Реально на панель идти? Я ведь больше ничего не умею!
– Тогда хватит ныть! – забирает она у меня бокал, который сама же и налила. – Тогда, может, тебе просто сыграть очередную роль? Это просто роль, ведь далеко не все они тебе нравятся. Помнишь, как ты играла Каренину у нас в молодежном центре? Ненавидела эту героиню за слабость, но играла. Но зато как играла, Аль. Ведь именно в этой роли в тебя влюбился Глеб. Теперь тебе просто снова нужно переступить через не могу. И тут ведь на кону кое-что получше гастролей в районный центр.
Качаю головой, роняя слезы, вспоминаю все роли, что ненавидела, поэтому смогла отыграть их лучше всего. Потому что ненависть позволяет выдать такой уровень игры, что никогда не получишь в позитивном настроении.
Протягиваю руку, трогая пальцы Лиды. Она улыбается.
– Что бы я без тебя делала. Ты всегда умела привести меня в чувство.
– А вообще, если бы ты к этому времени родила, ни один Бауэр на тебя бы не позарился.
– Возможно, – смотрю на ее Костика в детском креслице. Даже стыдно за то, как я себя тут веду. И как муж Лидки терпит такую подругу. Он у нее композитор, частенько уходит в себя, но ее вроде как все устраивает. – Тогда это будет моя лучшая роль, про которую я потом забуду.
– Зато Бауэр не забудет никогда.
– А его фантазии меня не касаются, он подпишет все необходимые бумаги, прежде чем я дам ему посмотреть на себя.
– Это правильно. Ты справишься, ты сильная. Только как ты потом с Глебом жить будешь?
– А что с ним не так? Он сам… Это его затея.
– Да я понимаю. Но как бы он потом…
– Что?
– Ну не знаю… Не отвернулся от тебя. Мужчины собственники, не все готовы принять женскую измену.
Глава 11.
Глава 11.
– Это не будет изменой. Это будет ролью. А к партнерам по сцене он меня никогда не ревновал.
– Ну дай-то Бог… Кстати, хочу покрестить Костика, будешь крестной?
– Конечно. Я бы обиделась, не предложи ты мне это, – сжимаю ее руку, и мы улыбаемся друг другу.
Я возвращаюсь домой, когда уже темнеет.
В квартире тихо. Глеб ещё в театре, репетирует без главной героини. Я не включаю свет. Скидываю туфли прямо в прихожей, одну за другой, и иду в ванную, держась за стену.
Из зеркала на меня смотрит чужая женщина. Тушь растеклась под глазами, помада съедена, на щеке след от Лидкиного стола. Я долго смываю всё это. Тоник, молочко, снова тоник. Тру кожу ватным диском, пока она не начинает гореть, как на сцене, когда леди Макбет оттирает кровь. Только пятно не сходит. Оно не на лице.
Снимаю репетиционное платье и надеваю старую растянутую футболку, ещё из общаги. В ней я всегда чувствовала себя той, прежней Алькой, которой нечего было терять.
На кухне нахожу початую бутылку вина. Мне уже хватит, я это знаю. Но наливаю полный бокал и сажусь на подоконник. Внизу горят фонари, ползут машины, кто-то выгуливает собаку. Обычный вечер. У всех.
Я пью маленькими глотками и пытаюсь представить себе это. Его руки. Его голос у самого уха. Как он будет смотреть, когда я начну раздеваться. Как я буду улыбаться. Внутри всё сжимается в тугой ком, и я делаю ещё глоток, чтобы его протолкнуть.
Это просто роль. Лидка права. Это просто роль.
Тогда почему мне так страшно?
Хлопает входная дверь. Шаги, тяжёлые, быстрые. Глеб зажигает свет, и я жмурюсь, как застигнутая врасплох.
– И куда ты сбежала? Как репетировать без главной героини? – Он видит бокал, бутылку, меня на подоконнике. – Прекрасно. Просто прекрасно. Весь театр на ушах, а она пьёт.
Я молчу.
– Аля. Я с тобой разговариваю.
Молчу. Смотрю на фонари. Если я открою рот, то либо закричу, либо заплачу, и неизвестно, что хуже.
– У нас неделя! – Он подходит ближе. – Неделя, ты понимаешь? Что я скажу людям завтра? Что я скажу Алексею Петровичу? Что моя жена слишком гордая? Ответь мне хоть что-нибудь!
Я молчу.
И тогда он смахивает со стены фотографию. Ту самую, в рамке, с нашей первой московской премьеры: я в дешёвом прокатном платье, он в чужом смокинге, и мы оба смеёмся так, будто весь мир уже наш. Стекло разлетается по паркету с таким звоном, что я вздрагиваю всем телом.
Мы смотрим на неё оба. Наши смеющиеся лица под сеткой трещин.
Вот и всё, думаю я. Вот и всё, что от нас осталось.
– Я согласна, – говорю тихо, всё ещё глядя на осколки.
Глеб замирает.
– Что?
– Я согласна. Назначай встречу. – Я поднимаю на него глаза, и голос вдруг становится ровным, почти чужим. Голосом, которым леди Макбет говорит «дай мне кинжалы». – Но сделай всё так, чтобы, во-первых, об этом никто не узнал. А во-вторых, чтобы он заранее подписал документы на полную передачу театра.
