Текст книги "Приручить коллектора (СИ)"
Автор книги: Ася Любич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
– Борис, – выдыхаю я, когда вижу его. Настоящего. Не тень, не сон. Взъерошенный, с садиной на губе, с синяком, расплывшимся на щеке. Он морщится, губы поджимает, кулаки сжимает так, будто и сам сейчас сорвётся.
– Пиздец, Олесь, – хрипло бросает он и быстро спускается по ступеням. Щёлк ключа – и металл с моих запястий падает. Я трогаю покрасневшие руки, но не чувствую боли – только его. Весь образ впитываю жадно: мятая рубашка, запах табака, горячее дыхание.
– Прости, что так вышло, – он смотрит прямо, и этот взгляд бьёт сильнее любого удара.
– Ну… ты же предупреждал, – пытаюсь усмехнуться, будто мне весело. Но внутри – цунами. Оно поднимается, подбирается к горлу, и стоит ему взглянуть на меня этим виноватым взглядом, как меня прорывает.
Слёзы катятся сами. Я кидаюсь ему на шею, обнимаю, дрожу всем телом. Слова рвутся, срываются на рыдания:
– Мне было так страшно… Так страшно. Я думала, я умру. Думала, ты не придёшь за мной. Они сказали… что если любишь.
– Всё, всё, всё кончилось, – его голос низкий, глухой, но уверенный. Руки подхватывают меня под бёдра, с силой прижимают к себе. Он поднимает меня, чтобы я обхватила его ногами, держит крепко, будто никогда больше не отпустит.
И несёт. Несёт к двери, к свету. Каждый его шаг отзывается во мне дрожью: я ещё не верю, что всё это – конец. Но его плечо под моей щекой настоящее. Его сердце бьётся рядом. И это единственный звук, которому я позволяю себя доверить.
***
Дорогие мои, прошу поддержать мою новинку «Спасла бандита на свою голову» Поставить лайк и написать комментарий)))
– А ты не помнишь меня, Лиза?
– Почему я должна вас помнить? Мы никогда не встречались.
– Встречались, Лиз. Встречались. Твой тогда еще жених подставил меня сильно и отдал тебя, чтобы остаться в живых. Сказал, что ты целка.
– Вы врете.
– Помнишь свою первую брачную ночь, Лиза? Так вот, это был я.
***
Медсестра Лиза живет обычной жизнью. Воспитывает сына, помогает матери, пытается закрыть кредиты. В этот уютный мирок врывается Марат Мусаев, бизнесмен, криминальный авторитет и просто подонок, который уверен, что Лиза враг и скоро его подставит. Они бы так и ненавидели друг друга за настоящее, за прошлое, если бы не тайна, которая свяжет их навсегда.
ГЛАВА 24.
ГЛАВА 24.
ГЛАВА 24.
Белый свет больницы режет глаза, будто ножом. После той темноты он кажется нереальным – слишком ярким, слишком чистым. Пахнет антисептиком и чем-то сладким, противным. Я щурюсь, пытаюсь привыкнуть, но глаза всё равно слезятся.
Меня укладывают на кушетку. Холодный винил липнет к спине, я вздрагиваю. Руки дрожат, когда медсестра берёт их в свои ладони – осторожно, как будто боится сломать. Щёлкают ножницы, повязка режется, и я слышу свой собственный стон, хотя стараюсь молчать.
Борис стоит рядом. Высокий, тёмный, угловатый. На фоне этих белых стен он кажется ещё грубее, ещё чужее. Но именно его я ищу глазами, цепляюсь за каждое его движение. Он смотрит мрачно, стиснув челюсть, будто винит себя. И от этого в груди щемит ещё сильнее.
– Не уходи, – вырывается у меня, когда медсестра что-то спрашивает. Я даже не слышу её слов. Протягиваю к нему руки, царапаю воздух, пока не дотягиваюсь до его пальцев. Сжимаю так, будто это последнее, что у меня есть. – Борис, не уходи.
Он садится ближе, пальцы его осторожно накрывают мои. Холодные, крепкие.
Я тянусь к нему, губами к губам. Сначала робко, потом смелее. Целую, дрожа, впиваюсь, будто хочу убедиться, что он настоящий, что я не в том коридоре из сна. Он отвечает, коротко, но я чувствую – отвечает.
– Тебе надо отдохнуть, – шепчет он, когда я отстраняюсь. Его ладонь скользит по моим волосам, пряди липнут к щеке.
– Я не хочу снова оставаться одна, – слова летят сами, сбиваясь, захлёбываясь. Я чувствую, как сердце колотится, и если не выскажу это сейчас – взорвусь. – Ты не понимаешь, Борис. Я думала, всё. Что не выберусь. Что сгнию там. А знаешь, о чём думала всё это время? Не о маме, не о детстве. О тебе. Что если ты… если ты всё-таки любишь, то придёшь.
Он молчит. Смотрит так, что трудно дышать.
– Я поняла… что люблю тебя, – слова хлещут, как кровь из разрезанной вены. – И не хочу больше делить. Ни с кем. Если ты ещё раз с кем-то переспишь – хоть раз, хоть на минуту – дай мне развод. Просто дай. Я не вынесу.
Я говорю быстро, не дыша. Кажется, что если остановлюсь – потеряю всё.
– Я всё вынесу, Борис. Всё, кроме этого. Я хочу быть только твоей. Я ждала тебя всё это время. И больше не хочу ждать.
Голос срывается. Я жду, что он скажет. Но он молчит. Только глаза у него – такие, будто там тоже война.
Я замираю, прижавшись лбом к его губам, и шепчу, почти не слышно:
– Пожалуйста, не уходи.
Его руки скользят по моим плечам, медленно, словно он хочет запомнить каждый изгиб моей кожи.
Его пальцы тёплые, но от их прикосновений по телу бегут мурашки.
Борис смотрит мне в глаза, и в его взгляде – смесь желания и чего-то большего, чего-то, что заставляет моё сердце сжиматься.
Его жадные губы касаются моей шеи, мягко, почти невесомо, и я вздрагиваю, когда его дыхание обжигает кожу.
Он целует меня там, где пульс бьётся быстрее, а потом ниже, к ключицам, задерживаясь, будто пробуя меня на вкус.
Его ладони опускаются к моим рёбрам, обводят их, словно рисуя контуры, а затем скользят к груди. Касается меня осторожно, но с такой уверенностью, что я не могу сдержать тихий стон.
Грубые пальцы дразнят, ласкают, и я чувствую, как всё моё тело отзывается, как оно оживает под сильными руками.
Борис не торопится, и это почти мучение – медленные, уверенные движения, губы, которые теперь находят мою грудь, заставляют меня выгибаться навстречу.
– Олесь… – его голос низкий, хриплый, как будто он сдерживает себя из последних сил. – Я хочу, чтобы ты чувствовала всё. Меня. То как я тебя хочу. Понимаешь?
Я киваю, не в силах ответить, только тянусь к нему, цепляясь за широкие, мускулистые плечи.
Его руки скользят ниже, к моим бёдрам, и он мягко, но твёрдо раздвигает мои ноги.
Тяжелый взгляд не отрывается от моего, и в нём – обещание, что это не просто момент, это то, как всё должно было быть. Как должен был быть наш первый раз.
Борис наклоняется, целуя внутреннюю сторону моего бедра, и я задыхаюсь от этой нежности, от того, как его губы задерживаются, как будто он хочет выгравировать этот момент в вечности.
А потом он поднимается, его тело нависает надо мной, и я чувствую кончик члена – твёрдый, готовый, но всё ещё сдерживающий себя.
Он входит медленно, так медленно, что я ощущаю каждый сантиметр, каждый его рывок, полный контроля и заботы.
Это не просто страсть – это его способ сказать, что он здесь, что он мой, что он хочет, чтобы я запомнила это навсегда.
Я стону, мои пальцы впиваются в его спину, и он отвечает, двигаясь глубже, но всё ещё неспешно, давая мне время привыкнуть, почувствовать его полностью.
– Вот так… – шепчу я, и мой голос дрожит от переполняющих эмоций. Его движения становятся чуть увереннее, но он всё ещё держит ритм, который говорит:
«Это наше, это только начало».
Его губы находят мои, и поцелуй сливается с его толчками, глубокий, жадный, но полный той же нежности, что была в его первых прикосновениях.
Каждое его движение – это обещание, что всё, что было до, не имеет значения.
Есть только мы, здесь и сейчас, и этот момент, который он делает таким, каким должен был быть наш первый раз – полным любви, доверия и неудержимого желания.
Его руки сжимают мои бёдра, пальцы впиваются в кожу, оставляя горячие следы. В миссионерской позе его тело нависает надо мной, тяжёлое, но не давящее – оно как щит, отгораживающий меня от всего, что было до этого момента.
Каждый толчок – это смесь ярости и отчаянной нежности, будто он пытается вытравить из меня всё, что причиняло боль.
Я цепляюсь за его плечи, ногти царапают кожу, и он рычит, низко, почти зверино, но не останавливается. Его дыхание сбивается, пот стекает по виску, падает на мою грудь, и я чувствую, как всё внутри меня сжимается от этого жара.
– Олеська, девочка моя… – хрипит он, и в его голосе – всё: обещание, боль, желание. Я не отвечаю, только притягиваю его ближе, впиваясь в его губы, пока мир не сужается до этого мгновения.
Он замедляется, и я чувствую, как его руки скользят по моим бокам, разворачивая меня. Теперь я лежу на боку, его грудь прижимается к моей спине, а горячее дыхание касается шеи. Его ладонь обхватывает моё бедро, приподнимая ногу, и он входит снова – медленно, глубоко, с такой силой, что я задыхаюсь от ощущения.
Его движения становятся резче, ритмичнее, каждый толчок отдаётся где-то глубоко внутри, заставляя меня стонать громче, чем я ожидала. Его губы находят мою шею, зубы слегка касаются кожи, и это почти слишком – слишком сильно, слишком близко.
– Борис… – шепчу я, и мой голос дрожит, почти срывается. Он отвечает только тяжёлым дыханием, его рука скользит по моему животу, прижимая меня ещё ближе, будто хочет стать частью меня.
Но я хочу большего. Я хочу видеть его, чувствовать его полностью. Я отталкиваю его, и он замирает, глядя на меня с удивлением, почти с тревогой. Но я не даю ему времени думать – переворачиваюсь, толкаю его на спину.
Матрас скрипит под его весом, и я сажусь сверху, чувствуя, как его руки тут же находят мои бёдра. Теперь я веду, и его глаза темнеют, когда я начинаю двигаться – сначала медленно, почти дразня, потом быстрее, глубже. Его пальцы впиваются в меня, направляя, но я не сдаюсь, задавая свой ритм. Его грудь вздымается, он стонет – низко, хрипло, и это звук, который я хочу слышать вечно.
– Олесь… чёрт… – он почти рычит, и его руки тянут меня вниз, чтобы снова поймать мои губы. Поцелуй выходит жёстким, почти болезненным, но я не хочу иначе. Я хочу всё – его ярость, его тепло, его обещания.
Каждое движение – это борьба, но не друг с другом, а с миром, который пытался нас разлучить. Я чувствую, как напряжение внутри меня нарастает, как оно сжимает всё моё тело, и я знаю, что он близко – его дыхание становится рваным, его хватка сильнее.
– Борис… – я шепчу его имя, как молитву, и он отвечает, срываясь, сжимая меня так, будто я – единственное, что держит его в этом мире.
Мы достигаем пика вместе, и на мгновение всё замирает – нет ни боли, ни страха, только мы, сплетённые в этом жаре, в этом обещании. Я падаю на его грудь, тяжело дыша, а его руки обнимают меня, крепко, надёжно.
Его сердце бьётся под моим ухом, и я знаю – он не отпустит. Никогда.
ГЛАВА 25.
ГЛАВА 25.
ГЛАВА 25.
Дом полон голосов, запахов, смеха. Дети носятся, визжат, собака тянется за ними по залу, а я вместе с мамой и Мадиной таскаю блюда. На кухне тесно от пара и ароматов, на столе уже горы еды, и у меня в голове только одно: всё должно быть идеально. Сегодня мой день, и впервые за долгое время я хочу чувствовать себя хозяйкой настоящего дома, а не гостьей в чужой жизни.
Я выхожу в гостиную с блюдами, осторожно, чтобы не расплескать соус, ставлю их на стол и только тогда чувствую, как чьи-то сильные руки хватают меня за талию. Я вздрагиваю и понимаю – это Борис. Он притягивает меня к себе, крепко, властно, так, что воздух перехватывает.
Его губы находят мою шею, горячие, жадные. Дыхание щекочет кожу, от каждого касания у меня по телу бегут мурашки. Он сжимает мои ягодицы, грубо, как будто хочет убедиться, что я принадлежу только ему. Его ладони скользят вверх по спине, пальцы играют с краем платья, а губы тянутся всё выше – к уху, к линии подбородка, к моим губам.
Поцелуй обрушивается неожиданно – тяжёлый, настойчивый, без права на отказ. Я отвечаю, и в этот миг мир сужается только до его дыхания и моих дрожащих коленей.
– Боря… – выдыхаю, когда он ненадолго отпускает, чтобы вдохнуть. Пытаюсь вывернуться, но он прижимает сильнее. – Отпусти, мама ждёт, мне помочь надо…
Он ворчит, словно медведь, снова вжимает в себя и шепчет в самое ухо:
– Потом. Сейчас ты моя.
Я смеюсь, вырываюсь, отталкиваю его руками.
– Потом ночью, – обещаю тихо, заглядывая в его глаза. – За то, что ты исполняешь мои мечты… я исполню твои.
Он шутливо рычит, как будто зверь на охоте, но отпускает меня.
– Фас, Цезарь!
Я оборачиваюсь. И замираю. Цезарь стоит неподвижно, серьёзно, будто понял приказ. Его янтарные глаза смотрят прямо на меня.
– Иди ко мне, мальчик, – зову мягко.
В одно мгновение он срывается с места и радостно летит ко мне, облизывает руки, лицо, едва не сбивает с ног. Я смеюсь, глажу его по шерсти, а сердце согревается: даже собака слушается меня, а не его.
Борис смеётся в полный голос, разводит руками.
– Предатель! – и в шутку качает головой. – Даже этого монстра ты смогла приручить.
Я улыбаюсь, чувствуя себя сильной и счастливой, этот дом, этот стол, эти люди, муж – моя настоящая семья. Мы уже усаживаемся, чтобы поесть. Борис открывает шампанское, готовый сказать тост.
Звонок в дверь.
– Я сама, – говорю, вытираю руки о полотенце и иду открывать.
На пороге – Ульяна. Сестра стоит в красивом платье, яркая, эффектная, но с прищуром, который я слишком хорошо знаю. Я радостно восклицаю, обнимаю её:
– Ну наконец-то! Я думала, ты не придёшь.
– Я не одна, – улыбается она и чуть отступает. Рядом появляется мужчина – высокий, ухоженный, с уверенным взглядом. – Это Антон.
У меня внутри что-то обрывается. Антон. Бывший сотрудник Давыдова. У меня кипит в крови желание его выставить. Но я показываю куда идти и целую сестру за подарок.
За столом сразу становится тише, будто кто-то убавил звук. Даже дети на миг замерли, переглянулись и, чтобы не мешать взрослым, обняли свою мать и убежали во двор к бассейну.
Но Борис поднимается, подходит к Ульяне, целует её в щёку и мягко, почти галантно, отодвигает для неё стул.
– Проходи. Рад, что ты с нами.
И я вижу, как Ульяна тает под этим жестом. Как будто это она хозяйка праздника. Но мне всё равно тепло: он принимает мою семью, всех до одного. Даже тех, кого, может быть, ненавидит.
Все кивают, благодарят, а я смотрю на него и думаю, что счастлива. По-настоящему.
И тут Ульяна, которая весь вечер молчала, словно воды в рот набрала, откладывает бокал и вдруг выдаёт:
– Вот интересно даже. Почему вы, миллионеры, выбираете таких замухрышек, как Олеся?
Вилка выпадает у мамы из рук. За столом повисает тишина.
– Она же ничего из себя не представляет, – продолжает сестра, словно не замечая этого. – Всю жизнь плыла по течению. А тут ей падает шанс, и вы, Борис, вдруг становитесь её ручным псом. Бросаете свою сногсшибательную Миланику. Даже ваш пёс теперь лежит у её ног, а не у ваших.
– Ульяна… – мама пытается её остановить, но сестра поднимает ладонь.
– Нет, дайте я скажу, – Ульяна отмахивается от маминых попыток её остановить. – Мне просто любопытно. Может, это комплексы? Знаете, неполноценности. Вы нашли себе не сильную женщину, а слабую. Чтобы смотрела на вас снизу-вверх, в рот заглядывала.
Я сижу, как прибитая к стулу. Сердце колотится в висках, словно кто-то бьёт молотком изнутри. Ладони холодные, пальцы немеют. Я даже не чувствую вилку в руках, будто она стала частью меня. В груди давит так, что невозможно вдохнуть.
Все говорят одновременно: папа шикает, мама умоляет замолчать, Галина поспешно уносит тарелки, делая вид, что ничего не слышит. Борис спокойно смотрит на Ульяну, и от этого спокойствия становится ещё страшнее. Я боюсь, что сейчас он усмехнётся, кивнёт – и всё подтвердит.
А я думаю только об одном: почему она пришла именно сегодня. Зачем притащила Антона. И где мне взять силы встать, сбежать отсюда, хоть на кухню, хоть в пустую комнату, лишь бы не слышать.
– А может, ты дурочка думаешь, что он любит тебя… – голос сестры становится тягучим, ядовитым. Она улыбается, и от этой улыбки у меня по коже бегут мурашки. – Разве любящий человек стал бы устраивать похищение собственной жены?
Мир вокруг будто проваливается. Я слышу, как кто-то роняет ложку, но не могу повернуть головы. Горло сжимает так, что кажется, я задохнусь.
– Ну, что смотришь? – Ульяна склоняет голову набок, её глаза сверкают злобой. – Думала, враги? А самый главный враг рядом.
Мне хочется вскочить, выбежать из-за стола, спрятаться, не слышать этих слов. Но ноги словно прибиты к полу. Я только сильнее вцепляюсь в край стола, ногти впиваются в дерево.
ГЛАВА 26.
Глава 26.
Глава 26.
Все смотрят на Борю. Ждут его реакции. Ждут моей. А я будто перестаю быть здесь – в этом шумном, полном света и еды доме. Меня втягивает в другое пространство, в бетонную комнату без окон, где я когда-то сидела прикованная к батарее. Внутри всё снова сжимается, как тогда: тяжёлое дыхание, липкая темнота, гул шагов за дверью. Я снова там. И так же, как в тот день, сердце грохочет так, что кажется – стены должны дрожать вместе со мной.
Я медленно тону в этом ужасе, почти перестаю слышать голоса за столом. Но вместе со страхом в памяти оживает другой момент – тот самый. Когда дверь распахнулась, и я увидела его. Борю. Не тень, не сон, не выдумку – а настоящего. Сердце тогда вырвалось из груди не от ужаса, а от счастья: я жива. Я выбралась. Я люблю. И больше никогда не будет той тьмы, только свет. Свет, в котором рядом со мной любимый мужчина.
Теперь я понимаю его вечное чувство вины, его настойчивые попытки оградить меня от всего, облегчить каждый мой день, окружить вниманием. Его грубую нежность, его неуклюжие заботы, его молчаливые подарки. Он грубый, несносный, жестокий с другими – но не со мной. Никогда не со мной. И не с теми, кого люблю я.
Эти мысли проносятся молнией, одна за другой, и вдруг складываются в целостную картину: всё, что он делает – даже его жесткость – это способ удержать свет рядом.
Я моргаю и возвращаюсь за стол, в реальность. Вижу сестру, её торжествующую усмешку, Антона, севшего чуть ближе к ней, и всех остальных, кто ждёт моей реакции. А я... я поднимаю вилку. Спокойно, нарочито медленно натыкаю на неё кусок нежнейшей рыбы, подношу ко рту, опускаю на язык. Медленно прожёвываю, смакуя, будто у меня нет ни капли сомнений и ни малейшего страха.
И только потом говорю – тихо, но достаточно отчётливо, чтобы услышали все:
– Ничего нового ты мне не сказала.
Делаю паузу. Смотрю прямо на Ульяну, позволяю ей увидеть мою холодную уверенность.
– Зато Антон вряд ли тебе признался, что Боря вышвырнул его, когда тот полез ко мне с домогательствами.
Мои слова падают на стол, как нож – звонко, неожиданно, срезая воздух.
Антон бледнеет первым. Его ухоженное лицо словно покрывается тонкой маской из мела. Он дергает уголком губ, пытается что-то возразить, но слова застревают. Он отворачивается, делает вид, что поправляет салфетку, хотя пальцы его предательски дрожат.
Ульяна распахивает глаза шире, чем следует. На миг её самоуверенный прищур исчезает, остаётся лишь растерянность. Она не ожидала такого поворота. Не ожидала, что её козырь обернётся против неё самой. Но быстро собирается и пытается изобразить усмешку, вот только губы её дрожат.
Мама подносит ладонь ко рту, едва не выронив бокал. Её плечи опускаются, и она бросает быстрый, тревожный взгляд на папу. Папа шумно втягивает воздух сквозь нос, морщится, будто всё происходящее – удар ниже пояса, и тут же шикнет на Ульяну.
Мадина, которая до этого молча разливала по бокалам минералку, замирает в дверях, крепче сжимая поднос. Её взгляд метается между мной, Борисом и Антоном, но она опускает глаза, будто боится быть втянутой.
Цезарь, улёгшийся у моих ног, вдруг поднимает голову. Глухо рычит – будто почувствовал напряжение, будто понял, что хозяева на грани. Его рычание становится странным фоном к этой тишине.
А Борис… он сидит спокойно, чуть откинувшись на спинку стула. Лёд в его глазах так контрастирует с моей горячкой, что у меня по спине бегут мурашки. Но в этом взгляде есть и сила, и защита. Он даже слегка усмехается краем губ, словно говорит без слов: «Я рядом. Не переживай».
Я чувствую, как кровь стучит в висках, но держусь. Я не отвожу взгляда от сестры, смотрю прямо на неё, пока она, наконец, не опускает глаза в тарелку.
И в этой тишине, где слышно, как ложки едва звякнули о фарфор, я вдруг понимаю: теперь этот дом действительно мой. Моё место за этим столом – настоящее.
– Что?.. – Ульяна дёргает головой, её глаза метаются, как у загнанного зверя. Антон тут же открывает рот – слишком поспешно, слишком жадно, явно готовый выложить всё, лишь бы выставить меня и Бориса в дурном свете.
Но не успевает.
Борис встаёт, и в этой тишине его движение звучит громче, чем любой крик. Мгновение – и он уже рядом. Хватает Антона за затылок, резким рывком наклоняет – и мягко, почти буднично, но так, что по спине пробегает холод, вжимает его лбом в дубовый стол. Глухой удар разносится по комнате, бокалы дрожат, ложка со звоном падает в тарелку.
Антон только хрипит, теряя остатки достоинства, а Борис, наклонившись к Ульяне, произносит что-то шёпотом. Его губы почти не двигаются, но каждое слово будто прожигает воздух.
Я не слышу, но вижу, как лицо моей сестры белеет. Она вжимает плечи, резко вскакивает и, спотыкаясь о ножку стула, бросается к выходу. Платье цепляется за дверную ручку, но она даже не останавливается, рвёт ткань и убегает, оставляя позади тяжёлое молчание и своего «кавалера».
Антон остаётся лежать без сознания на столе, словно нелепая кукла, и только тонкая струйка крови медленно стекает по лакированной поверхности.
Цезарь тихо рычит, будто подытоживая: хозяин расставил всё на свои места.
– Мам, пап… вы бы прошли в гостиную. Тут… мусор нужно убрать, – голос Бориса звучит почти мягко, но в нём есть такая сталь, что спорить никто не решается.
Отец хмурится, как будто хочет что-то сказать, но, встретив взгляд Бориса, только тяжело вздыхает и, подхватив мать под локоть, уводит её прочь. Мама оглядывается, будто хочет остаться, но всё же подчиняется, и их фигуры исчезают за дверью.
Я же не двигаюсь. Просто сижу и доедаю свою рыбу. Медленно, размеренно, будто ничего не произошло. Вилка скользит по тарелке, в голове – пустота. Я даже не смотрю, как двое охранников аккуратно подхватывают Антона и уносят его, словно мешок с испорченным товаром.
Борис возвращается, опускается на своё место. Неспешно поддевает вилкой кусок мяса, жует, глотает. Ведёт себя так, словно мы просто закончили неловкий семейный разговор. Но я чувствую его взгляд – он то и дело косится на меня, проверяя, читаю ли я его, понимаю ли.
– И когда ты собирался мне рассказать? – спрашиваю наконец, не поднимая глаз. Слова выходят спокойно, почти равнодушно, но внутри всё сжимается.
Он делает паузу. Ложка зависает на полпути к рту. И только потом он произносит:
– Никогда.
Тихо, но уверенно. Как приговор.
– Есть вещи, которые тебе знать необязательно. Чтобы не волноваться.
Я поднимаю глаза. Его лицо спокойно, но в глазах – тревога. Как будто он сам не до конца верит, что сделал правильно.
– Любая правда рано или поздно вылезает наружу, – произношу тихо, но твёрдо. – И в следующий раз я могу быть к этому не готова.
Он усмехается, коротко, хрипло, будто это не угроза, а детская прихоть. Потом резко встаёт, бросает вилку и тарелку обратно на стол – фарфор звенит, будто по комнате прокатился удар. Я не успеваю отшатнуться, как он оказывается за моей спиной. Его ладони ложатся на мои плечи. Плотные, тяжёлые пальцы начинают сжимать, разминая мышцы – и в этом нет заботы, только сила, давление, проверка на прочность.
Я застываю. Слышу, как он дышит – низко, размеренно, слишком близко.
– Ты не должна была оказаться в том подвале, – его голос звучит прямо у уха, тихо, но отчётливо. – Но нужны были вольнонаёмные барыги. Они всё поняли неправильно.
Он чуть сильнее давит на мои плечи, и мне кажется, будто он хочет вдавить меня в кресло, сломать изнутри.
– Но и предупреждать тебя я не мог, – продолжает он. – Не доверял.
Я поднимаю голову, ищу его взгляд. Его лицо всё ближе, черты сливаются, остаётся только холод стали в глазах и жар дыхания.
– А теперь? – выдыхаю, не отводя взгляда.
– А теперь, – он наклоняется ещё ниже, его пальцы сильнее вжимаются в мои плечи, будто ставят печать, – ты единственная, кому я могу верить.
Его губы накрывают мои. Поцелуй резкий, жадный, без шанса на отступление. Он целует глубоко, дико, как будто хочет вырвать из меня душу. Я задыхаюсь, пальцы сами вцепляются в край стола, а внутри всё горит.
Он разворачивает меня к себе, ладонь скользит вниз и грубо сжимает мою грудь поверх ткани платья. Я вскрикиваю – от боли, от шока, от нахлынувшего жара. Мир рушится, сжимается до одного – его рук, его губ, его дикого права обладать.
– Боря… – шепчу прямо в его губы, сжимая бёдра, пытаясь собрать в себе силы.
Он улыбается краем губ, но взгляд становится внимательным, прищуренным: – А что насчёт твоей идеи? Ты начала говорить вчера. Но я прослушал.
Я усмехаюсь, горько: – Прослушал потому, что был слишком занят между моих ног.
Он рычит от удовольствия, будто похвала, но я не даю ему времени разогнаться. Смотрю прямо в глаза, спокойно, твёрдо: – Тебе нужно купить банк. Не долги банка, не воровать, не выбивать их через полукриминальные схемы, а работать официально. Через приставов, через систему.
– Это долго. И дорого, – отвечает он почти мгновенно, как будто давно всё просчитал.
– Если ты думаешь только о сиюминутной выгоде – да, – я подаюсь ближе, почти касаясь его лба своим. – Но если думаешь о будущем, о перспективе… это единственный путь. Пока ты бандит – кто-то всегда будет мечтать отобрать твоё. Уничтожить тебя. Уничтожить нас. И в таких условиях… – у меня срывается голос, я заставляю себя проглотить комок в горле, – ни о каком ребёнке не может быть речи.
Он молчит. Только глаза темнеют, а пальцы на моих плечах будто вбиваются глубже.
– Вот оно… подвох, – произносит он наконец, глухо. – Вот оно наказание.
Я провожу ладонью по его щеке, но в голосе – только сталь: – Я не хочу, правда не хочу, чтобы моя дочь или сын жили так, как жила я. Чтобы прятались от угроз, чтобы видели кровь и слышали крики. А это будет неизбежно, если ты останешься в криминале. Так что решай, Давыдов. Решай.
Я целую его в губы коротко, резко, будто ставлю точку, стряхиваю с себя его руки и поднимаюсь. В груди гул, сердце бьётся как после бега, но я не останавливаюсь. Иду к родителям, в гостиную, оставляя его позади. Пусть переварит.
– Надо Ульяне позвонить, – говорю виновато, когда сажусь рядом с родителями. Стараюсь улыбнуться, будто этим можно стереть неловкость, но губы дрожат.
– Она звонила, уже домой едет, – отвечает отец сухо, и я ощущаю, что он до сих пор злится на весь этот скандал. Мама же берёт меня за руку, и вдруг её голос меняется, становится тише, тревожнее: – Олесь, он не бьёт тебя?
Я моргаю, ошарашенная этим вопросом. Столько лет мама видела всё – его жёсткость, его резкие слова, его вспышки ярости. Но именно меня он никогда не касался грубо. Никогда.
– Нет, конечно, – выдыхаю я и чуть сильнее сжимаю её пальцы.
Мама всматривается в меня, как будто ищет трещины, которых я сама не замечаю. Потом тихо кивает: – Ну ладно. Но если что, ты всегда можешь вернуться домой. Всегда.
Ко мне тут же подбегает Цезарь, тяжёлый, мощный, но сейчас он словно щенок. Ставит морду на мои колени, фыркает и требует, чтобы его гладили. Я опускаю ладонь на его голову, чувствую тёплую шерсть, и сердце становится чуть спокойнее.
Вдалеке, у окна, Борис ходит взад-вперёд с телефоном, жестикулирует, его голос глухой, злой. Он кого-то отчитывает или приказывает – я не вслушиваюсь в слова, но ощущаю знакомую силу, от которой многим становится страшно. А мне… привычно.
Я глажу Цезаря за ухом, он довольно щурится, и тихо произношу:
– Мой дом тут, мам.
Эпилог. Спустя два года
Эпилог. Спустя два года
Эпилог. Спустя два года
Олеся мечется по кухне так, будто у нас в доме проверка МЧС и президент вот-вот войдёт с блокнотом для замечаний. Воздух густой от запаха специй и горячего масла, свет из окна ложится полосами на плитку, блестящую после её неустанных протирок. Салфетки идеально сложены, тарелки уже расставлены, столешницы сияют. А сама – раскраснелась, щёки горят, пряди выбились из косы, и от этого она кажется ещё более настоящей. Красная, суетливая, но чертовски красивая – как та самая курица в духовке, которую она доводит до идеала.
Я ловлю её у ванной, прижимаю к стене, пока она скользкой тенью пытается улизнуть мимо. Влажный пар, оставшийся после душа, окутывает нас, на кафеле блестят капли, а её дыхание сбивается, как у загнанной, только не от усталости – от меня.
– Ну что ты панику разводишь, – наклоняюсь ближе, нарочно растягивая слова, – пошла бы лучше с Русланом поиграла. Я лично устал играть лошадь.
Она поднимает подбородок, упрямая, но глаза сверкают, как огоньки под стеклом.
– Ну знаешь, – шепчет, и голос звучит так, что внизу живота натягивается струна, – ночью тебе это очень даже нравилось.
Я улыбаюсь, не сдержав смеха, и целую её жадно, ощущая вкус её губ, горячих, чуть солёных после спешки. Ладонь скользит ниже, нахально, сжимая её упругие ягодицы, и в голове простая, грубая мысль: как же мне досталась эта женщина.
Я не удерживаюсь – смеюсь, целую её, прижимаю к стене и ладонью жадно сжимаю её ягодицы. Она дергается, бьёт меня локтем в бок, но в глазах – то самое сияние, от которого я каждый раз ловлю себя на мысли: этот огонь держит меня куда крепче любых сделок.
– Поймала, конечно, – мурлычу ей в губы. – Я, кстати, не против ещё раз поиграть в коня. Может, даже с последствиями.
– Ты шутишь что ли? Я только в джинсы свои влезла! – фыркает она, вырывается и уходит в сторону коридора, тряхнув косой так, что волосы ударяют меня по щеке.
– А я тебе новые куплю, – лениво догоняю её, наслаждаясь её шагами, этой торопливостью, в которой сквозит вся она – маленькая, упрямая, суетливая и моя.
– Тебе бы лишь бы что-нибудь купить, – отталкивает меня, не глядя, и тут же проверяет, ровно ли стоит ваза с цветами. – Ты лучше скажи, крышу садику сделал?
– Уже в процессе… – начинаю оправдываться, но вижу, как она вдруг морщится и тянет носом воздух.
Запах. Горелое.
– Курица! – она толкает меня обеими ладонями в грудь и мчится на кухню.
Я остаюсь в коридоре, усмехаюсь, слушая, как её шаги гулко стучат по паркету. Через секунду по дому расползается густой дым. Чёртова птица – пол-часа я уговаривал её, что стоит вызвать кейтеринг, но нет, ей нужно было самой устроить «домашний праздник».
Я вхожу в кухню следом. Дым валит из духовки, как с боевого поля. Воздух плотный, глаза щиплет. Она стоит с прихваткой, размахивает противнем так, будто это оружие против всей кулинарной катастрофы разом. Щёки красные, волосы выбились из косы, и она, черт возьми, всё равно выглядит так, что хочется снова прижать её к стене.
