Текст книги "Приручить коллектора (СИ)"
Автор книги: Ася Любич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Annotation
НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.
– Я не прошу простить долг. Я прошу только отсрочку. Понимаю, что вам плевать, но…
– Ты права, мне плевать. Я бизнесмен. И во всём ищу выгоду.
Он выпрямляется, но в его пальцах вдруг оказываются мои волосы – тянет их чуть сильнее, чем надо, щупает, будто оценивает товар. У меня по спине прокатывается дрожь – стыд, злость и что-то ещё, что страшно даже признать.
– Так что если хочешь получить отсрочку – предложи что-то получше своей типичной истории жизни. Слёзы на меня не действуют.
– Вы… вы безжалостное животное, – шепчу, не в силах больше сдерживать гнев. – Как вы можете так говорить? Я к вам с бедой, а вы всё превращаете в примитив. Вы же человек, а не животное.
– Я мог бы просто выбросить тебя отсюда. Но вместо этого я предлагаю тебе секс. Без принуждения и боли. Быстрый, приятный. В обмен на ту самую отсрочку, за которой ты сюда лезла через деревья.
Приручить коллектора
ГЛАВА 1. Олеся Найденова
ГЛАВА 2.
ГЛАВА .
ГЛАВА 4.
ГЛАВА 5.
ГЛАВА 6.
ГЛАВА 7.
ГЛАВА 8.
ГЛАВА 9.
ГЛАВА 10.
ГЛАВА 11.
ГЛАВА 12.
ГЛАВА 13.
ГЛАВА 14.
ГЛАВА 15.
ГЛАВА 16.
ГЛАВА 17.
ГЛАВА 18.
ГЛАВА 19.
ГЛАВА 20.
ГЛАВА 21.
ГЛАВА 22.
ГЛАВА 23.
ГЛАВА 24.
ГЛАВА 25.
ГЛАВА 26.
Эпилог. Спустя два года
Приручить коллектора
ГЛАВА 1. Олеся Найденова
ГЛАВА 1. Олеся Найденова
Автобус, глухо ворча, трясётся на каждой кочке, будто сам не рад раннему пробуждению.
За окнами плывёт полумрак, редкие фонари выхватывают из темноты мои руки и скомканные бумаги.
Из них выпадает фотография. Я тут же наклоняюсь, чтобы её поднять, но женщина рядом всё равно фыркает, словно я храню фотографию не врага, готового лишить меня крыши над головой, а кумира.
Рассматриваю фотографию директора «Питбуль Траст», сотрудники которого неделю назад заявились к нам в квартиру с требованием освободить её.
Я распечатала снимок, чтобы не спутать его с одним из тех головорезов, которые постоянно его охраняют. Охраняют так, что к нему не пробраться ни в офисе, ни подкараулить у ресторана или клуба. Его охраняют не хуже кинозвезды – а он вполне мог бы ею стать, если судить по внешним данным. Они действительно впечатляющие: мощный разворот плеч, грубые, чёткие черты лица и выразительные глаза, взгляд которых обжигает даже с этого снимка.
Кажется, что сейчас этот мужчина выпрыгнет из фотографии и схватит меня.
Эта мысль заставляет задохнуться, и я переворачиваю снимок.
Пожалуй, я его запомнила и ни с кем не спутаю. Надеюсь, он более человечный, чем о нём говорят. Чем он выглядит. Надеюсь, он выслушает меня и даст шанс спасти всю семью.
Автобус снова тряхнуло на кочке и я сильнее прижала к груди тонкую, помятую стопку документов. Бумага тёплая от ладоней, знакомая до последней буквы. Я знаю их наизусть – эти сухие строки, в которых чужая воля обрела власть над нашей жизнью. Я читала их снова и снова в попытке найти лазейку, но ошибки не было.
«Ваш долг перед банком выкуплен компанией “Питбуль Траст»
Одно короткое, колючее название – «Питбуль Траст». Как насмешка.
До сих пор страшно вспоминать свое состояние, когда сотрудники этой компании рассказали о цифрах, в которые оценивалось благополучие нашей семьи.
Я тогда просто стояла, не находя слов, и смотрела, как мама становится меньше, словно скомканный платок, как племянники жмутся друг к другу на диване, как потолки с лепниной, бабушкины книги, паркет – всё становится цифрой, доходом, строкой в чужом отчёте.
Теперь я здесь – в автобусе, где тусклый свет и обрывки надежды борются с тишиной, что разрастается под рёбрами.
Я пытаюсь мысленно сложить сумму, найти выход, придумать, где взять деньги, которые требуют уже сегодня. Но в голове только имя.
Борис Ратмирович Давыдов.
Он тот, кто принимает решения. В офисе его не застать: на проходной – только равнодушие и усталые усмешки. «Записывайтесь через секретаря». А времени все меньше. Еще день и нас всех выселят в студию в области, откуда добраться до города можно только на электричке. Да и это не выход, потому что долг при этом остается.
Я решила – если в офис не пускают, пойду к дому.
Рано утром, пока город ещё не проснулся, пока не зашумели телефоны и не проснулись толком охранники.
Может быть, если сказать всё вживую – Борис Романович поймёт. Что за этим долгом не просто цифры, а жизнь, семья, целая история.
Я понимаю, как это звучит.
Наивно. Почти нелепо.
Но у меня нет ничего, кроме надежды на человечность, мужчины, который сколотил состояние на слезах людей.
Автобус гудит, плавно уходит с асфальта на узкую просёлочную дорогу к остановке. Я смотрю в окно: за стеклом туман, лес, редкие фонари, но при этом красивая крупная вывеска
«Посёлок Лесной».
Три шикарных элитных дома. В одном из них, с самой большой территорией – он.
Я убираю бумаги в рюкзак: старый, с ободранной молнией, верный мне уже пять лет. Родители подарили мне его на день рождение, когда мне исполнилось пятнадцать, наверное, единственная дорогая и качественная вещь моего гардероба.
Я выхожу медленно, будто не до конца верю происходящему.
Гравий тихо хрустит под ногами, руки всё ещё дрожат.
Вокруг – тишина, в которой не слышно ни шагов, ни голосов, ни даже собачьего лая. Словно посёлок вымер, и страх – единственный, кто здесь остался.
Я иду к проходной.
Домофон у проходной сверкает свежей сталью. Я подхожу, рука дрожит, но всё-таки нажимаю кнопку.
– Слушаю, – говорит механический голос.
– Я к Борису Романовичу Рудакову. По личному вопросу.
Пауза.
– Минуту.
Я переминаюсь с пятки на носок. Поднимаю голову, охватывая взглядом рванные участки серого неба среди густой листвы. Сердце колотится.
А вдруг… Вдруг получится?
Шанс есть. Маленький, но есть.
– Все вопросы через секретаря, – говорит голос. Холодно. Режет надежду как нож по стеклу.
Я сжимаюсь.
– Пожалуйста… Мне очень нужно. Позовите Бориса Романовича. Я умоляю.
– Всем очень нужно. Запись через приёмную.
И отойдите от двери. Частная территория. Я вызову охрану.
– Не надо охрану, – говорю тихо.
И поворачиваюсь. Медленно. Но иду не к остановке.
Я иду вдоль забора. По хрустящей гравийной кромке. Не спеша. Голова низко.
А внутри – только одна мысль: нет, я не уеду. Не так быстро. Всегда есть выход.
Почти в километре от ворот я, сбившись с шага, вдруг замечаю – над дорогой низко висит тяжёлая, сухая ветка. Она вытянута в мою сторону, как приглашение или вызов. Над ней – чёрный, высокий забор. Гладкий металл, без малейших зацепок, холодно отсвечивает в свете фонаря. Но если ухватиться за эту ветку, подтянуться, найти равновесие – можно попробовать перелезть.
Это безумие. Настоящее. Опасное. Глупое.
Но выбора нет.
Я смотрю на свои руки . Собираю дыхание. Поднимаюсь на цыпочки, закидываю рюкзак, обеими руками хватаюсь за ветку. Она едва держит мой вес, подо мной скрипит кора. Я подтягиваюсь, почти не чувствуя тела, слышу только собственное дыхание – короткое, рваное.
Колени находят опору на гладком металле, ладони соскальзывают, но я упрямо лезу дальше, цепляюсь ногтями за любые неровности. Плечи горят от напряжения, но – вот! – через миг я уже по ту сторону забора, приземляюсь неловко, тихо выдыхаю.
Только я коснулась земли, как сзади раздался хриплый, сдавленный собычий рык.
Звук негромкий – от этого страшнее. Он будто давит на грудь, обещает боль, но пока не срывается на крик.
Я медленно оборачиваюсь – напротив меня стоит собака.
Чёрная, массивная, как ночная тень с глазами, светящимися красным углём.
Грудь широкая, будто выкована из железа, морда резкая, тяжёлая.
На блестящей шерсти – отражение фонаря, по бокам тихо вздымается пар.
Глаза не мигают. Не просто животное – страж, допущенный к порогу чужой жизни.
Я замираю. Медленно поднимаю руки, показывая – я не враг.
Дышать тяжело, будто кто-то сжал горло.
И вдруг – шаг, тень.
Он появляется, словно вырос из самого воздуха.
Высокий, почти неестественно, широкий в плечах, будто собран из камня и стали.
На нём только чёрные спортивные брюки, торс обнажена, но в первых лучах солнца кажется блестящей с прозрачными каплями пота. Каждый мускул живёт, движется. На животе тонкая белая линия – след давнего шрама.
Черты лица грубые, будто выточены резцом, подбородок упрямый, скулы острые. Губы твёрдые, слегка приоткрытые. Но главное – глаза.
Глаза темнее ночи, холодные, как безветрие перед бурей. Не злые – равнодушно-настороженные, взгляд хищника, который всегда на шаг впереди.
Фотография совсем не отражает реальности. И совсем не дает тех ощущений, что скапливаются внутри живота, стягивают нервы, оголяют их, словно избавляя от скромности и гордости, которой я всегда гордилась. В такого мужчину
Он не говорит ни слова, просто стоит, глядя прямо в меня.
В лёгком наклоне головы читается угроза, а пальцы на правой руке едва заметно подрагивают – не от страха, а от желания действовать. Всё тело напряжено, собранно. Он и сам – как зверь, которому не нужны слова.
Я понимаю: стоит ему только шепнуть – и собака бросится на меня.
– Убеди меня не давать команду «Цезарю», – раздаётся его хрипловатый баритон. Его голос – как наждачная бумага по коже, низкий, сдержанный, опасный. – Твой жалобный вид совсем не возбуждает.
ГЛАВА 2.
ГЛАВА 2.
– Вы… – голос дрожит, но я заставляю себя говорить, сглатываю ком в горле. Слова цепляются за воздух. – Послушайте, пожалуйста… Я знаю, что это выглядит как вторжение. Я понимаю. Но мне просто… некуда было идти.
Он не двигается. Не отвечает. Стоит чуть ближе, чем надо, и я впервые ощущаю от него исходящее тепло – и едва различимый аромат кожи, острый, как чёрный кофе.
Мне кажется, что за этой холодной маской может быть всё, что угодно: и гнев, и сострадание. Или ничего.
Я жду, не отрывая взгляда. Только теперь доходит, как страшно быть здесь – в темноте, под его взглядом, наедине с этим мужчиной, чья власть кажется абсолютной.
Мой разум бунтует, но тело замирает, будто вот-вот расплавится под этим взглядом, тяжёлым, как бетонная плита.
Он молчит – значит, можно говорить? Его глаза не мигают, зрачки расширены, и от этого по коже пробегает дрожь. Я чувствую: всё бесполезно, он мне ничего не даст, если не захочет.
– У меня сестра. Она… попала в беду. Мужчина, с которым она жила, оставил её с долгами. Он оформил на неё компанию, набрал огромных кредитов под залог нашей квартиры. А потом исчез. У нас родители возрастные, двое детей сестры. Их скоро выселят. Мы все скоро останемся на улице. Или, как говорят ваши сотрудники, – в “шикарной студии” двадцать четыре квадратных метра.
Я делаю вдох, чувствуя, как в горле поднимается горячая, плотная слеза, но не позволяю ей вырваться наружу. Буду умолять – но не плакать при нём, нет.
– Компания, которая требует выплату – ваша. Мы пытались найти хоть кого-то, кто с вами связан, но… ваши сотрудники отказываются разговаривать. К вам записи нет. Залезть к вам – единственный выход.
Он не реагирует. Ни бровью, ни шагом, только собака зарычала – глухо, снизу, будто чувствуя мою слабость. Я ловлю на себе его взгляд – тёмный, блестящий, чуть прищуренный, от которого по позвоночнику пробегает холод. Мне кажется, что этот человек сам становится опаснее своей собаки.
– Мне бы… хотя бы отсрочку. На месяц. Я бы продала машину. Взяла кредит. Выплатила бы часть. Я… клянусь.
Он всё ещё молчит. Его взгляд скользит по мне, и я вдруг чувствую себя обнажённой до последней жилки – настолько явной, насколько это возможно. Как мышь под лапой тигра: живая, но уже не своя.
– Вы слышите меня? – выдыхаю я. – Почему вы молчите?
Пауза. Между нами сгустился воздух.
– И… пожалуйста, – прошептала. – Уберите собаку.
Я знаю, что это звучит жалко, слабо. Но давление становится невыносимым – я почти ощущаю, как внутри всё плавится. Этот взгляд. Это животное рядом. Я больше не выдерживаю.
Он наконец переводит глаза на пса, и я замечаю, как собака медленно наклоняет голову, будто выжидает команды.
Я почти лежу на его земле, дрожу – всё тело кажется влажным от росы и тумана, но этот холод не сравнится с леденящей волной, что идёт изнутри.
– Место, Цезарь, – говорит он спокойно, не отводя от меня взгляда, и собака тут же исчезает в тени.
Он снова смотрит на меня – сверху вниз, тёмные глаза режут, как лезвия.
– И ты решила, – его голос опускается на полтона ниже, становится почти интимным, – что если попросишь лично, похлопаешь своими большими глазищами, что-то изменится?
Я не отвечаю. Только чуть приподнимаю подбородок, зная, что он сейчас видит даже, как дрожит мой подбородок.
– Ты вообще представляешь, сколько таких, как ты, приходят с мольбами? Умоляют моих людей об отсрочке, о пощаде. А потом просто… забывают платить. Прячутся. Исчезают.
– Я не прошу простить долг, – тихо говорю, и в голосе звучит глухое раздражение. – Я прошу только отсрочку.
Он делает вид, что не слышит, но его взгляд скользит по моим губам, по ключицам, по волосам, выбившимся из-под капюшона. Я вдруг остро ощущаю на себе каждую деталь: прохладу ночи на голых предплечьях, тяжесть его дыхания где-то рядом, разницу наших ростов и сил.
– А что заставляет тебя думать, что я помогу именно тебе? – он наклоняет голову набок, внимательно меня разглядывая. – Может, смазливое личико? Или тощее тело?
Мои щёки заливает жар. Он делает шаг ближе, и теперь его тепло совсем рядом – я чувствую, как мурашки поднимаются по коже. Его тень полностью накрывает меня, лишая возможности спрятаться.
– Есть ещё что-то, что может меня заинтересовать в тебе? Кроме твоего жалобного нытья.
– Я... Нет! – выдыхаю. – Я просто хотела поговорить. По-человечески.
Он молчит, и я с усилием не опускаю взгляд на его грудь, где в полутьме угадывается рельеф мускулов и татуировка, уходящая по плечу вверх. Его паузы сводят с ума, заставляют сердце биться чаще, а ладони потеть.
– Мою сестру обманули. Она не виновата. У неё двое детей, и они останутся на улице. Мы понимаем, что вам… плевать. Правда. Но мы не просим подарка. Только месяц. Один. Мы всё вернём со временем.
Он склоняется надо мной, становится ещё выше, ещё массивнее – я чувствую, как мои колени дрожат под этим прессом.
– Ты права, мне плевать. Я бизнесмен. И во всём ищу выгоду.
Он выпрямляется, но в его пальцах вдруг оказываются мои волосы – тянет их чуть сильнее, чем надо, щупает, будто оценивает товар. У меня по спине прокатывается дрожь – стыд, злость и что-то ещё, что страшно даже признать.
– Так что если хочешь получить отсрочку – предложи что-то получше своей типичной истории жизни. Слёзы на меня не действуют.
Я прикусываю губу, едва сдерживая слёзы и злость.
– Но что ещё я могу предложить, если вы не понимаете по-человечески?
Он усмехается, его лицо вдруг становится совсем близко, и я едва не спотыкаюсь о свои мысли.
– Подумай.
– Вы же… – сглатываю, качаю головой. Его взгляд буквально раздевает меня, от него не скрыться, не спрятаться. Мой голос становится тише: – Вы ведь не имеете в виду… это?
– Почему нет? У тебя есть товар – я предлагаю за него цену.
– Я никогда… Я не… не проститутка.
– Просто тебе ещё никто не предлагал столько, чтобы ты об этом задумалась, – его голос почти ласковый, но в нём только яд. – А сейчас у тебя есть шанс. Помочь себе. Сестре. Маленьким детишкам, – он смакует слова, будто пробует их на вкус, – которых скоро выгонят на улицу. Нет, не на улицу – в комфортабельные двадцать четыре метра.
Я отшатываюсь, дрожа от негодования и от собственного страха. Всё тело как наэлектризовано – хочу уйти, а не могу.
– Вы… вы безжалостное животное, – шепчу, не в силах больше сдерживать гнев. – Как вы можете так говорить? Я к вам с бедой, а вы всё превращаете в примитив. Вы же человек, а не животное.
Я делаю шаг вперёд, едва не касаясь его рукой – чувствую его жар, чувствую, как замирает между нами воздух.
– Я мог бы просто выбросить тебя отсюда. Или, если бы был в настроении, – отдать команду своей собаке. Одну чёткую команду, – его голос снова становится ледяным, а в темноте рядом рычит собака, – и порвал бы он тебя на мелкие кусочки. Но вместо этого я предлагаю тебе секс. Без принуждения. Быстрый, приятный. В обмен на ту самую отсрочку, за которой ты сюда лезла через деревья.
****
Я всхлипываю, вытираю влажные глаза рукавом и поворачиваюсь в сторону – так легче прятать лицо, щёки, мокрые от слёз и стыда. Гордость дерётся с ужасом где-то глубоко внутри, как две хищные собаки, сцепившиеся за кость. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает мелкая дрожь – мерзкая, липкая, как ток. Я – открытая книга, страницы которой он лениво перелистывает взглядом.
Я молчу. Не могу заставить себя произнести ни слова – горло сдавило, дыхание рваное. Но вдруг сама себе удивляюсь: срывается хриплый, почти смешливый голос, чужой:
– Но у меня же тело тощее… и грудей совсем нет…
Он только усмехается, чуть прищурив глаза, будто ему действительно смешно.
– Ничего. Я как-нибудь переживу. Готова – раздевайся. Нет – уходи. У меня через двадцать минут встреча, не люблю опаздывать.
Я сглатываю – во рту пересохло, язык словно деревянный. Стою, склонив голову, и чувствую, как уходит из-под ног земля.
– Мне… мне надо подумать.
– Думай быстрее, – он хмыкает, чуть лениво приподнимая бровь, и взгляд его скользит по мне с такой небрежной наглостью, что я ежусь всем телом. – Мне ещё душ принять надо.
Я сжимаю лямку рюкзака, чтобы не начать трястись совсем, и выдавливаю из себя:
– Мне нужны… гарантии, – мой шёпот будто проваливается в вязкую, холодную яму, куда меня тянет его спокойствие, безразличие, тяжёлый взгляд сверху вниз. Грязь, в которую он толкает меня не руками и не словами – просто своим существованием, этим решением, которое мгновенно вытирает все мои границы, всю мою личность. Я уже заложница. Не его, не обстоятельств, а этих чертовых денег, что должна моя сестра. Смешно – вся жизнь превращается в цифры, в задолженности и процентные ставки.
– Ну вот, – ухмыляется он. – А говоришь, не проститутка. Только они сначала требуют оплату вперёд.
Он достаёт телефон. Движения неторопливые, выверенные, будто заказывает кофе – в этом спокойствии что-то пугающее, как в тишине перед бурей. Он не прячет взгляд, продолжает раздевать меня глазами, словно примеряет, как я буду выглядеть в его постели, и от этого внутри всё сжимается, горит, мерзнет.
Он набирает номер. Я слышу, как кто-то на том конце провода отвечает сразу, чётко, без лишних слов.
– Фамилия сестры? – бросает он, не отрывая от меня взгляда. В этом вопросе нет ни капли сочувствия – только холод, равнодушие и что-то ещё, тёмное, опасное, не поддающееся контролю.
– Найдёнова, – отвечаю глухо, словно сама себе. Не знаю, как вообще могла попасть в такую ситуацию.
Ведь жила себе не тужила. По крайней мере, так казалось.
С родителями, сестрой и её двумя детьми, которые за эти годы стали для меня ближе всех на свете. Иногда думаю – если бы не они, я бы никогда не оказалась в таком месте. Не полезла бы через забор, не говорила бы сейчас с этим человеком, от которого зависит всё.
Нет, мы действительно никогда не жили богато. Мама – учитель, папа – слесарь, а я —только и могла что учиться на бухгалтера.
Старшая сестра первая уехала – в Турцию, работать аниматором в каком-то отеле. Там и связалась с мужчиной, вернулась оттуда уже беременная. Сначала хотела сделать аборт – но мы всей семьёй отговорили, пообещали поддерживать, не бросать. Квартира у нас большая, досталась от бабушки-дворянки. В ней всё трещит по швам, но стены помнят наши истории и детский смех.
Так и жили, пока сестра не привела в дом Олежу.
Сестра всегда умела мечтать, так звонко, по-детски. Её голоса хватало на весь дом: то хвастается новым женихом, то смеётся, то ругается на нас – и особенно на меня. Этот жених часто бывал у нас, ошивался на кухне, цеплялся взглядом за меня так, что хотелось вымыть кожу до крови. Я пыталась говорить, пыталась предостеречь – но сестра лишь грубо затыкала меня, орала, что ей надоело жить в этой тесноте, что не может больше дышать одним воздухом с родителями, что Олежа предлагает ей другой мир. Новую жизнь. А не то дерьмо, в котором мы барахтаемся всю жизнь.
Я не доверяла ему, но она не слушала никого. Подписывала за него какие-то бумаги, становилась совладелицей фирмы, разъезжала на красивой машине. Мне казалось – всё это мираж, хрупкая иллюзия. Однажды мираж исчез вместе с Олежей.
С ним исчезли и мечты о красивой жизни.
А потом в нашу квартиру пришли коллекторы. Не просто постучали – ворвались, навалили такие суммы, от которых у мамы подкосились ноги. Она попала в больницу, папа стал курить в два раза больше. Я впервые увидела его с красными глазами, в комнате, где пахло табаком и безысходностью.
Нам дали срок – неделю. Продать квартиру и выплатить хотя бы часть долга, иначе нас вышвырнут на улицу. Вот я и здесь. Стою перед самым безжалостным человеком, о котором только слышала, и уговариваю дать отсрочку. Не для себя – для семьи. Для детей, которые верят в меня.
Теперь придётся работать, бросить учёбу, продать машину. Я готова была всё это принять, справиться, не позволить себе сломаться.
Но стать для такого человека подстилкой…
Я стою, и чувствую, как что-то внутри меня медленно ломается, как хрупкое стекло под тяжёлым сапогом. Больно. Позорно. Не по себе.
ГЛАВА .
ГЛАВА 3.
Вся моя прежняя жизнь – теперь где-то там, по ту сторону забора.
Здесь только я и этот человек, от решения которого зависит – будет ли у нас завтра дом.
– Да, всё официально оформи, – бросает он в трубку. – Пришли уведомление. Да, на месяц. Давай ты не будешь задавать лишних вопросов, а просто сделаешь, как я сказал.
Наверное он вообще не терпит, когда кто – то с ним спорит. А как спорить, если в его руках твоя судьба и благополучие твоей семьи.
– Ну что ж, – говорит он, будто подводя итог. – Оплата произведена. А я всё ещё вижу на тебе одежду.
Я отворачиваюсь. Морщусь. Словно от вкуса собственной слабости.
Потом резко стягиваю с себя штаны и трусы, и крепко сжав зубы опускаюсь на четвереньки. Лицо горит. Горит всё – уши, кожа, сознание.
Он молчит.
А я чувствую, как он смотрит. Как будто рентгеном. Сканирует.
Хищник.
– Не понял. А дальше? – его голос ленив, но в нём – напряжение.
Плотное, гудящее.
Я оборачиваюсь через плечо, голос сиплый, но чёткий:
– Мы договорились на секс. А не на то, чтобы вы меня разглядывали. Так что... приступайте. Быстрее. У вас же встреча.
ГЛАВА 4.
ГЛАВА 4.
В этот момент между нами будто вспыхивает невидимое электричество.
В воздухе потрескивает – от его дыхания, от моего унижения, от чего-то животного, что зависло между нами.
Я отчётливо чувствую, как он смотрит на меня, как взгляд его тяжелеет, становится почти осязаемым, проникающим под кожу.
Молчание густое, сгустившееся в этот момент, как сгущённое молоко на дне чашки.
– Смотрю, ты прям профи, – усмехается он, и уголки губ изгибаются хищно. Делает шаг ближе, его тень накрывает меня с головой, и я слышу, как натягивается ткань на его сильных плечах, когда он тянет руку – коснуться, приласкать, поиграть.
Я вжимаюсь в себя, резко отстраняюсь.
– Прелюдия не входила в стоимость.
Он выдыхает сквозь нос. Жёстко, сдержанно, почти с раздражением.
От этого дыхания по коже бежит холодок, в груди становится тесно.
Я на четвереньках.
Всё моё тело сжато до предела, мышцы напряжены так, будто я сейчас не сдаюсь – а собираюсь в прыжке.
Руки упираются в мокрую траву, стебли колются в ладони.
Я сжимаю пальцы до побелевших костяшек, чувствуя, как земля дрожит подо мной от малейшего движения.
Закрываю глаза.
Это просто тело.
Это просто сделка.
Это просто секс.
Если уж я пришла сюда – значит, я выдержу.
За спиной слышен шелест одежды.
Он двигается уверенно, не торопясь, будто всё происходящее – часть какой-то банальной рутины.
Я слышу шорох фольги – может быть, он достаёт защиту, может, это что-то ещё. В этот момент все звуки обостряются: капля, как ветер колышет листья, стук собственного сердца.
Может и хорошо, что сейчас июль, было бы не очень комфортно стоять на снегу.
Он медлит.
А я жду.
Надежда – если её вообще можно так назвать – осталась только на то, что он поскорее закончит.
Что уже завтра я смогу вычеркнуть это утро из памяти, смыть с себя это мерзкое ощущение беспомощности, когда всё – твоя жизнь, твои навыки, моральные устои – теряют смысл перед лицом похоти.
В этот момент он хватает ладонью мою ягодицу, сжимает крепко, давит большим пальцем на чувствительную кожу, растягивает её, словно открывая вход.
Я вздрагиваю – и от унижения, и от внезапного жара, вспыхнувшего в животе.
Глупо думать, что его действия могут мне понравиться.
Для меня всё это будет болезненно – на коже, в душе, в памяти.
Он не торопится. Его рука скользит ниже, по внутренней стороне бедра – грубо, уверенно, так, будто ему всё позволено.
Пальцы тёплые, сильные, ощущаю их через ткань и голую кожу.
Дыхание сбивается, но я вцепляюсь пальцами в траву, чтобы не выдать ни малейшего движения, ни стона, ни вздоха.
Он разводит мои колени шире, и стыд становится горячим, как ожог. Чужая ладонь медленно скользит вверх, задерживается, сжимает так крепко, что остаются вмятины.
Я ощущаю каждое его движение – будто он припечатывает своё право на меня к моей плоти.
Я стараюсь не думать, что это действительно может быть возбуждающе. Стараюсь – но тело предаёт, будто ему всё равно, кто прикасается, если это так настойчиво, так грязно, так животно.
Его пальцы находят вход, скользят грубо, мокро, как будто он проверяет не меня, а товар.
Он раздвигает меня шире, вжимается бедром между моих ног – резко, без предупреждения, и я вся напрягаюсь, как тетива.
В голове только одна мысль: не издать ни звука. Не показать ни одного признака слабости, даже если внутри меня пульсирует не только страх, но и та самая подлая, обжигающая волна, от которой невозможно сбежать.
Он сминает меня, продвигается глубже, не церемонясь. Я слышу его дыхание – хриплое, тяжёлое, он выдыхает мне в ухо, и жар от этого дыхания проникает под кожу.
Губы его – грубые, жадные, оставляют влажные следы на шее, на плечах, где-то у самого основания позвоночника.
Я вжимаюсь лицом в траву, чтобы не издать ни стона, ни вздоха, ни жалобного писка, хотя внутри всё выворачивается наизнанку.
Он двигается – рвано, требовательно, его рука давит на затылок, вжимает меня глубже в землю, словно подчёркивая моё положение – здесь, на коленях, на его территории.
Я чувствую, как мои бёдра дрожат, как внутри всё влажно, горячо, противно и вместе с тем сладко – та мерзкая двойственность, о которой стыдно даже думать. И никогда никому не расскажешь.
Но я терплю.
Я держу себя в руках, зубы стиснуты до боли. Я не издам ни звука. Ни для него, ни для себя.
Это просто секс.
Это просто тело.
Это просто утро, которое я вытравлю из памяти, когда всё закончится.
Он медленно продвигается, тяжело дышит, и я ощущаю его ладонь на своей талии – сжимает до боли, не даёт возможности вырваться или повернуться.
Всё происходит медленно, слишком осознанно, будто он специально растягивает этот миг – заставляя меня пережить каждую секунду, запомнить навсегда, как уходит то, что когда-то было только моим.
Он матерится сквозь сжатые зубы, выдыхая мне в шею —
– Твою ж мать… Могла бы и предупредить…
В голосе раздражение, обида, удивление.
Я замираю, не открывая глаз.
– Это бы ничего не изменило.
Он задерживается.
Дышит шумно, почти рычит.
В саду становится так тихо, что я слышу, как бьётся сердце где-то под ключицами. Эта пауза пугает – вдруг он передумает, вдруг проявит жалость, вдруг во мне ещё что-то есть, кроме этого тела, этой жертвы.
Я на миг почти верю, что передо мной человек, а не чудовище. Но он лишь сильнее сжимает меня, наклоняется ближе, обжигает ухо тяжёлым хрипом.
– Ты права, это нихрена не меняет, – сипит он, и в следующую секунду всё рушится – как стекло, как все мои детские мечты о чистоте, о том, что это случится когда-нибудь иначе, с кем-то другим, с любовью.
Он врывается в меня резко, грубо, без пощады, разбивая всё, во что я верила – одну ночь, одну фантазию о подарке, который я хотела бы когда-то вручить тому самому, единственному.
Боль вспыхивает, жжёт, сжигает изнутри. Я кусаю губы, вцепляюсь в траву, терплю – терплю, потому что выбора больше нет. Теперь всё разделено на “до” и “после”.
И я, сжавшись в узел, пытаюсь не думать ни о себе, ни о нём, ни о том, что теперь мой мир никогда не станет прежним.
Он двигается сначала медленно, словно смакуя этот момент, как кошка, поймавшая мышь. В каждом его толчке – власть, намерение, неостановимая решимость.
Его рука по-прежнему сжимает мою талию, не давая вырваться, удерживая крепко, как якорь.
Я слышу, как меняется его дыхание – становится всё громче, прерывистей, словно его собственное терпение вот-вот даст сбой.
Внутри всё горит, болит, тянет, но я продолжаю терпеть, стискиваю зубы, вцепляюсь пальцами в траву – держусь за эту реальность, не позволяя себе разорваться на части.
Слышен только наш тяжёлый, общий, слипающийся ритм.
Потом он вдруг теряет контроль – резкий, грубый толчок, за ним ещё, и ещё, всё быстрее, сильнее, безжалостнее.
Его движения становятся рваными, дикими, будто им движет не человек, а что-то животное, не знающее ни стыда, ни жалости.
Каждый толчок выбивает воздух из груди, заставляет меня задыхаться, стискивать зубы ещё сильнее.
И где-то, сквозь эту боль, сквозь унижение, сквозь обиду и горечь, я вдруг ощущаю странное, нестерпимое тепло – будто проскальзывает искра, как электричество по оголённому проводу. Его грубые движения, его сила, его захват – дарят что-то очень похожее на удовольствие. Запретное, стыдное, но всё равно настоящее. Я чувствую, как моё тело предаёт меня, как между болью и стыдом пробивается волна наслаждения, маленькая вспышка света на самом дне тьмы.
Я стискиваю губы, чтобы не выдать ни звука, не дать ему ни единого намёка на то, что происходит внутри меня. Я должна быть твердой, должна быть камнем. Но внутри этот камень уже начинает плавиться.
Он сжимает меня, наваливается всем весом, и я вновь проваливаюсь в ритм его тела, его власти, его злого, отчаянного желания. Мне кажется, что мы слились в одну единую точку боли и тепла, в эту дикую, чужую близость.
Он заканчивает резко, почти с хриплым стоном, и я чувствую, как внутри меня всё заливает теплом и болью. Борис быстро и ловко стягивает с себя презерватив, бросает его рядом со мной – алое пятно, мерзкое, чужое, как метка на теле, как доказательство его силы и моего унижения.
