Текст книги "Без права на отказ авторитету (СИ)"

Автор книги: Ася Любич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

Внутри всё рвётся по старой привычке: схватить, увезти, решить за неё. Я медленно разжимаю пальцы и убираю руку.

– Тогда я встану и уйду. А завтра приду снова. С гранатовым соком.

– Ты его даже нюхать не можешь.

– Значит, буду держать на вытянутой руке.

Она смеётся мне в шею, тихо, почти беззвучно, и я чувствую, как её плечи наконец расслабляются.

– Это и есть твой ответ? – спрашиваю я.

– У меня было много времени для этого. Много времени, чтобы понять: вместо того чтобы быть гордой, я наконец могу стать счастливой. С тобой.

Эпилог

Эпилог

Несколько месяцев спустя

– Нормальный он мужик у тебя, – говорит Лида, медленно покачивая на руках Ромку. Роды начались на генеральной репетиции. Лида уже месяц как привезла детей у меня погостить. И мама теперь возится со всеми.

Саша был в столице. У министра. С выключенным телефоном, потому что у министра так положено. Мама звонила ему двадцать три раза, я потом видела список вызовов. Последние десять – с интервалом в минуту.

Схватки шли девять часов. Я думала, что знаю про боль всё. Про унижение, про предательство, про поезд, который уходит, а ты остаёшься на перроне. Ничего я не знала. Эта боль была совсем другой. Она не спрашивала, кто ты и сколько стоишь. Она просто делала свою работу. В какой-то момент мне показалось, что всё. Что силы кончились и сейчас я просто закрою глаза и позволю боли меня забрать.

И тут дверь родзала распахнулась так, что какая-то железная штука с грохотом улетела в угол.

Он был в мятом халате, который не сходился на плечах, и в голубой одноразовой шапочке, которая сидела на его голове как панамка на медведе. За его спиной причитала акушерка, что посторонним нельзя. Он даже не обернулся.

Великий и ужасный Бауэр. Человек, который держал пистолет у виска мэра. Стоял в дверях, тяжело дыша, сжав кулаки, и я видела, как он ищет глазами, кого тут ударить. А ударить было некого. И заплатить некому. И приказать. Впервые в жизни он оказался там, где вся его сила ничего не стоила.

Он подошёл и просто взял меня за руку.

Рука была горячая, сильная, цепкая. И она дрожала.

– Только попробуй сдаться, Лисовская, – сказал он хрипло. – Я тебе потом всю жизнь припоминать буду.

Я бы засмеялась, если бы могла. Вместо этого я вцепилась в него так, что у него хрустнули пальцы. Он даже не поморщился. Не говорил никаких красивых слов, не обещал, что всё будет хорошо. Просто дышал со мной в один ритм, громко и нелепо, потому что акушерка сказала «дышим», а он привык выполнять приказы, когда не знает, что делать.

А потом закричал Ромка.

Зло, громко, обиженно, будто его тоже никто не спросил, хочет ли он на эту сцену. И я увидела то, чего не видел никто. Ни министры, ни мэры, ни люди с пистолетами под столом. Как у Александра Сергеевича Бауэра дрожит подбородок.

– Папа, пуповину резать будете? – спросила акушерка, уже совсем другим тоном.

Он посмотрел на меня. Не на неё, не на ребёнка. На меня. Как будто спрашивал разрешения. Впервые за всё время, что я его знаю.

Я кивнула.

И человек, который когда-то сказал мне «Улыбайся, сука», взял ножницы так осторожно, будто они были стеклянные.

– А ты сомневалась? – поднимаю на мать уставшие глаза.

– Нет, просто вы ведёте себя как чужие порой. Мало разговариваете, мало смеётесь.

Ну, это только на людях. Слишком долго я носила маску счастливой, успешной. Привыкла улыбаться на публике, даже когда внутри было пусто. Теперь мне этого не нужно, и Саша помогает мне быть собой.

Дверь открывается, и моя улыбка исчезает. На пороге стоит Глеб. Букет красных роз в его ухоженных руках кажется нелепым, как и вся эта сцена. Он выглядит так, как всегда: идеально выглаженный костюм, безупречно уложенные волосы, от него пахнет дорогим одеколоном, холодным и отчужденным, как он сам.

– Привет. Ну как вы тут? – голос у него легкий, будто нас не разделяли месяцы тишины, будто не было тех слов, которые он произнес тогда, в последний раз.

Мне нечего ему сказать. Мы расстались тихо, подписали документы на расстоянии, даже не виделись. А теперь он здесь. Как ни в чем не бывало. Будто не требовал от меня избавиться от Ромы.

Я смотрю на него и ничего не чувствую. Только раздражение. Он чужой. Отточенные черты лица, ухоженные руки, белоснежная улыбка – все кажется фальшивым, словно с глянцевой обложки.

– Алла, детка, как я рад тебя видеть. Я все осознал и готов тебя простить.

Смех вырывается из меня неожиданно, хрипло, с болью, словно кашель. Болят швы, болят мышцы, но его слова настолько абсурдны, что я не могу сдержаться. Господи, как можно быть таким наивным? Неужели все эти годы он видел во мне тряпку, раз думает, что я забуду все и вернусь к нему?

– Это мой сын. Дай посмотреть, – Глеб делает шаг к маме, протягивая руки к ребенку. Я с усилием приподнимаюсь на подушках, но мама отворачивается, крепче прижимая Рому к себе.

– Это же мой сын, ты сама говорила…

– Уходи, Глеб.

– Почему я должен уйти? Я отец…

– Ты придурок, – холодно отвечаю я. – Что, в театр никто больше не ходит?

Раньше я выбирала репертуар, споря с ним до хрипоты. Теперь я снова ему нужна? Это тешит его самолюбие, но не вызывает радости. Только горечь – сколько лет я потратила на этого человека.

– Не говори ерунды. Мне просто жалко тебя стало. Прячешься в своей глуши за спиной бандита.

В этот момент в палату входит мой бандит. Саша движется бесшумно, как хищник. Его взгляд ледяной, мышцы напряжены. Одним движением он хватается за воротник Глеба, и тот захлебывается воздухом.

– Хорошо сказал про бандита, – шипит он, приподнимая Глеба над полом. – Значит, можно не ограничиваться цивилизованными методами.

Одним движением он выносит его в коридор и с размаху швыряет в стену. Дверь закрывается. За ней раздаются крики врача, Саша пытается оправдаться. Мама наблюдает в окно: Глеб, бледный, затравленный, пятится к своей машине. Саша что-то говорит ему, затем хлопает дверью авто. Глеб уезжает.

Я улыбаюсь. С Сашей мне не страшно. Ни мне, ни нашему сыну.

– Ладно, пойду я, – мама целует меня в лоб. – Завтра зайду. Принести что-нибудь?

– Нет, мам, просто приходи.

Она кивает, здоровается с Сашей и уходит, оставляя нас одних. Я замечаю букет Глеба в мусорке. На его месте – мои любимые пионы. Бордовые, как бархат театральных кресел в тот вечер, когда мы с Сашей впервые встретились. Он садится рядом, внимательно изучая меня.

– Что? – спрашиваю я.

– Ты его позвала? – его голос хрипловатый, напряжённый.

– Нет! Саша, как тебе в голову могло прийти?

– Сам не знаю. Ревную тебя дико, сама знаешь.

Знаю. Даже на последних месяцах беременности он ворчал на слишком улыбчивых курьеров и рабочих.

Я касаюсь его лица. Щетина колет пальцы.

– Зря ты это. Я тебя люблю.

Он смотрит на меня с удивлением, потом наклоняется, шепчет в самое ухо:

– Я мечтал услышать это от тебя. Потому что давно на тебе помешан.

Я слепо нахожу его губы, едва касаюсь, словно пробую на вкус. Они тёплые, податливые, но в то же время уверенные, требовательные. По коже пробегают мурашки – так всегда, когда он рядом, когда его взгляд прожигает меня насквозь, раздевает без остатка.

Но вдруг пронзительный звук заставляет нас замереть.

Ромка громко заявляет о себе, и Саша нехотя отстраняется, выдыхает и с улыбкой наклоняется к кроватке.

– Тут это… дело он сделал, – его голос слегка хриплый после наших поцелуев, но в нём слышится мягкий укор.

Я подавляю смешок.

– Надо пелёнку поменять, – отвечаю, проводя пальцами по его запястью.

– Лежи, я сам, – решительно отзывается он, и в его голосе слышится скрытая гордость.

Я наблюдаю, как он уверенно и ловко справляется с задачей, а внутри всё наполняется тёплым удивлением.

– У тебя есть внебрачные дети? – прищуриваюсь я, стараясь говорить с серьёзностью, но уголки губ предательски подрагивают.

Он вскидывает на меня взгляд, в котором вспыхивает лукавый огонёк.

– Учитывая, что ты так и не вышла за меня, Рома – внебрачный, – усмехается он, цепляя меня своим хрипловатым баритоном. – А насчёт пелёнок… Брат родился, когда мне было десять. Приходилось помогать.

Я удивлённо качаю головой.

– Удивительно.

– Только не говори никому, – его голос становится тише, почти заговорщический. Затем он смотрит на меня уже иначе – глубже, серьёзнее. – Думаешь, я смогу стать нормальным отцом?

Я не раздумываю ни секунды.

– Ты станешь самым лучшим, – шепчу, ловя его тёплый взгляд. В этом нет ни капли сомнения.

Саша ложится рядом, сбрасывая ботинки, притягивает меня к себе, сжимает в объятиях.

– Ты такая мягкая, – его голос звучит приглушённо, почти сонно.

– Хочешь сказать, толстая? – смеюсь я, но он сразу же проводит рукой по моему телу, будто стирая все глупые мысли.

Его пальцы скользят от груди к животу, затем ниже. В этом нет ничего грубого, только тонкий, чувственный намёк на бессонные ночи – прошлые и будущие.

– Я помогу… – его голос становится низким, с хрипотцой, в нём проскальзывает обещание. – Как только разрешат, приступим к интенсивным тренировкам.

Я улыбаюсь, прикрываю глаза.

– Жду с нетерпением.

Он замирает, задерживает дыхание на секунду, а потом выдыхает:

– Выйдешь за меня?

– Да. Да. Тысячу раз да.

– Почему? Что изменилось теперь?

– Теперь я могу точно сказать, что Рома твой. Пришел тест ДНК. Теперь меня не будет мучить чувство вины, что я отбираю у тебя что-то важное. Возможность воспитать своего ребенка.

– Дура ты, Алка. Я не променяю тебя и Рому на тысячу биологических детей.

– Но признайся, ты рад…

– Да я даже не сомневался.

Хохочу над его самомнением, но это снова будит Рому. Переглядываемся с Сашей, без слов понимая, что спокойные ночи нам будут только сниться.

Но это и неважно, когда рядом такой мужчина.

* * *

Конец