Текст книги "Без права на отказ авторитету (СИ)"

Автор книги: Ася Любич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Глава 27.

Глава 27.

Только вот отдаваться в мои планы не входит.

Отвлечь поцелуем, перевернуть на спину этого здоровяка, а потом просто рвануть от него как можно дальше.

Но все оказалось не так просто. Александр не собирался сдавать позиции, ни на мгновение не отдавая пальму первенства, продолжая плотно вжимать меня в землю, сминая траву. Господи…

Нахлынувшие ощущения парализуют.

Не шевелюсь, слабо надеясь, что он вспомнит, где мы и кто мы, и встанет. Отойдёт. Снова крикнет, как ненавидит.

Но вместо этого окунаться в слабость начинаю я сама.

Пьянящий мужской запах мешается с ярким ароматом смятой травы.

Во время падения моя юбка задралась выше колен.

Теперь его колено оказалось между моими ногами.

Я остро чувствую все несовершенства ткани его брюк, что царапают нежную кожу, ещё больше будоража тело.

И надо бы уже заканчивать это безумие, но чем больше мы целуемся, тем сильнее возбуждение накатывает волной, затмевая разум.

– Сдохнуть, как хочется тебя трахнуть, – бормочет он, поднимая голову и тут же принимаясь вылизывать мою шею, словно зверь перед тем, как надкусить добычу.

Судорожно сглатываю, пытаясь шевелить губами, но получается лишь часто дышать, издавая неприличные стоны.

Бешеное желание отдаться мучает всегда, как только мы видимся, независимо от слов и действий.

Это просто факт, с которым пора смириться, пожалуй: я не могу ему сопротивляться.

Отчаянно упираюсь руками в его грудь в последней жалкой попытке остановиться, но в следующую секунду чувствую под своими ладонями его тугие соски.

Мои давно ноют и горят в жадном ожидании.

Бауэр замирает, нависая, поставив руку рядом с головой и разглядывая меня с головы до груди.

Желание изводит, как и эта тишина, нарушаемая лишь шумом листьев и тяжёлым дыханием.

И сдаться хочется гораздо сильнее, чем убежать.

Слиться с ним, с природой в этом странном, почти волшебном моменте. Ведь что может быть естественнее, чем совокупление двух животных на природе?

Темные зрачки Бауэра расширяются, словно он читает мои мысли.

А я уже не могу остановиться, прийти в себя, стать человеком.

Вместо этого медленно вожу ладонями по мощным мышцам груди, время от времени возвращаясь к напрягшимся маленьким соскам.

Уже не владею собой, хочу его…

Прямо сейчас.

И это взаимно, иначе моя рубашка не слетела бы так быстро, лифчик не опустился бы вниз, позволяя груди ощутить на себе лёгкость ветерка, тяжесть дыхания, влажность языка.

– О Боже, еще…

Александр и не пытается закончить, он только начал.

Терзает, лижет, сосет, так смачно причмокивая, словно пытается меня съесть.

Мощная волна возбуждения рубит собой любые попытки думать. Остаются лишь инстинкты.

Теперь желание поднимается внутри с такой силой, что уже невозможно ему сопротивляться.

Губы Александра вернулись к моим, прилипая надолго.

Мне остаётся только отвечать на его грубые поцелуи, плотно прижимаясь всем телом, пока промежность неприлично трётся о его бедро.

Рубашку я уже сама с него стаскиваю.

Наконец чувствую под своими руками жаркую и скользкую от пота кожу, жёсткие курчавые волосы.

Во всём теле пульсирует кровь, но скапливается в одном месте, которое требует внимания, увлажняясь и горя.

Александр обхватывает руками мою грудь, принимается грубо мять, приказывая:

– Не лежи, ширинку расстёгивай.

А я даже мысли не допускаю, чтобы отказаться, потому что сама очень хочу ощутить всю его силу в себе.

Судорожная дрожь бежит по телу, как только в руке оказывается член, освобождённый из ширинки.

Чуть сдвигаюсь назад, чтобы Бауэр пристроился, сдвинул полоску трусов.

– Быстрее, быстрее, пожалуйста, – молю. Не могу остановиться, словно лечу вниз по тёмному туннелю… Навстречу долгожданной развязке.

Когда член прижимается к половым губам, на миг налетает страх. Пытаюсь невольно отползти, но Бауэр шлёпает ладонью по бедру, плотно фиксируя меня на земле, и хрипло рычит:

– Не дёргайся.

Между ног все мокро, стекает по половым губам, к которым плотно прилегает тёмно-розовая головка, принимаясь давить все сильнее.

Еще. Еще.

Пока член не оказывается внутри наполовину, а Бауэр не начинает шипеть и материться от того, какая я узкая.

Бессильно откидываюсь на траву, смотря на ветки деревьев и рваные куски голубого неба – ощущения нарастают стремительно и бесконтрольно.

Голова кружится, словно я не лежу, а катаюсь на карусели.

Мы с Александром будто превратились в зверей. И больше не могли себя контролировать.

Я упираю каблуки в траву и сама подаюсь бёдрами вперёд, принимая его целиком.

– Бля… – только и ревёт в голос Бауэр, тут же начиная жёстко вбиваться в мое тело, буквально драть как суку, удерживая одной рукой бедро, другой грудь, продолжая то целовать губы, то кусать их.

Чувствую себя распятой – не в состоянии ни контролировать его толчки, ни реагировать на них.

Только стонать в голос, подчиняясь бешеному ритму толчков, которые направляют моё тело по одному очень чувственному пути.

Очередной мощный удар членом о матку…

Господи!

Кажется, словно молния пробивает моё тело с ног до головы. Бьюсь в конвульсиях, ору, царапаю обнажённые плечи Бауэра, чувствуя, как он даже не пытается снижать темпа, догоняя меня в несколько грубых рывков, тут же заполняя меня до отказа спермой.

Именно в этот момент я почему-то уверена, что мой ребёнок именно от Бауэра. Потому что его молния бьёт чётко в цель.

У такого мужчины по-другому быть не может.

Глава 28.

Глава 28.

Глава 18

Когда все заканчивается, просыпается стыд. Он пожирает меня, заставляет прятаться от человека, перед которым только что обнажила душу и тело. Бауэр отваливается в сторону, а я тут же прикрываю грудь одной рукой, другой шаря по траве. На меня падает пиджак.

– Скоро я соберу всю коллекцию, – нужно что-то сказать, чтобы не было так неловко. – Тот у меня до сих пор лежит дома.

– Ты у матери остановилась?

– Ну а где ещё. Город преобразился.

Мы разговариваем так, словно не сгорали только что от страсти.

– Он всегда был красивым, просто ему не хватало финансирования.

– Ты решил эту проблему? А мог бы ещё больше сделать, не купи театр.

– Он тебе ещё нужен? Театр тот? – вдруг спрашивает он, а я сжимаю пальцами ног траву и совершенно не знаю, что сказать.

– Не знаю. А что с домом культуры? Раз уж мы переспали, не мог бы ты посодействовать в его спасении?

Бауэр встаёт, отряхивается, застёгивает ширинку. Протягивает мне руку, а я как-то естественно вкладываю свою ладонь в его огромную лапу. Оказываюсь на ногах, но все ещё смотрю снизу вверх в его серьёзное лицо.

Мы так и стоим, смотря друг на друга. Он ведет рукой вдоль моей щеки, находит шею, чуть сжимая. Я задерживаю дыхание. Умом понимаю, что не будет он меня душить, но все равно страшно.

– Могу и спасти, но за честные ответы на мои вопросы.

– Легко отделаюсь.

– Это как посмотреть. В порядок себя приведи.

Я корчу рожицу и принимаюсь натягивать белье, лифчик, юбку. Волосы закручиваю в гульку, но пиджак не отдаю. Мне в нем тепло.

– Здесь отвечать?

– Нет. Поедим, я что-то проголодался.

В ресторане, куда он меня привозит, мне подают гранатовый сок, который я тут же отпиваю. Смотрю, как сам Александр залпом выпивает стопку водки. Закусывает солёным огурчиком, второй протягивает мне. Вкусно.

– Ты любила Рому? – вдруг спрашивает он, а я на автомате отвечаю.

– Конечно. Всем сердцем. Но как друга.

– Тогда почему голову морочила?

– Саш… Я молодой была, а он был моим лучшим другом. Мне тогда казалось, что нам будет весело вместе, и он бы никогда не предал меня, как это делали мужчины моей матери.

– Но повелась на Глеба.

– Повелась. Глеб был успешным, взрослым, он предлагал мне целый мир. И я не обманывала Рому, сказала все как есть.

– Как он это принял?

– С грустью, но он не уговаривал меня, не ругал, наоборот, сказал, что меня ждет большое будущее. Я не хотела причинять ему боли, Саш, я просто хотела быть актрисой.

– Я винил тебя. Жил с этой злостью все эти годы, мечтая отомстить. Думал, сломаешься. А ты вон какая, непрошибаемая.

– Наверное, просто мне снова есть ради чего жить и работать.

– Ради ребенка?

Дыхание перехватывает. Он понял? Или слышал?

У меня есть время на передышку, когда приходит официант. Мы делаем заказ и продолжаем разговор. Наверное, первый спокойный разговор между нами.

– Не смотри так, просто сложил два и два. Одного не пойму: почему вы разводитесь с Глебом?

Честно? Ну что ж.

– Он не верит, что это его ребенок. И требует сделать аборт.

– Аборт бы решил твою проблему. Все-таки ребенок будет занимать много времени, плюс есть шанс испортить фигуру.

– Это меньшее, что меня волнует. Просто не хочется остаться без средств к существованию и с ребенком, вот я и наняла того юриста.

– То есть ты даже мысли не допустила, что ребёнок может быть от меня?

– Допускала, конечно. Но, учитывая наши отношения, последнее, что я хотела сделать – это поделиться новостью с тобой.

– Справедливо, – нам приносят наши салаты, и мы едим молча, думая о своем. – А теперь?

– А что теперь? Ты перестал меня ненавидеть?

– Ну, ты жива.

– Логично, – усмехаюсь, отпивая сок. – Я на все твои вопросы ответила?

– Еще нет. Изменяла мужу?

– Да. С тобой. Уже три раза.

– Кошмар.

– Согласна, – прячу усмешку за бокалом. Но тут приносят мой рыбный стейк, и снова становится не до разговоров. А потом Бауэр отвечает на телефонный звонок и полностью погружается в работу, кажется, забывая обо мне.

– Поехали, отвезу тебя домой.

– Да я сама могу доехать. Даже дойти, хочу прогуляться. Не провожай.

Пиджак оставляю на спинке стула.

Чувствую взгляд в спину. Ну а что я хотела? Чтобы он тут же мне замужество предложил? Глупо. Да и секс в наше время ничего не значит.

Вместо дома я дохожу до дома культуры. Он прекрасен, как и тогда. Только требуется ремонт. Я набираюсь смелости и вхожу внутрь, поднимаюсь в кабинет к Марине Павловне. Стучусь.

– Войдите.

Толкаю дверь, взглядом окунаясь в прошлое, где все так же стоят фотографии и дипломы.

– Алла, боже…

Моя первая преподавательница по актёрскому мастерству выбегает из-за стола и тут же берет меня в охапку. Обнимает крепко, а у меня на глазах слезы наворачиваются. Какая же я все-таки бессердечная тварь. Уехала и забыла Ромашкино как что-то страшное. Когда на самом деле только здесь за все эти годы я была по-настоящему счастлива. Даже сейчас у меня стойкое ощущение, что я наконец-то вернулась домой.

Мы разговариваем почти до полуночи. Когда выходим из дома культуры, я вижу машину Бауэра, что удивляет меня безмерно.

– Мы можем вас подвезти, Марина Павловна.

– Вон мой дом, я дойду, а ты поезжай.

– У меня с ним не может быть будущего.

– Может, если ты сама этого захочешь. Он точно хочет, иначе не ждал бы тебя тут целый час.

– А вы откуда…

– Видела в окно, но отпускать тебя не хотелось.

Я иду к машине. И чем ближе подхожу, тем глубже проваливаюсь в пропасть, не зная, какая посадка меня там ждёт. Страшная смерть или мягкие подушки.

Бауэр снимает пиджак, разворачивая его так, чтобы накрыть мои плечи.

– Ты кое-что обещал мне, помнишь?

– Я уже обо всем договорился, завтра можешь обрадовать всех.

Радость буквально плещется из меня. Я благодарна сильнее, чем когда он подписал документы на театр. Потому что… Потому что… Не знаю почему. Ромашкино без дома культуры уже не было бы настоящим. Я обнимаю Александра так крепко, словно собираюсь раздавить. Вжимаюсь в его тело, трепещу от близости. Вдруг оказываюсь прижатой спиной к машине, чувствуя, как объятия благодарности медленно превращаются в другие. Взрослые, волнующие. Я поднимаю лицо с его груди, смотря на губы, подсвеченные уличным фонарем.

Он тянется к моим губам, но за спиной открывается дверь, и мы вместе валимся на заднее сиденье. Дверь тут же закрывается, блокируется, а я уже задираю юбку, смотря, как стремительно Бауэр избавляется от ремня, растягивает ширинку.

– Ведьма, – хрипит Бауэр, погружаясь в меня целиком и до конца.

Глава 29. Бауэр

Глава 29. Бауэр

Дверь захлопывается. Замок щёлкает, и я уже на ней.

Спина Аллы ударяется о кожаное сиденье, пиджак, который я только что накинул ей на плечи, сбивается в сторону.

Она сама тянет юбку вверх – быстро, нервно, пальцы цепляются за ткань. Я не даю себе времени думать. Ремня хватает на один рывок. Ширинка расходится с сухим звуком, член выскакивает уже твёрдый, тяжёлый, пульсирующий от того, как она только что прижималась ко мне на улице.

Трусы у неё тонкие.

Я просто отодвигаю полоску в сторону, не тратя секунды на то, чтобы их снимать. Пальцы скользят по влажному, горячему.

Она уже мокрая. И я на миг заглядываю в бездну. Блять, я всегда спешу ее выебать и даже не разу не взглянул на то, что давно уже принадлежит мне. А там все такое же красивое, как и во всем теле.

– Саш? – испуганно лепечет Ведьма и от этого такого естественного "Саш" хочется волком в голос выть. Хочу еще это слышать.

– Повтори.

– Что? Саш?

– Еще.

– Саша, Саша, Саша

От этого в паху дёргает так, что перед глазами темнеет.

– Ведьма, – вырывается хрипло, и я вхожу одним движением.

Узко.

Так узко, что на секунду перехватывает дыхание.

Головка проходит с усилием, потом дальше, и меня обхватывает полностью – горячо, влажно, туго.

Я вжимаюсь до конца, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг меня, как она выгибается под тяжестью.

Машина тесная.

Колени упираются в спинку сиденья, локоть упирается в дверь, её каблук скользит по коже и царапает. Неудобно. Быстро. И от этого только сильнее хочется вбиваться.

Она вскрикивает – коротко, сдавленно. Я замираю на секунду, вжавшись в неё до упора. Чувствую, как пульсирует внутри. Как горячо. Как она дрожит всем телом. Запах её кожи, духов, который смешался с запахом моего пиджака, и этот влажный, откровенный запах между нами – всё это ударяет в голову сильнее любой водки.

– Блядь… такая узкая, – выдыхаю ей в шею и начинаю двигаться.

Сначала коротко, проверяя.

Потом сразу глубже, жёстче.

Каждый толчок выбивает из неё воздух.

Сиденье скрипит. Её бёдра поддаются, она сама подаётся навстречу, и от этого внизу живота всё стягивает в тугой узел.

Я хватаю её за бедро, пальцы впиваются в кожу, наверняка останутся следы. Другой рукой сжимаю грудь через блузку – сосок уже твёрдый, и она стонет, когда я провожу большим пальцем.

Она смотрит на меня. Глаза тёмные, губы приоткрыты, волосы растрепались по сиденью. В полутьме салона это выглядит так, будто она сама этого хочет. Не как в первый раз. Не как в лесу, где я давил. Здесь она сама задрала юбку. Сама обхватила меня ногами.

– Смотри, – рычу, не отводя взгляда. – Смотри на меня.

Я ускоряюсь.

Упираюсь одной рукой в спинку над её головой, чтобы не придавить полностью, и вбиваюсь глубже. Слышно, как мокро. Слышно её стоны, которые она пытается сдерживать и не может.

Я опускаю руку между нами, нахожу клитор, тру быстро, жёстко, в том же ритме. Она дёргается, ногти впиваются мне в плечи даже через рубашку.

– Ещё… пожалуйста… – шепчет она, и от этого слова у меня почти срывает крышу.

Я выхожу почти полностью и вхожу снова, одним длинным движением. Она вскрикивает, хватает меня за волосы, тянет. Я кусаю её за шею, за ключицу, оставляя следы, которые завтра будут видны. Пальцы на клиторе не останавливаются. Чувствую, как она приближается – стенки начинают сжиматься чаще, сильнее, дыхание срывается.

– Давай, давай, – говорю ей прямо в ухо. – Кончай со мной.

Она кончает резко.

Сжимается вокруг меня так сильно, что я выругиваюсь сквозь зубы. Спина у неё выгибается, она стонет мне в рот, когда я её целую, чтобы заглушить звук.

И меня тоже накрывает.

Я вхожу ещё глубже, замираю и кончаю – горячими, сильными толчками, заполняя её. Член дёргается внутри, и я чувствую каждую пульсацию. Тело дрожит.

В тесной машине это ощущается ещё острее – некуда деться, всё слишком близко, слишком жарко, слишком мокро.

Несколько секунд я просто лежу на ней, тяжело дыша ей в шею. Не выхожу. Сердце колотится так, что, наверное, она слышит. Её ноги всё ещё обхватывают меня. Юбка задранная. Между нами липко и горячо.

Я поднимаю голову. Смотрю на её припухшие губы, на расфокусированный взгляд. Пальцем провожу по нижней губе.

– Что ты сделала со мной, – говорю тихо. Уже без рычания.

Она молчит. Просто смотрит. И я понимаю, что если сейчас выйду и начну одеваться, как будто ничего не было, – это будет ложью. В этой тесной, неудобной машине, с задранной юбкой и неснятыми трусами, она только что кончила на моём члене и попросила ещё. И от этого внутри что-то сдвигается. Ненависть никуда не делась. Но теперь она соседствует с чем-то другим, от чего хочется снова все повторить. Снова. И снова.

Глава 30.

Глава 30.

Очередная пачка влажных салфеток. В мусорном пакете собралась уже приличная горка, пока Алла приводит себя в порядок. У меня же до сих пор ноет член и горит затёкшая от неудобной позы нога. Но даже с онемевшей ногой я бы все равно продолжал трахать Аллу, с упоением слушая, как она стонет мое имя. Сейчас ей снова стыдно, и она прячет взгляд, а я уже решил, что никуда ее не отпущу. Моя ненависть лишь подогрела одержимость, которой я заразился несколько лет назад. И теперь ей предстоит понять, что всё будет так, как решу я.

– Мне нужно в душ, – признаётся она, затягивая свои рыжие волосы в шишку на макушке. Пиджак так и не отдала, кутается в него, как в одеяло.

Я завожу мотор и выезжаю с площади, даже не спросив, куда её везти. Ответ и так очевиден.

Ночное Ромашкино пустое и тихое. Фонари отражаются в мокром асфальте, светофоры мигают жёлтым для никого. Алла сидит рядом, подобрав под себя ноги, и смотрит в окно. Молчит. Я смотрю на её профиль в отблесках фонарей, и мне приходится напоминать себе, что вообще-то я за рулём.

На приборной панели вспыхивает экран телефона. Беззвучно, я выключил звук ещё у дома культуры. «Мама». Одиннадцать пропущенных. Двенадцать.

Переворачиваю телефон экраном вниз. Не сегодня.

Алла замечает. Поворачивает голову, но ничего не спрашивает.

Мы проезжаем поворот к её дому, и она наконец оживает:

– Эй. Мне туда.

– Тебе в душ, – напоминаю я. – Ты сама сказала.

– И как это понимать?

– Душ у меня больше. Будем экономить воду.

Она фыркает, отворачивается к окну, но я вижу, как дёргается уголок её губ.

Мой дом стоит на берегу, новый, светлый, из тех, что я построил для города. Охраняемый двор, шлагбаум, фонтан, который зимой выключают. Я купил здесь две квартиры: себе, на последнем этаже, и матери, двумя этажами ниже. Чтобы была рядом. Чтобы мне было спокойнее.

Паркуюсь у подъезда. Глушу мотор. Блокирую замки. Алла ещё что-то хочет сказать, быть может, даже возмутиться, но я вжимаю пальцы в её талию, притягиваю к себе через подлокотник и целую в щёку. Просто в щёку. Как будто мы с ней уже сто лет вместе и я так делаю каждый вечер.

Она замирает. И не отстраняется.

Мы выходим из машины. Ночной воздух пахнет речной водой и мокрыми листьями. Алла поёживается в моём пиджаке, и я уже тянусь, чтобы обнять её за плечи…

Дверь подъезда распахивается с грохотом.

– Значит, это правда?

Я не сразу понимаю, откуда доносится голос. Он какой-то чужой. Тонкий, звенящий, надтреснутый, как стекло перед тем, как лопнуть.

Мы оборачиваемся. И я вижу мать.

Она стоит на крыльце в длинном халате, поверх него наспех наброшено пальто, застёгнутое не на те пуговицы. На ногах домашние тапки. Седые волосы, которые она всегда закалывает волосок к волоску, растрепались по плечам. Я никогда не видел её такой. Ни разу в жизни.

– Мне звонила Галя из шестого подъезда, – говорит она, медленно спускаясь по ступенькам. Сжимает кулаки так, что белеют костяшки. – Сказала, видела тебя в ресторане. С ней. Я не поверила. Я весь вечер тебе звонила. Весь вечер. Сидела у окна и ждала.

Она останавливается в двух шагах от нас. Смотрит не на меня. На Аллу. На мой пиджак у неё на плечах.

– Ты связался с этой шлюхой?

– Мам, остановись.

– Она убила твоего брата! Она убила твоего брата, – кричит она на всю улицу. Ее не узнать – пропала хладнокровная женщина, которую я знаю большую часть своей жизни. Она буквально набросилась бы на Аллу, не останови я ее и не оттащи. Она продолжает верещать, а я киваю Алле.

– Я позвоню.

– Он не позвонит! Поняла, гадина! Только через мой труп! Ты не получишь еще одного моего сына. Я скорее умру, чем отдам его тебе. Никогда. Никогда!

Дома я даю матери успокоительное, а она заставляет меня поклясться, что я никогда не свяжусь с Аллой. Матери я врал не раз, и сейчас спокойно это пообещал, но, придя домой, тут же позвонил Алле. Правда, она не взяла трубку.

Обиделась. Ну ладно. В конце концов, кроме секса она ни на что другое не годится.

Следующие несколько дней я оказываюсь сильно занят и больше не контролирую вопрос насчет дома культуры. Тем более что здоровье матери требует особого внимания.

Вечерами мне приносят отчет о передвижениях Аллы. И я даже думаю, что она собирается взять билеты, потому что снова и снова ходит на вокзал.