Текст книги "Без права на отказ авторитету (СИ)"
Автор книги: Ася Любич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)
Глава 23.
Глава 23.
Тут же разворачиваюсь, чтобы уйти, просто покинуть поезд, пересесть на другой или вообще остаться в столице, но меня резко дергает в сторону, когда вагон начинает двигаться.
– Даже не знал, что ты такая трусиха.
Ладно. Алла, это вагон в общественном поезде. Убивать и насиловать меня тут он не будет, а ты должна перестать себя вести как мышка с кошкой. Просто повернись и прими факт того, что вам придется пережить эту поездку. Что бы он тут ни делал, эта богатая сволочь.
– На «ты» мы не переходили, Александр, как вас там. Так что не тыкайте мне, – поворачиваюсь, ставлю сумку на сидение и наконец встречаюсь взглядом с личным дьяволом.
– Сергеевич, я. И думаю, тот факт, что мой член уже побывал в самых укромных уголках твоего тела, позволяет мне не только тыкать тебе, но и тыкать в тебя.
– Какая пошлятина. Недостойно олигарха или кто вы там.
– А по-твоему, все олигархи должны быть воспитанными додиками и читать поэмы?
– Ну, думаю, многие на это очень надеются. Никому не приятно осознавать, что там у руля стоят обыкновенные быдла, которым повезло.
– Тогда они будут разочарованы. Потому что в большинстве своем там действительно быдла, которым повезло.
– Радует, что вы хотя бы самокритичны. И в чем же вам повезло?
– Как и ты, я когда-то встретил человека, который мне помог. Только ноги перед ним раздвигать не пришлось.
– Я влюбилась, Бауэр, а не ноги раздвигала. Слышали когда-нибудь об этом светлом чувстве?
– Читал, что оно убивает и сводит с ума. Удобно, кстати, когда объект влюблённости – столичный режиссёр? Никакого конфликта, драмы, все легко и просто.
– Вы просто невозможны, и эта беседа потеряла для меня интерес.
– Конечно, потеряла, это же не беседа про театр, который ты хочешь отжать при разводе.
– Да как вы… – поднимается во мне возмущение. То есть он все знает. И наверняка тут не случайно. Еще и слово-то какое подобрал. Отжать. Скотина. Придурок. И я надеюсь, он читает все нелестные эпитеты в свой адрес в моем взгляде. – Вас Герман подослал? Чтобы я, так сказать, поняла свое истинное место? Неужели он настолько плохой юрист, что не может сделать элементарного?
– Ну, Герман – слишком мелкая фигура, чтобы меня подсылать, но направление мысли верное. Единственный способ оставить театр себе – это умаслить меня, Алла.
– Великолепно! И вы взяли билет в мое купе, чтобы я вас умасливала? Не дождетесь. Даже в первый раз я отказалась, сбежала, а вы заставили меня. Наверняка по согласию вас уже давно не возбуждает. Вы из тех людей, пресыщенных богатством и согласием, которые…
– Заканчивай. Слышала, что ум женщины в умении вовремя заткнуться?
– И кто это сказал?
– Я. И твои слова опровергает тот факт, что в ресторане ты сама мне отдалась. Как ты выразилась, по согласию.
– Это было помешательство, не более. В том состоянии я вполне могла вас и убить.
– Верю, я сам был на распутье… – Откидывается он на спинку, продолжая оценивать мой внешний вид. Даже захотелось достать зеркало и проверить, все ли нормально с прической или макияжем.
На распутье он был… И ведь не врет. Потому что я прекрасно его понимаю.
На этом наш диалог можно считать исчерпанным, тем более что я убегаю из купе в вагон-ресторан, чтобы наконец что-то бросить в рот. Не ела со вчерашнего дня, а мне нужно помнить, что кормлю я теперь не только себя, и мне нужно немного больше, чем семечко…
Наслаждаюсь рыбным соте с овощами, запивая это все гранатовым соком, когда напротив меня падает Бауэр. Да сколько можно!
– Умасливать вас должна я, а преследуете меня вы.
– Просто других свободных мест нет.
– Могли бы подсесть вон к той даме, посмотрите, как она пожирает вас глазами, – киваю на женщину преклонного возраста в шикарном меховом манто, которая смело салютует Александру. Он даже усмехается, что позволяет мне впервые увидеть его улыбку. Тяжело, наверное, ходить с вечно каменным лицом. Хотя, может, он только со мной такой? Грубый, жесткий, злой. А с друзьями и любовницами настоящий весельчак, способный разбавить скуку отличной шуткой. В том, что у него есть чувство юмора, я почему-то не сомневаюсь. Оно есть у всех людей, не обделенных интеллектом.
– Какое вино пьете? – нагло собирается взять мой бокал Александр, но я успеваю его перехватить. Мне не очень хочется объяснять, почему я, любящая винишко, вдруг перешла на гранатовый сок. Еще и развод. Как быстро он сложит два и два и, как Глеб, начнет требовать аборта. Только в отличие от мягкотелого Глеба, этот лично отведет меня под нож.
– Вкусное. Сладкое. Я закажу вам такое же, – подзываю официанта и прошу принести шардоне. Это всё, что я видела нормального в их меню.
– Итак, Алла, расскажите мне, что вам понадобилось в Ромашкино?
Ага, вот прямо так взяла и начала исповедоваться о внезапном чувстве вины. Не очень хочется видеть превосходство на его лице.
– У меня там мама все еще живет.
– А вы еще не забыли, как она выглядит?
– Нет, у меня есть фотография.
– Это радует. А если правду? Скажите мне хоть раз правду, Алла. А то мне кажется, вы так привыкли играть на сцене, что давно забыли, что такое быть с людьми откровенной и честной.
– Если бы люди говорили только правду, то мир бы давно разрушился под давлением недовольных. Правду никто не любит, уверена, даже вам больше нравится, когда ваши любовницы имитируют оргазм, а не просят поднажать.
Бауэр поднимает уголок рта, а в глазах разбегаются крошечные мимические морщинки, словно он сейчас рассмеется. Он даже закашливается и все-таки отбирает мой бокал. Потом откашливается еще раз.
Совершенно не по-олигарски.
Я закатываю глаза, поднимаюсь и бью несколько раз по его твердой спине, чтобы он не умер у меня на глазах. Но внезапно он начинает задыхаться, а лицо покрывается крупными пятнами, пугая меня до жути.
Аллергия. Рома тоже был аллергиком. У того криптонитом была клубника, а у Александра, очевидно, гранат. Я тут же оббегаю стол и, пока официанты мечутся, не зная, что делать, роюсь по карманам Александра.
Здесь точно что-то должно быть.
Настолько предприимчивый человек обязательно будет таскать с собой шприц с чем-нибудь антигистаминным. И я оказываюсь права. Нахожу шприц во внутреннем кармане и делаю укол в бедро.
Тут же отхожу назад, смотрю на до ужаса испуганных официантов, на примчавшегося начальника поезда и даже врача, оказавшегося поблизости.
– Вы молодец, – хвалит он и осматривает Бауэра. – Ему надо прилечь. Давайте отведем его в купе. Какой вагон?
– Седьмой, – вздыхаю, понимая, что мне еще и ухаживать придется за своим врагом.
Интересно, какая аллергия будет у моего ребенка.
Ну то есть, не факт, что они с Бауэром как-то связаны, но я точно буду носить с собой шприц, чтобы быть готовой ко всему.
Глава 24. Бауэр
Глава 24. Бауэр
Просыпаюсь с опухшей башкой, как бывает после попойки или отравления чёртовым гранатом. Тот факт, что у великого и ужасного Бауэра вообще есть слабое место, заставляет меня открыть глаза и резко встать. Но в глазах моментально темнеет, и я опускаюсь обратно на подушку. Поворачиваюсь на бок и замечаю Аллу. Она спит как ребёнок, подложив ладошку под голову. И даже в таком виде она выглядит очень сексуально. Особенно волосы, которые волнами тянутся в область декольте. Груди, которой явно стал мал тот лифчик, что на ней.
Она словно чувствует мой взгляд и вскоре открывает глаза, затягивая меня в их омут. Нужно что-то сказать, Саш. Выговорить чёртово «спасибо». Но точно не пялиться, как юнец, который впервые в жизни увидел бабу с сиськами.
Самый ужас в том, что я бы отбил ее у брата. Может быть, попозже, но я бы все равно ее трахнул. Неадекватная реакция у меня всегда была на неё.
Я по-настоящему увидел её, когда вернулся из-за решётки. Ей уже восемнадцать, она красивая до одури и невеста брата. Охренеть просто. Тогда я просто смотался в столицу, встретив человека, который очень быстро помог мне добиться успеха в авторитетном бизнесе. А может, помогла злость, когда я понял, что из-за этой жадной суки погиб мой брат. Злость помогла добиться всех поставленных целей, чтобы поставить на колени эту тварь.
Тварь, которая спасла мне жизнь, несмотря на то, что я сломал ее.
– Ты могла дать мне умереть.
– Я бы не смогла. Не суди всех по себе.
Не могу больше на неё смотреть, тянет перепрыгнуть через проход и выебать ее на узкой кровати купе. Держать за волосы и натягивать как куклу. Я уже устал считать, сколько раз проделывал всё это с ней в мыслях.
Она – мой гранатовый сок, способный убить. Кстати…
– Почему ты пьешь гранатовый сок? Ты же вино любишь.
– А ты прямо знаешь, что я люблю.
– Прежде чем подкатить к твоему мужу с предложением, я досконально изучил твою жизнь.
– Извращенец.
– Ну так что?
– Я не могу попить сок без того, чтобы ты начал меня в чём-то обвинять? – поворачивается она на спину, тянется, вынуждая пялиться на то, как футболка натягивается на её совершенной груди с торчащими сосками, твою мать.
– Дашь попить умирающему? Не могу сам дотянуться.
– Тебя убьёшь, ага, – раздражённо садится на диване, берет бутылку и протягивает мне.
– Тяжело пока руками шевелить. Поднеси воду к губам. Дай напиться.
Она, ни о чем не подозревая, спокойно открывает бутылку и уже подносит ее к моим губам, позволяя хорошо взять в рот воды и тут же схватить Аллу за плечи, перевернуть на спину. Бутылка валится на пол, а я оказываюсь сверху. Она возмущённо корчится, открывает рот, чтобы высказаться, но я успеваю наполнить ее рот водой и заткнуть губами.
Она удивлённо моргает, глотает воду, а затем не шевелится, пока я коленом раздвигаю ее ноги в брюках, упираясь стояком чётко в лобок.
Поцелуй прохлады и сладости, словно фруктовый лед. Я ласкаю языком ее язык, обняв руками талию.
– Бауэр! – кричит она, как только перехожу на шею, лижу венку языком. Господи, сдохнуть можно, как хочется затолкать член в ее дырку. – Что вы себе позволяете?! Обманули меня!
Дёргается она, пытается меня с себя спихнуть, но я только сильнее давлю стояком, руками веду по животу и выше к груди, что оказывается в моих пальцах.
– Александр, прошу, не надо этого делать, – умоляет она, чуть ли не плача, но я слизываю ее слезы, поднимаюсь на локтях, чтобы перевернуть чертовку на животик, как вдруг оказываюсь на полу, с ушибленной столом головой.
– А, черт, убить меня хочешь, ведьма?
– Будете знать, как меня насиловать.
– Да ты сама же хочешь!
– Моё тело, отвечающее на ваши манипуляции, не гарант того, что я хочу стать вашей подстилкой.
– Ага, ты хочешь стать единственной владелицей театра.
– Что? – застывает она, медленно поправляя футболку, чуть натягивая ее на груди. – Да как вы…
– Почему ты стыдишься этого? Ну, хочешь и хочешь. После того как он, по сути, тебя променял на другую, вполне закономерное желание. И я даже готов тебе в этом помочь.
– В знак благодарности за спасённую жизнь? – с надеждой спрашивает Алла, собирая руки в молитвенном жесте, а я усмехаюсь.
– Ну уж нет. Я пойду на преступление, сознательно подделаю документы, чтобы театр стал целиком твоим. И за это спасённой жизни мало.
– Тогда что? Секс? Так банально?
– Не оскорбляй себя. Секс с тобой банальным быть не может. Ты права. Секс. Регулярный. Качественный. Обещаю партнёрам тебя на ночь не сдавать в аренду, буду пользоваться сам.
– Спасибо, как мило. Я должна расплакаться от умиления? Ты совсем больной?! Ты хотел убить меня, а теперь предлагаешь стать любовницей?
– Ты уже ею стала, Алла. Но мне не хочется вылавливать тебя по туалетам и поездам. Хочется нормально трахаться, тогда, когда мне удобно.
– Ну извини, что вывела тебя из зоны комфорта. И на твой вопрос – «нет». Я сама разберусь с мужем без помощи моей промежности.
Бауэр усмехается, кивает, откидываясь на спинку сидения.
– У меня такое ощущение, что у тебя есть какой-то козырь, о котором ты молчишь. Не может же умная женщина верить, что сможет выиграть это дело.
– Ну, не выиграю – всегда смогу перед тобой раздвинуть ноги.
– Если ты дашь документам ход, то обратно отмотать не получится. Так что решай сейчас: или со мной, или сама по себе.
Глава 25. Алла
Глава 25. Алла
Мне нечего ответить на его предложение, потому что я ещё верю, что смогу забрать театр себе. Тем более что, начав так называемые отношения, я уже не смогу скрывать беременность. Так что мне надо как можно быстрее избавиться от Александра и его настойчивого внимания.
Как только поезд тормозит, я подхватываю сумку и бегу из вагона прочь. Бауэр и не пытается меня догнать, но, пока я бегу по перрону, чувствую в спину прямой взгляд, словно выстрел, от которого пробирает до костей.
Добегаю до станции такси и беру машину до своего родного дома, где прожила все детство. Еду по городу, рассматривая, что изменилось в Ромашкино. Вроде бы и ничего, но половина магазинчиков, куда мы бегали покупать жвачки, закрылись. Но зато появилось много парков. Даже удивительно. И выросло несколько новых новостроек, очень ярких. Можно даже сказать, что Ромашкино стало настоящим Ромашкино, как поле, в которое можно уткнуться. Тут нет грязи столицы, тут нет серости от выхлопных газов, и пробок тут нет. Несмотря на конфликты с матерью, тут я была по-настоящему счастлива. Тут был мой дом.
Дом, в котором я выросла, тоже покрасили. Он теперь стал ярко-бежевым, хотя был серым, сколько себя помню. И площадку починили, поставили много каруселей и горок. Рай для детей.
Я поднимаюсь в квартиру к матери, надеясь, что она дома и не пошлёт меня куда подальше.
Собираюсь с мыслями и нажимаю на звонок.
Прислушиваюсь. Шаркает тапочками. Открывает и удивлённо застывает. Осматривает меня с ног до головы. Сама не знаю, что чувствую, ведь вижу ее впервые за шесть лет. Раньше только редкие разговоры по телефону, да и те всегда заканчивались ссорой.
– Привет, мам, я беременна.
– Ну, слава богу, а я думала, так и будешь скакать по свету стрекозой. Ну что встала, заходи. Тапочки надень.
– И руки с мылом помой, – вспоминаю ее наставления, а последнее мы говорим уже вместе. – Два раза.
Мы смеемся и после всех процедур идём пить чай с пирожками.
– Для кого пекла? Мужчина новый?
– Да кого там. Хотела Зинке-соседке отнести. Будет теперь что обсудить. А знаешь, мы тут твоего Рому обсуждали. Она же через стенку от них живет. Так вот она слышала, как в тот день они ругались.
– Ругались? О чем?
– Ну кто ж их знает, но он вроде как за тобой ехать хотел, а Света отговаривала. Он даже билеты уже купил. Зинка видела, как он с вокзала шел, а мать за ним семенила.
– А потом?
– А потом он с собой покончил. Забыла, что ли?
– Ясно, – подозрительно это все. Но вряд ли Бауэр посмеет свою мать в чем-то обвинить. – Город не узнать.
– Да не говори. Как Бауэр своего человека посадил в кресло мэра, так сразу все цвести и пахнуть стало.
– Бауэр? Ты не говорила.
– Да чего я тебе рассказывать буду. У тебя там свои дела. Ваш дом культуры, кстати, сносить хотят.
– Что? А Марина Павловна? Почему она ничего не сделала?
– Да куда она только не ходила. Чего только не делала. И демонстрации устраивали. Аварийный признали и все, хотя ему еще стоять сто лет.
– А как признали тогда?
– Да как это обычно делается. Прислали эксперта, он что нужно подрисовал, и всё. Место там больно выгодное, в центре города. Вот и воюют за него.
В голове все кружится и вертится. Но не верится, что ДК, где я сыграла столько ролей, могут снести. Просто вот взять и снести.
В своей комнате, в которой мама так ничего и не поменяла, я долго рассматриваю фотоальбомы. Где-то даже молодой Александр засветился. Ещё не такой хмурый, чем-то очень напоминающий Рому. Ну и Рома… Его тут так много, что наворачиваются слезы.
А вот последняя. Снятая на дешёвую мыльницу, которую он подарил мне на восемнадцать. За день до моего отъезда.
И я вспоминаю тот вечер так ясно, словно он был вчера.
Мы сидим на трубах за гаражами – наше место. Ржавые, тёплые от дневного солнца. Снизу тянет речной тиной и полынью. Рома крутит в пальцах травинку и не смотрит на меня. Рыжая чёлка падает ему на глаза, и мне, как всегда, хочется её убрать.
– Я уезжаю, Ром.
– Знаю. Вся улица знает. Твоя мама Зинке рассказала, а Зинка – всем.
– Я хотела сама.
– Ну вот, сама и сказала.
Он улыбается. Он всегда улыбается, даже когда больно, – у него это получается лучше, чем у меня на сцене.
– И замуж за тебя я не выйду. Прости.
Травинка в его пальцах ломается пополам.
– За этого? За артиста?
– Не знаю. Может быть. Ром, дело не в нём. Дело во мне. Я тут задыхаюсь. Я хочу, чтобы меня видели не только на смотре самодеятельности. Понимаешь?
Он долго молчит. Над рекой кричит какая-то птица.
– Понимаю, Лиска. Ты всегда была слишком хороша для этого города.
– Ты не злишься?
– Злюсь. Немножко. – Он наконец поворачивается, глаза у него мокрые, но он смеётся. – Только ты там без меня пропадёшь. Кто тебе будет текст по ночам подавать? Кто будет врать, что у тебя самая красивая Джульетта?
– Ты не врал.
– Не врал, – соглашается он. – Вот что. Устроюсь где-нибудь, денег подкоплю – и приеду. Хоть грузчиком в твой театр. Буду декорации таскать и смотреть на тебя из-за кулис. Ты даже не заметишь.
– Заметила бы.
– Тогда тем более приеду.
Я засмеялась и толкнула его плечом. Я думала, это шутка. Красивая, грустная шутка, какими он всегда прикрывал то, что болит.
– Ро-о-ома! Домой! – разносится над гаражами голос тёти Светы. Резкий, как удар по жести.
Он вздрагивает. Весь, целиком, как ребёнок, которого застали за чем-то запретным. Спрыгивает с труб.
– Иду, мам!
– Ром, тебе восемнадцать, – фыркаю я.
– Ей не объяснишь. С тех пор как Сашка уехал, она меня как на поводке держит. Боится, что и я сбегу. – Он мнётся, потом быстро целует меня в макушку. – Позвони, как доедешь.
– Ладно.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Я позвонила. Он ответил, мы проболтали час, он смеялся, расспрашивал про Москву, про метро, про общагу. Через неделю я позвонила снова – и услышала только длинные гудки. И на следующий день. И через месяц.
Я решила, что он всё-таки обиделся. Что ему так проще – вычеркнуть меня. И, если честно, мне тоже так было проще.
Теперь я смотрю на его улыбку на фотографии и думаю: а если трубку просто некому было взять?
Я трогаю кончиками пальцев его губы, которые были такими мягкими и нежными в поцелуях, так смешили меня всегда, и шепчу:
– Прости меня, мой мальчик. Прости, что я оказалась такой сукой. Прости, что бросила тебя. Я должна была взять тебя с собой. Должна.
Быстро переодеваюсь и бегу к нему на кладбище. Убираю засохшие цветы, смотрю на красивый памятник и фотографию с солнечной улыбкой.
– Вот я и пришла, мой хороший. Злишься, наверное? Не злись. А хочешь, хочешь, я сына в твою честь назову? И мы снова будем вместе. Знаешь, я почему-то уверена, что он будет похож на тебя. И я больше никогда, никогда тебя не брошу.
Рядом хрустит ветка, и я дёргаюсь от испуга, падая на траву, растущую вокруг могилки.
Бауэр стоит надо мной, закрывая солнце. Возвышается горой. Меня охватывает страх. Что он мог услышать? Что понять? Какие сделать выводы? Как скоро он поймёт, что ребёнок может быть от него, и отправит меня на аборт? Насильно. Из всего, что со мной произошло, это будет худшим наказанием.
Глава 26.
Глава 26.
– Почему-то я знал, что ты придёшь сюда.
Голос у него низкий, хриплый, будто он долго молчал. Я поднимаюсь с травы, отряхиваю колени и только потом решаюсь посмотреть ему в лицо.
Он стоит против солнца, и черты расплываются в контровом свете, как на старой засвеченной фотографии. Видно только силуэт: широкие плечи, тёмный пиджак, чёрный пакет в руке. И глаза. Даже в тени я чувствую, как они меня разглядывают. Мои заплаканные щёки. Пучок травы, прилипший к юбке. Ладонь, которую я по привычке прижала к животу.
Я быстро убираю руку.
– Ну да, – говорю как можно небрежнее, – я для этого и приехала. Увидеться с лучшим другом.
На слове «другом» что-то дёргается у него в лице. Едва заметно, как от сквозняка.
– Увиделась? Вали отсюда. Хочу с братом пообщаться.
Он проходит мимо меня к памятнику, так близко, что рукав пиджака задевает моё плечо. Пахнет табаком, дорогим одеколоном и почему-то землёй. Будто он уже бывал здесь сегодня. Или вообще отсюда не уходил.
Останавливается у плиты и долго смотрит на фотографию. Рома улыбается с неё во весь рот, солнечный, рыжий, вечно восемнадцатилетний. А его брат смотрит на него сверху вниз, и на лице у него ничего нет. Совсем ничего. Только желваки ходят под кожей.
Мне вдруг становится его жалко. Этого огромного, страшного человека, который ломает чужие жизни. Он стоит у могилы младшего брата, сжимает пакет так, что белеют пальцы, и не знает, куда деть руки.
Глупость. Он меня ненавидит. Он хотел, чтобы я сдохла.
– Ладно, – говорю я. Глупо спорить с психом.
Делаю несколько шагов к выходу. Тропинка между оградками узкая, заросшая. Под ногами хрустит прошлогодняя листва. Я почти дохожу до поворота, когда вдруг понимаю, что не могу просто так уйти. Слишком много вопросов. Слишком долго я об этом думала.
Я оборачиваюсь.
– А ты знал, что он собирался в столицу? Даже билеты купил.
Бауэр не поворачивается. Только плечи напрягаются под тканью пиджака.
– Ерунда. Он, как ты уехала, сразу в депрессию впал и никуда не ходил.
Слишком быстро. Слишком гладко. Так отвечают выученный текст, а не то, что помнят сами.
– Это тётя Света тебе сказала?
Вот теперь он оборачивается. Медленно. Солнце уходит за облако, и я наконец вижу его лицо. Тёмные глаза сужаются, как у зверя, который почуял чужой запах на своей территории.
– Алла. Ты что-то хочешь мне сказать? Говори прямо. А нет, так вали отсюда.
Я молчу. Что я могу сказать? Что соседка слышала крики за стеной? Что его мать бежала за сыном в тапках? Он и слушать не станет.
Бауэр отворачивается. Достаёт из пакета бутылку водки, две гранёные рюмки и банку огурцов. Ставит всё это на низкую скамеечку у оградки, аккуратно, по-хозяйски. Свинчивает крышку одним движением. Наливает.
Две рюмки. Для себя и для брата.
Я уже шагаю назад, когда он кивает на этот маленький поминальный стол.
– Выпьешь со мной?
Это так неожиданно, что я теряюсь. Он не смотрит на меня. Смотрит на рюмки. И голос у него вдруг становится другим. Без угрозы. Почти человеческим.
– Мне нельзя, – вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. – Но могу постоять рядом.
И тут же прикусываю язык. До боли, до металлического привкуса во рту.
Дура. Какая же ты дура, Лисовская.
Я отступаю ещё на шаг, ещё, стараясь не смотреть на него. Может, он не заметит. Не расслышит. Не придаст значения. Мало ли почему женщине нельзя пить. Антибиотики. Давление. Диета.
– Стоять.
Одно слово. Негромкое. Но я замираю, как вкопанная.
Он опрокидывает в себя рюмку, не морщась. Вторую ставит на гранитную плиту, прямо под фотографией Ромы. Аккуратно, ровно по центру. Потом медленно поворачивается ко мне всем корпусом.
Блин. Блин, блин, блин.
– Почему тебе нельзя?
Взгляд у него теперь совсем другой. Цепкий. Внимательный. Как будто он перебирает в голове какие-то карточки и складывает их в одну колоду.
– И вино ты пить перестала. – Шаг ко мне. – В поезде гранатовый сок. В ресторане гранатовый сок. – Ещё шаг. – И на развод подала.
Блииин…
Он смотрит на мой живот. Всего секунду. Но мне кажется, что его взгляд проходит насквозь, через платье, через кожу, прямо туда, где в темноте бьётся маленькое сердце размером с рисовое зёрнышко.
Если он поймёт… Если хотя бы допустит… Он же лично отвезёт меня в клинику. Ему не нужен ребёнок от женщины, которую он ненавидит. Ему не нужно ничего, что напоминало бы о той ночи.
– Мне пора, – бросаю я, разворачиваюсь на каблуках и почти бегу.
– А ну иди сюда, Лисовская!
Тропинка петляет между оградками. Кресты, звёзды, чужие имена и даты мелькают по бокам. Каблуки вязнут в земле, ветки цепляются за юбку. Я не оглядываюсь. Слышу за спиной тяжёлые шаги, сбившееся дыхание, хруст веток под его ботинками.
– Стой, сказал! Хуже будет!
Ворота. Я вылетаю за ограду кладбища, на поросший травой пригорок, и уже вижу внизу дорогу, остановку, спасение…
Он настигает меня в два прыжка.
Хватает за руку, рывком разворачивает, и мы вместе падаем на траву. Земля уходит из-под ног, мир переворачивается: небо, трава, его плечо, снова небо. Мы катимся с пригорка, сминая сухие стебли, и останавливаемся только внизу, под старыми берёзами, у самой кромки леса.
Он нависает надо мной. Тяжело дышит. Волосы растрепались, на щеке ссадина от ветки. Колено вдавливается в траву между моими ногами, удерживая, не давая вырваться.
– Что ты там говорила? – хрипит он.
И молчит. Ждёт ответа. А я смотрю на него снизу вверх и понимаю: сейчас спросит прямо. И я не смогу соврать. Не под этим взглядом. Не так близко.
У меня два выхода. Соврать и провалиться. Или отвлечь его. Тем, что интересует его гораздо сильнее, чем моя матка и её содержимое.
Его взгляд скользит по моему лицу. По губам. По шее, где бешено колотится пульс. Ниже, к вырезу платья, сбившемуся после падения.
– Красивая ты сука, Алла, – выдыхает он почти с ненавистью. Будто это я в чём-то виновата.
Я не думаю. Если начну думать, то струшу.
Обнимаю его за голову и сама прижимаюсь к его губам. Твёрдым, жёстким, обветренным, с привкусом водки. Целую так, как не целовала никого и никогда: отчаянно, жадно, будто от этого зависит моя жизнь.
А может, и зависит.
Секунду он не двигается. Словно не верит.
А потом будто просыпается ото сна и с низким рыком бросается задирать мою юбку.
