Текст книги "Без права на отказ авторитету (СИ)"

Автор книги: Ася Любич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Глава 16.

Глава 16.

Глеб прав. Он появляется.

Первая корзина приходит в четверг, после «Чайки». Я вбегаю в гримёрку, ещё разгорячённая поклонами, и застываю на пороге. На моём столике, между пудреницей и баночкой с гримом, стоят лилии. Белые. Огромные. Их так много, что гримёрка кажется меньше, а воздух – гуще. Сладкий, тяжёлый, удушающий запах, от которого сразу начинает ломить виски.

Так пахло в доме культуры, когда прощались с отцом. Мне было семь, и я запомнила только этот запах и мамины чёрные чулки.

Среди стеблей торчит карточка. Плотная, кремовая, с золотым тиснением. Я знаю, от кого она, ещё до того, как переворачиваю.

«Аплодирую стоя. Береги себя, Алла. А. Б.»

Береги себя. Обычные слова, вежливые. Так пишут все. Только у меня от них почему-то леденеют пальцы.

– Кто-то по тебе умирает, – хихикает костюмерша Тамара Ивановна, заглядывая через плечо.

– Или хочет, чтобы умерла я, – бормочу раньше, чем успеваю прикусить язык.

– Чего?

– Ничего. Унесите их, пожалуйста. Отдайте кому-нибудь. У меня аллергия.

Аллергии у меня нет. Есть только колючее ощущение, что меня разглядывают, даже когда в комнате никого нет.

На следующий день – снова лилии. И через день. Каждый спектакль, без пропусков, как по расписанию. Тамара Ивановна уже не хихикает, а молча уносит корзины в фойе, и скоро весь театр пахнет, как траурный зал.

А потом я замечаю машину.

Она стоит напротив служебного входа, когда я выхожу после вечерней репетиции. Чёрная, огромная, с узкими фарами, которые я узнала бы из тысячи. Стекло опущено ровно настолько, чтобы был виден огонёк сигареты. Он не выходит. Не сигналит. Просто сидит и смотрит, как я спускаюсь по ступенькам, как кутаюсь в шарф, как ловлю такси.

Утром она стоит у нашего подъезда.

Вечером – снова у театра.

– Это он? – спрашивает Глеб, глядя в окно поверх моей головы. Голос у него ровный, но пальцы сжимают подоконник так, что белеют костяшки.

– Не знаю. Наверное.

– И что ему от тебя нужно?

– Глеб, откуда я знаю?

– А карточки? Карточки ты читаешь?

Я молчу. Карточки я не выбрасываю. Складываю в коробку из-под туфель, сама не понимая зачем. Может, для полиции. А может, потому что каждую ночь мне снится, как он сидит в ложе справа и не хлопает.

И все вроде бы налаживается. Я успешна и красива. Рядом красивый муж. Но каждый день я начинаю бояться все больше, что кто-то узнает, какой ценой мне все это досталось.

Что мне пришлось переспать с Бауэром за это место под солнцем. Это сводит с ума, заставляет постоянно оглядываться. И ревность Глеба только усугубляет мою панику.

– Прекрати.

– Он снова здесь, Алла! Никак не может забыть твою волшебную пизду?

– Не ори! Все услышат!

– Да пусть слышат! Пусть знают…

Даю мужу пощёчину. Звонкую, хлёсткую, такую, что ладонь потом горит, будто я ударила раскалённую сковороду.

Глеб застывает с открытым ртом. А я хватаю пальто и выхожу из гримёрки, не закрыв дверь. По коридору, мимо костюмерной, мимо Тамары Ивановны, которая прижимает к груди чью-то юбку и смотрит мне вслед круглыми глазами. Вниз по служебной лестнице, через проходную, мимо вахтёра. Каблуки стучат так, будто за мной гонятся.

На улице холодно. Ветер бьёт в лицо, и я только сейчас понимаю, что плачу.

Машина стоит на своём обычном месте. Напротив служебного входа, под фонарём. Чёрная, огромная, с узкими фарами. Стёкла тонированы так, что не видно ничего, кроме моего собственного отражения: растрёпанная, в распахнутом пальто, с размазанной тушью. Жалкое зрелище.

Хватит.

Я пересекаю дорогу, не глядя по сторонам. Где-то сигналит такси, кто-то кричит мне вслед. Плевать. Подхожу к машине вплотную и стучу костяшками пальцев в заднее стекло. Раз. Другой. Сильнее. Так, что больно руке.

Ничего не происходит. Секунду. Две. Он заставляет меня ждать. Конечно, заставляет.

Потом дверь медленно открывается.

Он выходит не спеша, будто у него впереди вся ночь и я в эту ночь не вхожу. Выпрямляется во весь рост, так, что мне приходится задрать голову. Достаёт из кармана пачку, вытряхивает сигарету, щёлкает зажигалкой. Огонёк на секунду освещает его лицо снизу. Жёсткое, неподвижное. Он затягивается и выпускает дым мне прямо в лицо.

И смотрит сквозь этот дым. Спокойно. Тяжело. Как смотрят на что-то, что давно решили выбросить.

– Зачем вы сюда ездите, Бауэр? – голос дрожит, и я ненавижу себя за это. – Что ещё вам нужно?

– Люблю театр.

– Я хочу, чтобы вы перестали. Чтобы вы забыли сюда дорогу.

– Нет.

– Нет? Что значит «нет»? Почему?!

Он стряхивает пепел. Смотрит, как тот падает на асфальт.

– Хочу, чтобы ты сдохла.

Глава 17.

Глава 17.

Я отшатываюсь. Будто он ударил меня, по-настоящему, кулаком в солнечное сплетение. Воздух выходит из лёгких, и вдохнуть обратно не получается. В его глазах сплошная тьма. Ни злости, ни азарта. Ни капли сочувствия. Он говорит это так, как говорят о погоде.

– За что? – шепчу я. И громче, почти срываясь на крик: – За что ты меня так ненавидишь? Что я тебе сделала?!

Он докуривает в одну долгую затяжку, бросает окурок под ноги и медленно растирает его подошвой. Не сводя с меня глаз.

– Помнишь Рому?

Рома.

Это имя падает в меня, как камень в колодец. Долго, долго летит вниз, а потом где-то на самом дне раздаётся глухой всплеск.

Рыжая чёлка, которая вечно лезла ему в глаза. Ржавые трубы за гаражами. Смех, от которого всегда хотелось смеяться в ответ.

– Он мой единокровный брат. Ты оставила его ради лучшей жизни. Ты прошлась по нему на пути к своей славе.

Брат.

Я смотрю на Бауэра, будто вижу впервые. На эти плечи. Скулы. Тяжёлый подбородок. И сквозь чужое, жёсткое лицо вдруг проступает другое. Высокий парень в военной куртке у подъезда тридцать пятой квартиры. Он курил вот так же, молча, когда я забегала за Ромкой. Я видела его всего пару раз и даже не запомнила лица. Мне было пятнадцать, ему двадцать пять, и он казался мне старым, скучным и совершенно неинтересным.

Как я могла не узнать?

– Мы расстались, – выговариваю я наконец. Голос чужой, будто через вату. – Мы хорошо с ним расстались.

– А потом он покончил с собой.

Мир останавливается.

Где-то за спиной хлопает дверь служебного входа. Мимо проезжает машина, шины шуршат по мокрому асфальту. Ветер тащит по тротуару обрывок афиши. Всё это происходит где-то далеко, за толстым стеклом, а я стою внутри абсолютной тишины и не могу пошевелиться.

Ромы нет.

Ромы нет, а я даже не знала. Я жила. Поступала, репетировала, выходила замуж, получала премии, покупала платья. Смеялась. Шесть лет я смеялась, а его всё это время не было на свете.

Я вспоминаю, как его номер вдруг замолчал. Как я решила, что он обиделся. Как мне было удобно так решить. Я даже не перезвонила его маме. Даже не спросила никого. Просто вычеркнула. Потому что впереди была Москва, и Глеб, и сцена, и вся моя новая, блестящая жизнь, в которой мальчику из Ромашкино не было места.

А если это из-за меня?

Мысль такая страшная, что меня начинает трясти. Мелко, противно, с самых кончиков пальцев. Губы немеют. Я открываю рот и не могу выдавить ни звука. Просто стою и смотрю на него, а он смотрит на меня и ждёт. Как будто знает, что сейчас со мной происходит. Как будто ждал этого шесть лет.

– Но я… – голос ломается. Я сглатываю и пробую снова, громче, отчаяннее, как утопающий хватается за воздух. – Но я не виновата! При чём тут я?!

– Он был помешан на тебе, если ты забыла. И в предсмертной записке указал, кто виноват в его смерти. Угадаешь?

– Это неправда. Он не мог такое написать!

– Но он это сделал, сука. Он выбросился из окна из-за тебя. Он умер, потому что ты бросила его. И я успокоюсь, только когда ты последуешь его примеру. Или сама, или от рук мужа. О, кстати, вот и он, – хочу обернуться, но в плечо врезается тяжелая ладонь, а щеки оказываются в плену цепких рук. Губы Бауэра обрушиваются на меня громом и молниями, которые охватывают нервные окончания. Я не могу даже пошевелиться. Все попытки вырваться оказываются тщетными, а Бауэр практически насилует мой рот, толкая в него снова и снова свой язык.

Хочу прикусить, но он лишь сильнее сжимает мои щеки.

– Ублюдок! Отпусти ее! – Глеб отпихивает Бауэра от меня. – Ты получил свое!

– Она сама просит встреч. Разве я могу отказать такой женщине?

– Как ты… – задыхаюсь от ужаса. – Он все врет! Я бы никогда, Глеб.

Бауэр подмигивает мне, садится в машину и уезжает. Медленно, не торопясь, будто нарочно даёт нам посмотреть ему вслед.

А мы с Глебом стоим в самом низу лестницы театра, который давно перестал приносить нам счастье. Над нами колонны, витражи, моё лицо на афише метр на полтора. Под нами мокрый асфальт.

– Глеб, он врёт.

Он не смотрит на меня. Смотрит туда, где только что стояла машина. Желваки ходят под кожей.

– Домой поехали.

– Ты веришь мне? – я хватаю его за рукав. – Глеб! Ты должен мне верить!

– Я не знаю! – орёт он и стряхивает мою руку так резко, что я отступаю на шаг. – Не знаю, понимаешь? Не знаю!

Мимо проходит пара с цветами, наверное, с вечернего спектакля. Оборачиваются. Глебу всё равно. Глебу, который всегда, всегда думал о том, что скажут люди.

– Ты хоть представляешь, как это было? – Голос у него вдруг падает до хриплого шёпота, и это страшнее крика. – Они вывели меня в коридор. Бросили на пол у двери. Руки за спиной в наручниках, во рту какая-то тряпка, воняющая бензином. Один из его людей сидел на табуретке и курил. И смотрел на меня. Два часа, Аль. Два часа он смотрел, как я лежу и слушаю.

Я не могу дышать.

– Сначала ты плакала. Я слышал, как ты плакала, и думал: ну всё, всё, сейчас она его оттолкнёт, сейчас закричит, и я… – он смеётся, коротко и страшно, – и я что? Что бы я сделал? Лежал, как мешок. Пытался выплюнуть эту тряпку и не мог. Бился затылком о стену, а этот на табуретке только ухмылялся.

– Глеб…

– А потом ты перестала плакать.

Он наконец поворачивается ко мне. Глаза у него красные, воспалённые, будто он не спал с той ночи ни разу. Может, и правда не спал.

– Ты стонала, Аль. Не так, как со мной. Никогда так, как со мной. Я лежал там и слушал, как моя жена стонет под другим мужиком, и представлял. Каждую секунду представлял. Как он тебя держит. Где у него руки. Какое у тебя лицо. И я до сих пор это вижу. Закрываю глаза, а там вы. Ложусь с тобой в постель, а там он. Смотрю на твои губы, а думаю: а его ты так же целовала?

Слёзы текут по моим щекам, горячие на холодном ветру. Я хочу сказать, что это было не так. Что я не хотела. Что тело – это не я. Но слова застревают в горле, потому что он прав. Я стонала. Я помню.

– И знаешь, что самое мерзкое? – Глеб проводит ладонями по лицу, сильно, будто хочет содрать кожу. – Это ведь я тебя туда привёл. Я. Сам. Своими руками. Уговаривал, давил, плакал, на колени вставал. Ради этого вот. – Он машет рукой на театр за спиной, на колонны и витражи. – И теперь я не знаю, кого ненавижу больше. Его, тебя или себя.

Он замолкает. Тяжело дышит. А потом говорит тихо, почти устало:

– Если бы ты поднялась с ним в тот номер, я бы ничего не слышал и не видел. Я бы забыл. Заставил бы себя забыть. А теперь… Теперь я схожу с ума, думая об этом постоянно. – Он смотрит на меня так, будто я уже далеко. – Ты больше не моя, понимаешь? Он забрал тебя. Я сам тебя ему отдал.

Глава 18.

Глава 18.

Я до сих пор не могу поверить в то, что говорил Бауэр. В его жгучую ненависть, от которой все тело покрывается коркой льда.

Дома Глеб отказывается со мной разговаривать.

Закрывается в кабинете и методично напивается.

Я могу долго доказывать свою невиновность, но кажется, муж уже все решил.

Я сама откупориваю бутылку вина и звоню матери в Ромашкино. После моего отъезда мы редко общаемся, но у нас и раньше были не самые тёплые отношения.

После смерти отца она только и делала, что искала себе нового мужа. Но мужики снова и снова от нее уходили, потому что она не терпит беспорядка. Любая брошенная вещь вызывает истерию, вплоть до слез. Такого ни один мужик не выдержит. Такое и мне сложно было принимать.

– Мам, привет. – Она быстро отвечает на звонок. – Не занята?

– Не особо. Чего тебе? Хочешь денег мне прислать, так номер карты ты знаешь…

– Я пришлю, как обычно. Мам, а помнишь моего Ромку? Парня такого, рыжего. Из тридцать пятой.

– Конечно. Таскался за тобой хвостиком. Я все боялась, что ты за него замуж выскочишь и у нас жить будете. А чего?

Боялась она… Я бы никогда не стала с ней жить. Набираю в лёгкие побольше воздуха, чтобы спросить…

– Говорят, он умер.

– А, да. С собой покончил. Почти сразу после твоего отъезда.

– Почему ты не говорила? Я даже не знала ничего. Даже на похороны не приехала. Он мне был не чужим человеком.

– Ну вот ещё. Ты только уехала, карьеру начала строить. Зачем тебе эти волнения?

– Ты могла сказать… Должна была.

– Я всё, что должна, для тебя сделала. Ты чего от меня ещё хочешь? А что ты о нем вспомнила?

– Брата его… встретила. Бауэра.

– А, этого громилу. Он тогда на службе был. Приехал потом, на мать орал. Потом они съехали. Я уже много лет Светку не вижу. И чего этот… Как же его…

– Саша.

– Вот да. Подкатывал?

– Нет… Ладно, спасибо, мам.

Она отключается, а я ещё долго сижу, смотрю в одну точку. В ушах звенит от голоса Бауэра о том, что он желает мне смерти. Что доведёт меня до самоубийства.

Странно. Мне казалось, Рома спокойно принял наш разрыв. Пожелал мне счастья. Мы даже созванивались первую неделю, но потом как-то забылось все.

Обо всем об этом рассказываю Глебу.

– Так что он просто хочет отомстить, а не отбить меня.

– Ясно, – пьяно кивает Глеб. – Тогда просто забудем об этом психе и будем жить дальше. Счастливой, дружной семьёй…

Только вот дальше жить не получается. Глеб все больше пьёт, а Бауэр продолжает осаду нашей нервной системы.

В полиции разводят руками, ведь он никак не вредит моему здоровью.

Но это неправда.

Снова и снова я думаю о Роме, о его брате, о своей вине в этой всей истории, о той ночи, что так и не смогла принять…

Кто же знал, что чужая ненависть может так отравлять.

Сжирать тебя изнутри. Стать частью жизни…

В итоге я заболеваю гриппом и долго валяюсь в больнице под капельницами. Меня часто навещает Лидка, а вот Глеб все чаще и чаще пропадает вечерами на репетициях.

Только после выхода я узнаю, что на моё место взяли Ульяну.

– Я поеду с вами.

– Нет, Аль. Ты только вышла, тебе надо много репетировать.

– Глеб! Мы должны были поехать вместе.

– Ульяна поедет. Она роль знает на отлично. Успешно тебя заменяла.

Глеб хочет уйти, но я встаю у него на пути.

– Она только на сцене меня заменила или еще где-то?

– Не дури. Тебе и тут репертуара хватит. Плюс нужно находиться под присмотром врачей.

– Если ты с ней спишь…

– У тебя на фоне гриппа совсем крыша поехала. Я не мог поставить на паузу успешный спектакль из-за твоей болезни! Так что иди работай и не выноси мне мозг!

Он почти отталкивает меня, а я запираюсь в своей гримерной, чувствуя, как меня изнутри ломает, словно от холода.

Ничего не приносит радости. Ничего больше не хочется. Я так надеялась на смену обстановки, на гастроли, но вместо этого сижу тут и слушаю стук собственного сердца. И думаю о том, почему талантливые люди не выдерживали и принимали смерть. Ведь это так просто. Отказаться от сложностей в жизни, от проблем, от жизни, которая несёт лишь боль.

Мою тревогу прерывает звонок, на который я отвечаю очень нехотя.

– Алла Леонидовна? Это Сукомский.

– Да, Сергей Васильевич? Анализы пришли? Я здорова?

– Более чем, Аллочка. Вы беременны. У вас будет ребёнок.

Глава 19.

Глава 19.

Первые секунды мне кажется, что я оглохла, настолько громкой кажется мне эта новость. Она так и звенит в ушах, не давая мне возможности двигаться. Шевелиться. Даже дышать.

– Это шутка?

– Ну какие шутки, Алла Леонидовна. Но я бы хотел еще провести УЗИ для уточнения места плодного яйца.

– Не понимаю.

– Вам и не надо. Приезжайте как можно скорее, я буду вас ждать.

– Спасибо, – говорю, еле выговаривая последний звук, и опускаю руку с телефоном. Ребенок… Мы не раз и не два говорили с Глебом о детях, но всегда откладывали на потом… А теперь мы можем все вернуть. Создать настоящую семью…. А если это не его…

Встряхиваю волосами, отрицая сам факт этой мысли. Мы с Глебом ведем регулярную половую жизнь. Глеб! Он же сейчас уедет, а такие новости лучше говорить не по телефону.

Я тут же срываюсь с места, надеваю куртку, бегу на улицу и ловлю такси.

– Ой, а я ведь вас знаю, – улыбается таксист. – Моя жена таскает меня на ваши спектакли.

– Спасибо. А можно побыстрее? Поезд вот-вот уедет.

Таксист прибавляет газу, а я жмурюсь, представляя улыбку на лице Глеба. Первая за столько времени. Мы снова будем семьёй. Все будет по-прежнему. Что бы ни произошло, мы переживем это. Вместе. Как он когда-то и говорил. А этот Бауэр поймет, что ничего у него не получится. И обязательно оставит нас в покое. Даже он не такой ублюдок, чтобы трогать женщину с ребенком.

Таксисту удаётся пробиться сквозь пробки, и мы приезжаем за несколько минут до отправления поезда. Я со всех ног бегу по вокзалу, быстро смотря номер платформы. За пару минут до отправления я наконец выбегаю к поезду, где еще стоят провожающие и пассажиры.

Пробираюсь сквозь толпу и наконец вижу Глеба. Его улыбка сходит на нет, когда выкрикиваю его имя. Почти врезаюсь в него.

– Глеб! Еле успела.

– Ну зачем, Аль, я бы позвонил.

– Добрый день, Аль, – слышу голоса коллег, но тащу Глеба в сторону.

– Мне нужно сказать тебе нечто очень важное.

– Я приеду, и мы поговорим, – он заглядывает мне за плечо, машет труппе артистов. Я хватаю его за лицо, заставляю посмотреть на себя.

– Нет, нужно сейчас. Я хочу, чтобы ты первый узнал, чтобы ты знал….

– О чем? – раздражённо отталкивает Глеб мои руки. Но я всё ещё верю, верю, что моя новость все изменит. Все.

– Я беременна.

Эта новость должна взбодрить наши с мужем отношения, напомнить, что когда-то мы хотели семью. Только вот Глеб даже в лице не меняется. Словно замер. – Слышишь? Я беременна. У нас будет ребенок, Глеб…

– Слышу, не глухой. А чей это ребенок?

Ощущение такое, что он меня ударил. Буквально с ноги толкнул в грудь, облил из лужи. Я так надеялась на радость, на счастье, на возвращение того Глеба, в которого я когда-то влюбилась. Ради которого рванула в столицу.

– Как ты… – у меня слов не хватает. Дыхания. И поезд издает гудок, оглушая реальностью. – Как у тебя язык повернулся такое сказать? Даже подумать.

– Быстро же ты забыла, как провела целую ночь с самым влиятельным человеком в городе. Как стонала под ним несколько часов.

У меня кислорода всё меньше.

Перрон вдруг становится очень громким. Объявление по громкой связи, неразборчивое, металлическое. Чей-то чемодан грохочет колёсиками по плитке. Проводница кричит «Заканчиваем посадку!». Где-то смеётся Ульяна, звонко, беззаботно. И сквозь весь этот шум я слышу только, как стучит кровь в висках. Глухо, тяжело, как молоток по дереву.

Целая ночь. Он считал часы.

– Ты сам меня заставил! – выдыхаю я, и голос срывается на крик. Кто-то из провожающих оборачивается. Мне всё равно. – Ты сказал, что это единственный способ сохранить наш театр! Ты на коленях стоял! А теперь…

– Избавься от ребёнка, если планируешь сохранить наш брак.

Он говорит это спокойно. Даже не понижает голос. Просто сообщает. Так говорят «купи хлеба» или «я задержусь на работе».

Избавься.

Я смотрю на его губы, которые только что произнесли это слово, и не могу поверить, что это те же губы. Которые целовали меня на сцене молодёжного центра, когда я, восемнадцатилетняя, играла Каренину. Которые шептали «моя королева». Которые три месяца назад, в гримёрке, на полу, обещали: «Мы сможем создать семью, завести ребёнка. Ты же хотела?»

Я хотела.

Рука сама ложится на живот. Там ещё ничего нет. Ни округлости, ни движения. Только рисовое зёрнышко, которое я даже не успела увидеть на экране. Но ладонь прижимается так, будто его уже нужно от кого-то закрывать.

От его собственного отца. Может быть.

Мне кажется, что я падаю. Перрон кренится под ногами, как палуба, и я хватаюсь за холодный поручень вагона, чтобы устоять. Металл обжигает пальцы. Во рту появляется привкус железа: я прикусила губу и даже не заметила.

Сильнее обидеть он меня не мог. Ни Бауэр со своими грязными словами в танце. Ни мама, которая шесть лет не звонила. Ни один критик, ни одна завистливая коллега. Никто и никогда не бил так точно. Прямо туда, где у меня только что, двадцать минут назад, впервые за долгое время появилась надежда.

– А если нет? – спрашиваю я. Тихо. Так тихо, что сама почти не слышу.

Глеб поправляет шарф. Тот самый, что я дарила ему на годовщину.

– Тогда отправляйся в ту дыру, из которой я тебя вытащил. – Он смотрит на меня сверху вниз, как смотрел на начинающих актрис на прослушиваниях, которых не собирался брать. – Я никогда не приму чужого ребёнка.

Чужого.

Поезд гудит. Долго, протяжно, и этот звук проходит сквозь меня насквозь, будто я сделана из стекла.

– Что значит «в свою дыру»? Это и мой театр.

– Когда я с тобой разведусь, ты останешься без гроша. И про твой талант никто и не вспомнит. Хотя, может быть, Бауэр? Один твой талант ему пришёлся по душе.

Рука срывается и наносит пощёчину этому ублюдку.

– И давай без сцен, Аль, ты же взрослая девочка.

Он уходит, он просто садится в поезд и уезжает, оставляя меня наедине с умчавшимся поездом, что взметнул мои волосы вверх.

Анна Каренина бы бросилась под поезд, потому что ей казалось, что жизнь окончена. А я… Я другая.

Внутри рождается ядовитое ядро ненависти, которое расползается по венам, вынуждая дрожать от злости. Да как он посмел… Как у него только язык повернулся со мной так поступить. Такое мне сказать.

Он думает, я уеду, поджав хвост? И что я скажу своему ребенку, что я струсила? Что он тоже может быть трусом?

Стираю слезы, обдумывая, как буду исправлять свою ошибку и возвращать театр себе. Театр, честь, гордость и самоуважение, которое растоптали двое мужчин.

И есть у меня на это месяц, пока Глеб будет кататься по стране со своей новой примой.