Текст книги "Приручить коллектора (СИ)"
Автор книги: Ася Любич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Словно если достаточно долго повторять, как всё прекрасно, я вдруг проснусь с мыслью, что пора бы пересмотреть своё отношение к женщинам, завести собаку, ипотеку и жениться на ней.
Она пока молчит о будущем. Но я чувствую – как только заговорит, всё. Сразу станет «бывшей». Я не перевариваю ожиданий. Особенно таких.
К середине вечера устаю. Физически, эмоционально. Слишком много лиц, голосов, бокалов, пожатий рук. Здороваюсь со знакомыми, киваю на улыбки, отвечаю на вопросы о моём отце. Всё это – напускное, вежливое.
Точнее – лицемерное.
Они ведь все думали, что как только я встану во главе корпорации, будет проще. Что можно будет потеплее улыбнуться, и я забуду, как они бегали за отцом с опущенными глазами. Увы.
Я, возможно, где-то жёстче его. Потому что в первую очередь боюсь разочаровать его. А главное – себя.
Я не позволю этим стервятникам увидеть во мне слабость. Никогда.
После короткого разговора с министром – тот зачем-то лично назначил мне встречу – я решаю уходить. Уже тянусь за пальто, ловлю взгляд охранника, который кивает в сторону выхода… и вдруг цепляюсь глазами за знакомый силуэт.
Круглый, высоко сидящий зад.
Вопрос в том – как я вообще могу узнавать их по силуэту?
Но что-то в этой тощей попке кажется удивительно… знакомым. Как будто у тела есть запах, след, память в пальцах.
Наверное, потому, что я смотрел на неё те самые десять минут.
Пока лишал девственности её хозяйку.
И всё внутри на секунду замирает.
– Мы уже уходим?
– Иди к гардеробу, я сейчас подойду, – отстраняюсь от любовницы, машинально поправляя запонку, и направляюсь к той самой нищенке, которая теперь скромно собирает остатки с банкетных столов.
Она наклоняется, берёт с тарелки ложку, аккуратно ставит её на поднос, затем ещё одну. Движения точные, почти хирургические. Взгляд не поднимает. Лицо сосредоточенное, губы плотно сжаты, будто удерживают крик или слёзы. Тонкая шея, заострённые ключицы – она вся как натянутая струна.
Она ставит последнюю тарелку на поднос, поворачивается.
Вот сейчас… сейчас она поднимет глаза, замрёт, побледнеет…
Но нет.
Ни тени эмоции.
Стоит секунду – и уходит.
Молча.
Будто мы незнакомы.
Будто ничего не было.
И это, чёрт возьми, цепляет.
Каждый человек в этом зале мечтает быть со мной хотя бы шапочно знаком. Им плевать, что между нами было или как это выглядело. Плевать на мораль, на стыд. Они вцепятся в рукопожатие, в фотографию, в «а мы с ним вместе отдыхали в Юрмале».
Но только не Олеся Найдёнова.
Только не эта.
Не эта гордячка, которая умудряется считать себя выше всех – даже после того, как продалась мне на траве. За продление срока. За маленькую подачку, которую я выдал, даже не раздеваясь.
Она делает вид, что я для неё пустое место.
И вот почему-то именно это – самое раздражающее.
Отворачиваюсь, решив, что сегодня буду караулить её после смены.
Пора сделать решающий шаг. Показать этой гордячке, чего она на самом деле стоит. Или, может, чего я стою для неё.
Но взгляд цепляется за Миланику. Она не ушла, как я просил. Стоит у колонны, с бокалом в пальцах, и смотрит вслед Олесе, скрывшейся за дверями кухни. В глазах – плохо скрываемое раздражение. Или ревность.
Как только я подхожу ближе, её лицо меняется: снова становится тем самым кукольным, нежным, отрепетированно милым. Тем, которое должно меня устраивать.
Тогда почему я всё чаще ловлю себя на мысли о Найдёновой?
О её сухих, колючих словах. О сдержанной осанке.
О том, что вообще могло бы её заставить улыбнуться.
В гардеробе я молча забираю её жакет, свой пиджак. Она идёт рядом, старается не отставать, будто чувствует – моё внимание сейчас где-то не с ней.
Я вывожу её к машине.
Холодное стекло лоснится, как зеркало. Отражает нас обоих.
– Отвезите её домой, – бросаю водителю.
– К тебе домой? – уточняет Миланика с плохо скрываемым напряжением.
– Нет, милая. К тебе. Я попозже присоединюсь. Если мои планы не поменяются.
– А твои планы – это не официантка с мышиным хвостиком? – тихо, но со сталью в голосе.
– Миланика, – обрываю. Тон жёсткий. – Если я вдруг решу поменять свои планы, ты узнаешь об этом первой.
– Я поняла, – выдыхает она и целует меня в щёку. Но в следующую секунду резко хватает меня за голову, двумя руками, и прижимается к губам. Глубоко. Властно. Так, как я никогда ей не позволял.
Я резко отталкиваю её.
– Ты зарываешься.
– Извини… Просто… ты мне очень дорог, – шепчет, пытаясь поймать мой взгляд.
Хлопаю дверцей с такой силой, что дрожат стёкла.
Шаг назад – и я оборачиваюсь по инерции.
И именно в этот момент замечаю, как за углом дома исчезает хвостик.
Тот самый. Тонкий.
Мышиный.
Видела? Конечно, видела.
Видела, как Миланика целовала меня – на показ, дерзко, почти вызывающе.
И делала она это только потому, что заметила Олесю.
Я заметил, как в её глазах вспыхнула злость.
Значит, знала, что она здесь.
Значит, делала всё нарочно.
Стою.
На месте.
Ровно минуту.
Как вкопанный.
Торможу порыв рвануть за Найдёновой.
Зачем?
Что я ей скажу? Что оправдаюсь?
Нет. В этом нет ни смысла, ни привычки.
Я никогда не бегал за женщинами. И никогда не оправдывался.
Но ноги всё равно делают шаг. Один. Второй.
Я двигаюсь в сторону угла дома. Сначала медленно.
Но с каждой секундой – быстрее.
Резко, слаженно.
Шаги тяжёлые, точные, отдают в висках.
Ни один мускул не дрожит, дыхание не сбивается.
Я спокоен.
И даже это злость не рвёт наружу. Она – внутри. Царапает изнутри.
И вот я её вижу.
Олеся.
Почти забралась на ступеньку трамвая, держится за поручень, плечи ссутулены, как у человека, который очень хочет исчезнуть.
Я резко сдёргиваю её вниз, с силой сжимая её предплечье в ладони.
Резкий рывок – и она стоит напротив меня, ошарашенная, вырванная из потока, как кадр с размытием по краям.
– Что… – пытается сказать она, но умолкает, увидев моё лицо.
Машина тормозит впритирку.
Один из моих водителей.
Задняя дверь открыта.
Именно туда я почти вталкиваю её, не давая опомниться.
Злюсь.
Не на неё.
На себя.
Что пошёл за ней. Что не выдержал.
И всё равно – сажаю рядом.
И хлопаю дверью.
Словно запечатываю что-то такое, чего сам не до конца понимаю.
– Что вы себе позволяете?! – в голосе Олеси дрожит злость, но губы сжаты до белизны. – У нас не девяностые, чтобы за долги людей похищать! Да и выкуп за меня вряд ли кто-то заплатит!
Я молча достаю телефон.
– Петь, в «Мираж», – бросаю коротко водителю.
Она еще что-то говорит – резкое, сбивчивое – но я уже набираю Романовского и называю адрес отеля, в который её везу. Всё чётко, спокойно, без лишних эмоций. Пальцы уверены, голос ровный. Только внутри что-то перекручивается, как пружина, которая вот-вот выстрелит.
– Какой ещё отель?! – Олеся пытается вырваться, её глаза сверкают. – Я не собираюсь ни в какой «Мираж»!
– Если ты успокоишься и выслушаешь меня, – говорю я тихо, почти лениво, – возможно, уже завтра ты останешься без всех долгов. Осчастливишь, так сказать, свою семью.
На мгновение она замирает. Лицо бледнеет, дыхание сбивается. Смотрит на меня так, как ученица смотрит на преподавателя, чьё лицо видит каждую неделю – и каждый раз с лёгкой ненавистью.
Только я для неё – не любимый.
Я тот, кто всегда заваливает на контрольных. Кто проверяет на прочность и не жалеет.
– Опять ваша игра? – шепчет. – А вы хорошо условия продумали?
– Замечательно, – хмыкаю, отводя взгляд. Словно силой отрываю себя от луны, на которую так глупо и заворожённо уставился.
Сегодня всё изменится.
Сегодня я стряхну это наваждение с плеч.
Сегодня я спущу Олесю Найдёнову на уровень всех прочих.
Обычных. Удобных.
Таких, как Миланика.
Таких, которых не жалко.
ГЛАВА 11.
ГЛАВА 11. Олеся Найденова
ГЛАВА 11. Олеся Найденова
Борис входит в холл с тем самым видом, как будто весь отель принадлежал ему.
Девушка на ресепшене даже не осмелилась улыбнуться, только кивнула и, прикусив губу, принялась оформлять бронь. Он потребовал люкс на верхнем этаже с панорамными окнами – чтобы видеть весь город, как он сказал.
– Только… можно пониже? – спросила я почти шёпотом, глядя в пол. – Я боюсь высоты.
Он посмотрел на меня с раздражением, как на капризного ребёнка, и явно собирался что-то резко ответить. Но сдержался. Поджал губы, вздохнул шумно, и отрезал:
– Тогда второй.
Лифт поднимался медленно, как будто специально растягивал мучение. Мы стояли рядом, но не касались друг друга. Я чувствовала его взгляд сбоку – тяжёлый, оценивающий. Как будто снова примерял, сколько во мне осталось гордости.
Номер оказался дорогим, но безликим. Всё – в идеальном порядке, приглушённый свет, бархатные шторы, кожаная мебель и огромная кровать, на которой можно устроить небольшую цыганскую свадьбу.
Ни одной живой детали. Ни одной эмоции.
– Слишком стерильно, – вырвалось у меня. – Как будто здесь никто никогда не жил.
– Зато кровать здесь повидала больше пошлых историй, чем твоя бабушкина библиотека, – усмехнулся Борис, проходя внутрь.
Я закатила глаза. Он, похоже, наслаждался этой игрой – держать меня в напряжении, сбивать дыхание одним только словом.
– Просто расслабься.
Но как? Как расслабиться, когда я прекрасно понимала, зачем мы здесь. Он ещё не озвучил это вслух, но воздух между нами уже натянулся, как струна. Тонкая, дрожащая от напряжения.
Я подошла к окну – шторы были приоткрыты. За стеклом плыли огни улиц, неоновые вывески, пробки и редкие прохожие. Я вспомнила бабушкину квартиру – обои в цветочек, старый абажур, запах липового чая и мёда. Там всё было родное, настоящее. Здесь же – ни души. Только вещи.
– Так что за предложение? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Он подошёл ближе, не торопясь. Я почувствовала, как его тепло касается спины.
– Терпения, – шепчет, почти ласково, и вдруг – стук в дверь.
Мы оба вздрагиваем.
Борис открывает – на пороге симпатичный светловолосый парень с бутылкой шампанского и фирменной улыбкой.
Легко, будто по сценарию, он протягивает бутылку и говорит:
– Подумал, девушке не помешает расслабиться перед… испытанием.
– Каким ещё испытанием? – спрашиваю, глядя то на него, то на Бориса. – Это… разве не официант? – пытаюсь понять, что происходит.
– Нет, детка, – ухмыляется Борис. – Это твой второй партнер.
Мир под ногами качнулся.
– Не понимаю…
– Я спишу тебе весь долг, – продолжает он медленно, по-деловому. – Если ты прямо сейчас разденешься и займёшься с нами сексом.
Молчание.
Я гляжу на него. И не чувствую ничего. Ни страха, ни стыда, ни ужаса. Только усталость.
От себя. От них. От всего этого мира, где даже помощь имеет цену. И цену эту всегда называют вслух.
Я стою посреди номера, будто приклеенная к полу. Не двигаюсь. Не дышу. Смотрю на них – на двух мужчин, переглядывающихся между собой, как будто всё уже решено. Как будто я уже кивнула. Как будто уже подписала договор собственной кровью.
Шампанское блестит в бутылке, как соблазн. Или как яд. Один из них – красивый, светловолосый, улыбается, будто мы на вечеринке, а не в дешевом спектакле, где мне уготована роль без слов. Второй – Борис. Он молчит, но его взгляд прожигает насквозь, как клеймо. Я чувствую, как этот взгляд говорит: «Ты уже согласилась. Просто ещё не поняла этого».
И я действительно не двигаюсь. Просто стою и считаю. Про себя. Не деньги – силы. Считаю остатки своей воли, своей гордости, своей человечности.
«Если они оба… если я сейчас…»
– А если вы обманете? – шепчу, не узнавая свой голос. Он будто чужой, хриплый, ободранный изнутри.
Борис усмехается, подходит ближе – так близко, что я чувствую, как в воздухе меняется давление.
– Я не обманываю. Не в таких вопросах.
Тело деревенеет. Мурашки бегут по позвоночнику, но не от возбуждения. От ужаса. От того, что я действительно рассматриваю это. Не выхожу, не хлопаю дверью. Просто… стою и думаю.
Да, чёрт возьми, я бы снова отдалась Борису. Я уже это делала. Я уже переступила грань. Уже унижалась. Уже продавала себя. Ради семьи. Ради детей моей сестры. Ради матери, которая от стресса теперь не встаёт с постели. Ради папы, который от бессилия стал вдвое больше курить.
Ради них я бы снова легла под него.
Снова стала его вещью. Подстилкой.
Но это…
Это – другое.
Двое. Одновременно. Не за чувства. Даже не за власть. А за прощение. За вычеркнутый долг.
Если я это сделаю – мне потом будет проще выйти в окно, чем смотреть на себя в зеркало.
Потому что это уже не торговля телом.
Это – распад.
И в этой точке между «ещё можно спастись» и «слишком поздно» я застреваю, как в зыбучем песке.
И никто меня уже не тянет.
Они просто смотрят.
Ждут.
Как будто я – не человек.
Как будто я уже вещь.
– Ну, тут тебе придётся рискнуть, – хмыкает Борис. – Паш, налей девушке, видишь, как она стесняется.
– Ничего, мы её раскрепостим, – подмигивает мне блондин с залитым весельем в голосе. Его улыбка – слишком заразительная, слишком хищная.
Я не отвечаю. Просто смотрю. И чувствую, как глаза наполняются слезами. Веки начинают дрожать. Всё вокруг расплывается. Блондин уже тянет ко мне бокал. Я хватаю его и выпиваю залпом, сгоряча, как яд. Как последнее спасение.
А потом – пауза. Глоток воздуха. И вдруг – мысль, ясная, пронзительная:
«А почему я, собственно, должна это делать? Почему я должна жертвовать собой, своим телом, своей последней границей? Почему – я?»
Это не мой долг. Это не моя ошибка. Это не моё падение.
Квартиру можно продать. Да, мы потеряем многое. Но часть долга мы покроем. Остальное – выплатим. Постепенно. Как все. Как нормальные люди.
А если Давыдову хочется шлюху – можно позвонить сестре. Она с удовольствием сыграет в эту грязную лотерею ещё раз. У неё это получалось.
А я в такие игры – не верю.
Мужчина – тот самый блондин – уже в одних трусах. Его грудь подрагивает, он весь в предвкушении. Кажется, он уже на взводе. Интересно, он сам должен что-то Давыдову? Или ему просто нравится участвовать? А может, Борис сам не может, и для него это способ – наблюдать?
– Я не хочу, – говорю я, громко и чётко, как приговор.
Давыдов качает головой.
– Поздно, Олеся. Раздевайся. Сама. Или мы тебе поможем.
Я сглатываю. Горло сжимается от страха. Пальцы вцепляются в подол платья. Дыхание рвётся.
– Хватит выёбываться. Тебе вряд ли ещё кто-то предложит за секс девять миллионов.
– А самое интересное в том… – я смотрю прямо на него, не мигая, – зачем вам такой дорогой секс? Вы же знаете, что я просто буду лежать. Без чувств. Без желания. Без души.
– Меня устроит, – пожимает плечами Борис.
– А меня – нет.
Мой голос дрожит, но слова чёткие. Острые, как нож.
– Мой первый раз был ужасным. Унизительным. Но следующий… – я поднимаю голову, – он будет с тем, кого я захочу сама.
Он молчит.
– Задираю подбородок. В голове только одна мысль: «Не сломайся. Сейчас – не сломайся».
Но не успеваю вдохнуть – как блондин бросается на меня. Всё происходит за секунды. Его тело налетает, плечо бьёт в грудь, я вскрикиваю от боли. Пытаюсь оттолкнуть, но он грубо выкручивает мои руки и наклоняет к столу. Дыхание сбивается.
– Какая разговорчивая шлюшка, – шипит он мне в ухо, но вдруг… отпускает.
– Вон пошёл! – раздаётся голос Давыдова.
– Борь, ты чего? Повёлся на её слюни? Ты что, жениться на ней собрался? Да они все одинаковые. Дай ей член в рот, и она заглотит, как миленькая!
– Ещё одно слово, Паш, – и будешь искать работу в доставке, – голос Бориса леденит.
– Ты совсем поехал от своей власти! То даёшь, то отбираешь! А может, она мне тоже понравилась?!
Я больше не могу это слушать. Сердце стучит в висках. Голова гудит. Я подбегаю к окну. Осматриваю улицу. Два этажа. Ни много, ни мало.
Вижу водосточную трубу. Ржавая, с выступами. Шанс? Или безумие?
Но я точно знаю: они не договорятся. И никто меня не отпустит. И Борис не станет драться за меня по-настоящему. А если и станет – то только за право уложить меня самому.
Нужно выбираться.
– Куда, дура?! – слышу сзади.
Я хватаюсь за трубу, но рука срывается. Нога соскальзывает. И я валюсь вниз.
Воздух вырывает из груди крик. Я пытаюсь сгруппироваться, но всё слишком быстро. Слишком неуклюже.
Глухой удар.
Треск. Такой знакомый, предательский. Где-то в ноге.
Боль взрывается волной – чистой, бешеной, такой сильной, что я не могу ни закричать, ни вздохнуть. Она стирает всё: позор, страх, деньги, лица. Оставляет только одну мысль:
«Ты выбралась. А теперь – выживи».
ГЛАВА 12.
Глава 12.
Глава 12.
Я просыпаюсь от настойчивого, раздражающего пищания, будто кто-то капает на мозг. Звук рвёт изнутри вязкую, тяжёлую тьму, в которой я, оказывается, плавала. Веки поднимаются с усилием, и перед глазами – ровный, безупречно белый потолок. Гладкая поверхность с мягким отблеском люминесцентных ламп, будто натянутая над головой, давит стерильной пустотой.
Первая сумбурная мысль – неужели это рай? Чисто, тихо… и не так уж плохо, если бы не досадно умирать так рано. Но уже в следующую секунду сама себе внутренне усмехаюсь: вряд ли в раю я увидела бы медсестру, склонившуюся надо мной и ловко поправляющую прозрачную капельницу, из которой в вену тонкой струйкой тянется холодок.
– О, вы в себя пришли, – голос мягкий, но бодрый, будто она ждала этого момента.
– А где я? – слова выходят хрипло, и я сразу чувствую сухость во рту.
– В частной клинике «Магнолия».
– В честной… – язык будто прилипает к нёбу, губы едва разлепляются. – Мне это не по карману.
Мне, если честно, и жить-то не по карману, если на то пошло.
– Ой, не переживайте, ваше лечение полностью оплачено, – медсестра чуть склоняет голову, как будто понимает, что этим должна меня успокоить.
Даже спрашивать не хочу кем – и так ясно. А она, счастливо вздыхая, словно не замечает моего скепсиса. Похоже, эта милая девушка искренне считает, что оказаться на моём месте – в неподвижности, среди трубок и игл, но под такой заботой – в каком-то смысле везение.
– Это всё Борис Ратмирович, он такой…
– Предусмотрительный, – пробую пошевелить пальцами ног. Получается только с одной, другая подвешена в громоздком удерживающем устройстве, от которого тянется запах свежего пластика и йода.
– Ну, это тоже, – улыбается она, не заметив моей иронии. – К вам попозже врач зайдёт.
Пробую пальцы рук – реагируют. Хоть их не сломала. А вот спина болит так, будто по ней проехали тяжёлым катком.
Поворачиваю голову и замираю: в углу, на тумбе и даже на подоконнике, стоят несколько огромных букетов белых роз. Пышные, свежие, с тугими головками, они источают сладковатый аромат, перебивающий запах антисептиков. Не понимаю, к чему эта демонстрация, если он и так оплатил лечение. Страшно представить, сколько стоит хоть один из этих букетов.
Час спустя меня и правда будит врач – седой, с аккуратной стрижкой, в безупречно выглаженном белом халате. Он пахнет мятным бальзамом и чуть кофе. Сухо, но с оттенком облегчения говорит, что мне очень повезло: всего лишь перелом ноги и одно ребро.
– Два дня были в отключке, – добавляет он, заглядывая в карту и бегло сверяясь с аппаратурой.
Два дня. Я моргаю, пытаясь осознать это. Два дня провалены в пустоту. Мысль цепляется за странное, почти детское желание: как же сильно я хочу в душ. Смыть с себя этот запах больницы, липкую тяжесть, в которой застряла вместе с воспоминаниями о том, что было до.
Спустя ещё час дверь палаты распахивается, и вваливается вся моя шумная орава. Впереди – мама, глаза красные и опухшие, тонкая шаль сбилась на одно плечо. За ней, мрачный, как грозовая туча, идёт отец, а чуть сбоку, тенью – сестра, с зажатыми губами, будто она вот-вот что-то скажет, но сдерживается. И только племянники врываются, как два весёлых шмеля, и без умолку тараторят, кто и как разбил колено на школьной физре, и что соседский кот наконец-то поймал мышь.
– Дочь, ты можешь мне хоть что-то объяснить? – мама садится на край кровати, её пальцы, холодные от улицы, сжимают мою ладонь. – Мне ничего не говорят… Я даже в полицию ходила! Там сказали, что никаких заявлений об инциденте нет. Но пообещали прийти, когда ты очнёшься, чтобы… спросить. – Голос дрожит. – Тебя кто-то обидел?
– Галя, успокойся, – хмуро вставляет отец, – Олеся даже слова вставить не может. – Его тяжёлый взгляд прожигает меня насквозь. – Олеся, дочка, что произошло?
Я раскрываю рот, но меня опережает другой голос.
– Давайте я вам расскажу, – внезапно в дверях возникает Борис. Я вздрагиваю так, будто в палату вошёл сквозняк из ледяной пещеры. Слова застревают в горле, а шок от того, что он сказал, лишает даже способности пошевелиться.
– В номере, где я делал Олесе предложение, случилось замыкание и пожар, – сообщает он с невозмутимой серьёзностью, будто зачитывает сводку МЧС. – Нам обоим пришлось прыгать. К сожалению, Олеся не такая хорошая спортсменка, как я.
Родители застывают, переваривая услышанное. Мама растерянно моргает, отец отводит взгляд. И тут моя сестра резко делает шаг вперёд, словно на ринге.
– А я Ульяна, – говорит она, глядя на Бориса прямо и бесстрашно.
Он чуть склоняет голову, с вежливой улыбкой, которую я знаю слишком хорошо. Да, Борис любит эффектные ходы. И прекрасно понимает, что я не стану обвинять его во лжи, особенно при родителях.
– Да, Олеся рассказывала о старшей сестре. Это ваши дети? – произносит он так, словно не угрожал мне расправой всего пару дней назад.
– Здрасте, – синхронно кивают племянники, рассматривая его с неприкрытым любопытством. – Тётя Олеся, вы замуж выходите?
– Она так и не успела мне ответить, – отвечает Борис, и уголок его рта чуть дергается. – Так что, если вы позволите нам поговорить наедине…
– Мы очень-очень рады с вами познакомиться, – протягивает фразу Ульяна, натянуто улыбаясь.
А отец, словно набрав в грудь воздух, вдруг откашливается и неожиданно вмешивается:
– А что, другого места для предложения не нашлось? – отец облокачивается на спинку стула, глядя на Бориса с ледяной прямотой, в которой больше испытания, чем интереса.
– Володя… – мама осуждающе качает головой, но её голос мягче, чем обычно.
– Согласен, – Борис чуть усмехается, словно признаёт поражение в споре, – не самое удачное место. Хотя, на мой взгляд, больница – ещё хуже. – Он делает паузу, как будто даёт вес своим словам. – Внизу ждёт машина. Вас всех доставят с комфортом, чтобы не тащились в метро.
Мама тут же поворачивается ко мне, и её глаза начинают сиять так, словно я только что выиграла джекпот в национальной лотерее. Наклоняется ближе, так, что я чувствую её духи – тёплый, чуть приторный жасмин, и шепчет:
– Только не будь дурой, ладно? Он прекрасный мужчина.
Отец лишь коротко кивает мне, будто передаёт свой немой вердикт: мол, решай сама, но он свой вывод сделал.
Зато сестра, склонившись ко мне, щебечет на ухо, едва сдерживая смешок:
– Систер, может, он и мне поможет, м?
Всё это – под прицелом молчаливого, внимательного взгляда Бориса. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, будто даёт нам время на прощание, но я знаю: он слышит каждое слово.
Они уходят, их шаги гулко отдаются в коридоре, а дверь мягко прикрывается за спиной сестры. В палате сразу становится тише, и тишина эта тянется, как тонкая нить, на которую я боюсь наступить.
Я остаюсь с Борисом наедине.
ГЛАВА 13.
Глава 13.
Глава 13.
– В тебе умер прекрасный актёр, – выдыхаю я, не отводя взгляда. – Я прямо чуть не поверила в твоё благородство.
– Ну и где благодарность, Олеся? – в его голосе ленивое раздражение, будто он устал напоминать очевидное. – Лежала бы сейчас в какой-нибудь районной больнице, где краска отваливается с потолка.
– Думаю, на те деньги, что ты заплатил за моё дневное пребывание здесь, можно было бы спокойно покрасить одну палату, – я криво усмехаюсь, чувствуя, как боль в ноге синхронно пульсирует с моими словами.
– Не исключено, – он пожимает плечами так, будто ему действительно всё равно.
– Ну и к чему этот спектакль? Совесть заела?
– Нет у меня совести.
– Тоже так думаю, – его взгляд становится цепким, как замок на капкане. – Тогда что?..
– Я действительно собираюсь на тебе жениться, – говорит он неожиданно спокойно, и, прежде чем я успеваю понять, что услышала, он поправляет мне подушку.
Я бы ударила его. Клянусь, ударила бы. Но шок словно прибивает меня к матрасу, не давая ни рукой пошевелить, ни словом парировать. Кажется, сердце вот-вот сорвётся с ритма – столько удивляться в один день небезопасно.
Я вглядываюсь в его красивое, жестокое лицо, в эти тёмные глаза, в которых всегда сквозит тень насмешки, и пытаюсь уловить хоть намёк на шутку. Но даже уголок его рта не дёргается. Бред. Полный, нелепый бред. Зачем ему на мне жениться?
– Шлюх жёнами не делают, – тихо, почти шёпотом, бросаю я, но каждое слово звенит в воздухе, как упавшая в тишину монета.
– Ты будешь удивлена, но постоянно.
Наверное, не этого ответа я ждала. Наверное, хотела, чтобы он сказал, что я не шлюха, что я просто прекрасная девушка, которая ему понравилась и не смотря на наше начало, он хочет быть со мной.
Но это сказка, а в реальности, ему просто понравилось видеть, как он загоняет меня в угол. Ему нравится говорить мне правду. Рассказывать, как устроен этот мир, словно я ничего не понимаю.
– То есть тебе будет нормально, если рядом с тобой будет работать человек, который чуть со мной не переспал? – я приподнимаюсь на локтях, хотя нога тут же напоминает о себе резкой болью.
– Я его уволил, – отвечает он так спокойно, будто речь идёт о сломанной кофемашине.
– Ты уволил человека из-за меня? – я даже забываю дышать на секунду. – Ты больной, ты знаешь?
– Ну… он напугал тебя, и ты… – он делает неопределённый жест рукой, словно пытается смахнуть с воздуха неприятный разговор.
– Только он? – прищуриваюсь, впиваясь взглядом, и в этой тишине, где слышно только кап-кап капельницы, слова становятся тяжелее.
– Ну, себя я уволить не могу, уж извини, – губы трогает тень улыбки, но глаза остаются серьёзными, как у человека, который говорит очевидную правду.
– Давыдов, – я почти выплёвываю его фамилию, как что-то горькое. – Пару дней назад ты просто хотел видеть меня униженной… а теперь хочешь видеть женой? Для чего? Чтобы унижать уже на законных основаниях? – я чуть подаюсь вперёд, игнорируя боль в боку. – Предлагать своим партнёрам на закуску? Или, может, одеть меня как куклу и показывать всем, какой ты благородный?
В голосе появляется хрип, и я, не в силах остановиться, продолжаю:
– А, господи… ты что, поверил, что я чистая и невинная, раз отказалась от таких денег? Так вот, я тебя разочарую. Был бы ты там один – я бы согласилась.
Я вижу, как его взгляд чуть темнеет, но уже не могу заткнуться.
– А этот твой Антон… просто мне не понравился. – Я едва сдерживаюсь, чтобы не плюнуть. – Была бы у меня честь, я бы ещё в тот первый день в тебя плюнула. Но нет. Я разложилась перед тобой… ещё и удовольствие умудрилась получить. Вот такая я извращенка.
Слова рвутся уже без контроля, срываясь в почти шёпот:
– А потом… потом я ещё думала о тебе в душе. Представляешь? О тебе, ублюдке, который взял меня, как собаку на траве…
Я обрываюсь, потому что дыхания не хватает. В груди тяжело, сердце бьётся неровно. В палате становится слишком тихо, и даже капельница будто замирает на долю секунды.
Сама не знаю, что на меня нашло – будто кто-то сорвал внутренний стоп-кран, и слова, острые, как битое стекло, полетели сами. Но одно я знаю точно: я сделаю всё, чтобы выбить из его головы мысль жениться на мне. Всё. Я не позволю снова загнать себя в ловушку, потому что в следующий раз могу уже не выжить.
– И переведи меня в обычную больницу, – бросаю холодно, откидываясь на подушку. – Мне скучно будет тут одной.
– Я всё равно на тебе женюсь, – отвечает он, глядя прямо, не мигая, – чтобы ты там ни говорила.
– Тогда заказывай белый гроб вместо платья, – говорю тихо, но с такой уверенностью, что в воздухе это звучит как приговор. – Потому что я скорее умру, чем выйду за такого ублюдка, как ты.
Он не отвечает. Ни слова. Лишь чуть прищуривается, и в этом движении – то ли раздражение, то ли холодная оценка, как будто он решил что-то про себя. Затем медленно разворачивается и выходит из палаты.
Я смотрю ему вслед, вслушиваясь в глухие шаги, замирающие в коридоре. Вместо ожидаемого триумфа – пустота, тяжелая, как камень в груди. И горечь разочарования, липкая и вязкая, от которой невозможно отмахнуться.
ГЛАВА 14.
Глава 14.
Глава 14.
Я стараюсь сдержать слёзы, вцепившись пальцами в край простыни, как будто белая ткань может удержать меня от того, чтобы сорваться. Стараюсь не думать о том, что его предложение задело заживое. Наверное, потому что он хочет жениться на мне не по романтическим соображениям, а потому что что-то просчитал, что-то придумал. Он же бизнесмен, делец, он никогда не делает ничего просто так. Его шаги всегда выверены, решения просчитаны, а чувства… чувства в его мире – лишняя роскошь. Ни к кому не способен привязаться, а значит, не способен любить.
В горле встаёт ком. Он никогда не поймёт, зачем ради своей семьи идти на подобные жертвы, вставать перед другим на колени. В его голове всё измеряется цифрами, а я теперь – просто строка в таблице, баланс, который он решил удержать.
Я делаю глубокий вдох, стараясь вернуть себе самообладание. Остаётся лишь надеяться, что моя правда остудит его пыл, разочарует в фантазиях, которые он себе напридумывал насчёт меня.
Боже, как в туалет хочется… Мысль пронзает так же резко, как боль в боку. Я беспомощно оглядываю палату: стерильные белые стены, запах антисептика, блики холодного света на металлических поручнях кровати. Кручу головой и замечаю на полочке у стены судно. Но оно слишком далеко, никак до него не дотянуться. Стыдно-то как. Будь я в обычной больнице, соседи по палате помогли бы, а здесь – приходится вызывать эту пафосную медсестру, смотреть, как она морщит нос, будто я предлагаю ей окунуться в помойное ведро.
А в душ… о душе даже мечтать смешно. Наверное, это вообще нереально.
Вдруг – стук в дверь. Три сухих, отрывистых удара. Я машинально выпрямляюсь, сердце сбивается с ритма.
И к своему удивлению вижу на пороге Антона – того самого молодого человека, которого так безжалостно уволил Давыдов. Но, несмотря на неожиданность, радости нет. Вместо этого – неприятный укол воспоминаний. Перед глазами вспыхивает картинка: как он ловко стянул с себя одежду, шагнул вперёд и… я чувствую, как пальцы сами сжимаются, будто пытаюсь отгородиться от того момента.
Я отвожу взгляд, смотрю в сторону окна, где за мутным стеклом лениво ползут тёмные облака.
– Жаль, что я не могу притвориться спящей, – тихо бросаю, не поднимая глаз, и голос мой звучит глухо, почти безжизненно.
– А мне жаль, – отвечает он, и в голосе звучит странная мягкость, которой я от него не ожидала. – Как ты себя чувствуешь?
