Текст книги "Приручить коллектора (СИ)"
Автор книги: Ася Любич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
Я отвожу глаза, наблюдая, как полоска света от окна ложится на пол, почти касаясь его ботинка.
– Не помню момента, когда мы перешли на «ты». Выйдите, пожалуйста, – говорю я ровно, но пальцы нервно перебирают край одеяла.
– Ну выгнать ты меня всё равно не можешь, – губы его чуть трогает насмешливая улыбка, а в глазах – что-то испытующее. – А это тебе.
Он достаёт из-за спины большой букет. Лепестки пионов тяжёлые, влажные от капель, будто их только что окунули в дождь. Желтый цвет – тоска и расставание. Если бы он принёс подсолнухи, я, может, и улыбнулась бы, но так… только холодок пробежал по коже.
– Спасибо, конечно. – Я не прикасаюсь к цветам, только киваю. – Но я не понимаю цели вашего визита.
– Разве парень не может прийти к девушке? – его голос становится мягче, но в нём всё равно слышится некая расчетливость. Он ставит букет на тумбочку, словно отмечая территорию. – Я просто подумал, что тебе хочется отомстить Давыдову за то унижение и сломанную ногу. Ведь теперь ты месяц не сможешь работать.
– Не проецируй свои желания на меня, – я прищуриваюсь, внимательно ловя его взгляд.
Он чуть склоняет голову набок, будто оценивает, сколько правды в моих словах, а в палате на секунду становится так тихо, что слышно, как за окном ветер задевает пластиковый козырёк над крыльцом.
– Нет, ты только подумай, – он делает шаг ближе, опираясь ладонью о спинку моей кровати, и его тень накрывает меня целиком. – Мужик загнал тебя в угол, угрожал – из-за чего ты вышла в окно и покалечилась. И этот же мужчина чуть не отобрал у тебя квартиры. – Его голос становится ниже, почти шёпот, но от этого слова звучат жёстче. – У меня есть все документы, которые помогут его разоблачить. Ты получишь деньги, я отомщу, а Давыдов захлебнётся проверками, которые к нему придут после громкого заявления.
– Какого заявления? – я откидываюсь чуть назад, стараясь держать дистанцию, и чувствую, как простыня под моими пальцами предательски сминается.
– Через СМИ. – Он приподнимает брови, будто это очевидно. – По нему это сильно ударит. Думаешь, он просто так поместил тебя в такое место? – он медленно проходит взглядом по палате, и в его глазах скользит насмешка. – Он просто хочет купить твоё молчание. Может, он ещё что-то предложил? – слова режут, а усмешка кривит его губы, словно он слышит собственный сарказм. – Работу, списание долгов, отношения… – он произносит это так, будто сам не верит, что подобное возможно. – Он пойдёт на всё, лишь бы избежать огласки.
– Думаешь? – спрашиваю я, но голос звучит глухо, словно через вату.
– Уверен. – Его глаза чуть прищурены, и в них читается ожидание. – Ну так что? Мы договорились?
Ну, зато теперь понятна причина его таких неожиданных ко мне чувств. Взять замуж, чтобы скрыть свои пороки. Это даже не оригинально. Скорее, норма для тех, кто правит балом.
Ну а что, Олеся… ты действительно поверила, что нужна ему? Или что твой поступок что-то изменил в его сознании? Горькая усмешка сама появляется на губах. Ты ведь была права изначально – он просто просчитал, что выгоднее потерять девять миллионов, жениться на мне, чем стать героем сплетен, которые наверняка подмочат его репутацию. А для такого человека – репутация значит слишком много.
– Значит, у тебя есть выходы на нужных журналистов? – я поднимаю взгляд на Антона, пытаясь уловить в его глазах хоть тень сомнения.
– Конечно, – он чуть подаётся вперёд, будто намерен вбить в меня уверенность.
– Мне нужно подумать.
– Да о чём тут думать! – он резко выпрямляется, жест руки отрезающий, как удар ножа. – Это шанс прижать этого обнаглевшего придурка! Он должен поплатиться за то, что сделал с нами.
– Почти лозунг, – произношу я тихо, стараясь, чтобы в голосе не проскользнула насмешка.
– Тебе смешно? – в его голосе уже нет мягкости, только раздражённый нажим.
– Нет. Но я уже сказала, что мне нужно подумать.
– Тогда я приду завтра, – отрезает он и уходит.
Дверь хлопает так, что в груди дрожит воздух. Я вздрагиваю, а низ живота тут же предательски сжимается сильнее, напоминая о естественных нуждах.
Наказать Давыдова… звучит заманчиво, особенно если Антон прав и он действительно использует меня лишь для того, чтобы я молчала. Антон ведь прав – ему не нужна огласка. Для любого бизнесмена это будет удар.
Тут дверь приоткрывается, и в проёме появляется Давыдов. Я ведь выгнала его. Думала, что он больше не появится… хотя бы сегодня. Сердце на секунду пропускает удар.
– В душ хочешь? – спрашивает он так буднично, будто речь идёт о чашке чая. Смотрит на оставленные Антоном пионы и безжалостно выкидывает их в урну.
ГЛАВА 15.
Глава 15.
Глава 15.
– Что? – я в таком шоке, что едва разлепляю губы. – Какой душ?
– Горячий, холодный, – он пожимает плечами, в голосе лёгкая насмешка, – какой тебе нравится.
– Ты издеваешься? – я моргаю, не веря в происходящее. – Знаете ведь, что я не могу ходить, и… маните меня.
Он хмыкает тихо, почти без улыбки, и подходит ближе. Его шаги глухо отдаются в тишине палаты. Одним движением он ловко отцепляет мою ногу от стойки. Я вздыхаю от облегчения – хотя бы смогу доковылять сама. Но не успеваю даже выпрямиться, как Давыдов подхватывает меня на руки.
Я от испуга коротко вскрикиваю и, почти машинально, обхватываю его шею. Его запах – дорогого парфюма, вперемешку с чем-то свежим, мятным – обволакивает, а шаги уверенные, быстрые. Он несёт меня через палату, толкает дверь плечом, и мы оказываемся в просторной комнате. Здесь пахнет чистотой и чем-то едва уловимым, как в спа. Огромная ванна сияет белизной.
Он опускает меня на край, и тут же появляется пакет для ноги, чтобы не мочить гипс. Движения у него чёткие, без лишних слов, как будто всё это заранее продумано.
– Дальше я справлюсь, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
– Сомневаюсь, – отвечает он спокойно. – В туалет хочешь?
Господи, замолчи. И откуда ты такой предусмотрительный взялся? Неужели и правда боишься, что я пойду катать статью?
Этот вопрос вертится на языке, и я задаю его, когда после всех процедур он стучится в дверь ванной.
Он сначала молчит, будто обдумывает ответ, затем возвращает меня обратно, аккуратно укладывает на кровать, подвешивает ногу. Всё это время я не отрываю взгляда от его лица – слишком красивого, чтобы было спокойно.
– Так будет проще для всех, – говорит он ровно, глядя прямо в глаза. – Твоей семье останутся квартиры, ты спокойно доучишься, а я не буду ломать мозг, как избавиться от тебя, когда ты начнёшь трещать на каждом углу о том, какой я подонок.
Он говорит об этом совершенно равнодушно, словно завершает очередной контракт, а я – всего лишь клиент, которому нужно решить, согласиться ли на условия. Или, возможно, рискнуть и выдвинуть свои.
– Что, и договор подпишем? – я поднимаю бровь. – Брачный.
– Естественно, – отвечает он без колебаний, и это «естественно» звучит так, будто иного варианта не существует.
– Тогда я хочу пункт, исключающий половые контакты с кем-либо по вашему требованию. Включая вас.
Его расслабленное лицо в одно мгновение каменеет. Он резко придвигает ко мне стул; ножки скрипят по полу так громко, что у меня по спине пробегает дрожь. Давыдов садится, наклонившись вперёд, и его глаза цепляются за мои, словно он хочет просверлить их насквозь.
– И тебя устроит, что я буду трахать других? – произносит он тихо, но в этой тишине слова звучат резче удара.
Смешно. Я отвожу взгляд, наблюдая, как полоска света из окна медленно скользит по полу.
– Словно брак со мной остановит вас, если вы захотите кого-то трахнуть, – говорю ровно, не повышая голоса.
– Женщины любят жить, глядя на всё через розовые очки, – усмехается он, и уголок губ чуть дёргается.
– Вы мне их разбили, – отвечаю, и в груди отзывается холодком.
– Ну погоди, мы ещё не прожили вместе много лет, чтобы ты с чистой совестью заявила, что я забрал лучшие годы твоей жизни, – он откидывается назад, чуть качнувшись на стуле.
Это и правда забавно. Даже тянет улыбнуться. Но при нём не хочется смеяться. Даже лёгкая улыбка кажется чем-то запретным, будто он может осудить меня за попытку.
– Но ты понимаешь, что тогда и твои контакты исключены, – произносит он наконец, глядя на меня так, будто проверяет, готова ли я на эту игру до конца.
– С этим проблем не будет. – Я чуть пожимаю плечами, словно речь идёт о пустяке. – А срок?
– Думаешь, не захочешь секса? – он наклоняется вперёд, и в глазах скользит насмешливый огонёк.
– Он меня не впечатлил, – произношу спокойно, хотя внутри чувствую, как колотится пульс.
Он вдруг усмехается, медленно, почти лениво, как хищник, которому понравился ответ добычи.
– Прямо по живому режешь. А кто-то говорил полчаса назад, что тебе даже понравилось.
– Я на эмоциях говорила, – отрезаю, удерживая его взгляд.
– Ну допустим. – Он чуть наклоняет голову, будто взвешивает, стоит ли продолжать тему.
– Срок, – повторяю я, не желая уходить в его игры.
– Пять лет.
– Три года. – Мой голос становится твёрже. – Как раз моя учёба закончится, и я уеду, а вы найдёте себе новую должницу.
Он прищуривается, и на его лице мелькает довольная улыбка:
– Мне нравится, когда ты кусаешься. Это очень сексуально.
– Вам стоит направить ваши чары на кого-то менее притязательного, – отвечаю холодно. – Ведь теперь у них не будет надежды на то, что вы поменяете их статус с любовницы на жену.
– Ну раз мы договорились, завтра я пришлю своих адвокатов, и мы всё подпишем. – Он поднимается, поправляет манжеты, даже не глядя на меня. – Надеюсь, ты не рассчитывала на пышную свадьбу.
– О нет, этого праздника лицемерия я бы не выдержала.
Он на это ничего не отвечает, лишь слегка приподнимает брови, разворачивается и уходит, не попрощавшись.
Я откидываюсь на подушки, чувствуя, как ткань холодит спину, и просто закрываю глаза.
Зачем я это сделала? Чтобы не вступать в конфронтацию с тем, кого не победить? Чтобы уберечь свою семью от переезда? Чтобы устроить свою жизнь – ведь вряд ли супруга Давыдова будет хоть в чём-то нуждаться? Чтобы быть рядом с ним? Нет. Это точно не та причина. Ведь он – последний человек, рядом с которым может быть комфортно.
ГЛАВА 16.
Глава 16.
Глава 16.
Шесть месяцев спустя.
– Олеся, подожди! – слышу крик за спиной и оборачиваюсь.
Сквозь лёгкий туман морозного воздуха вижу Лёшу – моего одногруппника. Он спешит ко мне, чуть запыхавшись, с широкой улыбкой на лице, в руках зажат тёмный уголок папки.
Снежинки оседают на его кудрях, он стряхивает их, не замедляя шаг, и, подойдя вплотную, протягивает её мне.
Точно… забыла.
– Это же твоя?
– Моя, – киваю, пряча папку в сумку, кожа пальцев слегка ноет от холода. – Спасибо.
– Знаешь… – он вдруг смеётся, чуть смущённо, и ерошит свои кудри так, что они становятся ещё более взъерошенными. – Всё никак не решался к тебе подойти, а тут такой повод.
Мы стоим на улице. Лёгкий морозец щекочет щёки, дыхание тает в воздухе белыми облачками. Порыв ветра заставляет меня плотнее запахнуть пальто. Руки так и тянутся спрятать в карманы.
– Ты такая вся неприступная.
– А подойти насчёт чего? – не совсем понимаю, что он хочет этим сказать.
– Ну, на свидание тебя позвать хотел. Ты же любишь современное искусство, а тут выставка будет. Авангардная. Или твой отец тебя не отпустит?
– Отец? – я моргаю, словно пытаюсь стряхнуть с себя эту фразу. В голове спутались три слова:свидание, выставка, отец. Всё это звучит так, будто речь идёт не обо мне, а о какой-то другой девушке… свободной, без кандалов в виде брачного договора на три года. Вернее, уже два с половиной.
– Ты, наверное, имеешь в виду моего мужа.
– Мужа? Значит, правду говорят?
– Ну, сплетни нередко сбываются. Ты извини, бежать мне надо, – за спиной слышу скрип шин по снегу. Машина останавливается у тротуара. Не знаю, что за привычка у Бориса, но он всегда находит время забрать меня сам из универа, кроме тех дней, когда уезжает.
– Ну, извини. Олесь... – он снова догоняет меня, почти у самой машины, его дыхание паром обдаёт шею. – В сплетнях ещё говорят, что у вас с ним фиктивный брак. Это тоже правда?
– А тебе какое дело, Лёш? – я смотрю прямо на него, чувствуя, как под пуховиком напрягаются плечи.
– Просто ты мне... могла бы помочь по английскому, – быстро переобувается он, кивая куда-то мне за плечо, явно заметив подъехавшую машину. – Ты же шаришь. Если тебе не сложно.
– Ну, в принципе, нет. Время у меня есть. Давай завтра после занятий, может, в библиотеке?
– Супер!
– Тогда пока, – отворачиваюсь, и уже на повороте головы ловлю на себе внимательный, колючий взгляд Бориса. Он, наверное, впервые за всё время опустил стекло. Холодный воздух тянет в салон, а он просто смотрит. Будто прислушивается. Будто оценивает.
Сажусь, как обычно, на заднее сиденье – привычка, от которой он уже и не пытается меня отучить. Пальцы машинально находят телефон, экран светится в руках, и я почти надеваю наушники, чтобы отгородиться от его присутствия.
– Парень влюбился, а ты с ним так жестока, – бросает он, и в его голосе странная смесь – насмешка и что-то вроде... раздражения?
– Жестокой я была бы, если бы дала ему малейший шанс. – Поворачиваюсь к окну, чтобы он не видел, как у меня при этом чуть дернулась губа. – Как это делаешь ты, таская девушек к нам домой.
– Мой дом, – отвечает он, чётко выделяя каждое слово. – Кого хочу, того и привожу.
– Да я не против. Жалко просто видеть их лица, когда они понимают, что место, так сказать, не слишком свободно. – Поднимаю взгляд, решив зачем-то уколоть его сильнее, чем обычно. Последнее время он и правда выглядит не очень – тени под глазами, бледная кожа, щетина, будто он забыл о бритье. – Он, кстати, спросил, отпустит ли меня мой папочка.
Внутри что-то злорадно щёлкает: сейчас заденет.
Борис резко оборачивается.
Взгляд – хищный, злой, как у волка, которому бросили вызов.
Следом – резкое движение руки, и он жмёт на газ. Машину дёргает вперёд, вдавливая меня в спинку сиденья.
В висках глухо бьётся кровь, но я делаю вид, что спокойно пролистываю ленту на телефоне.
Я тут же надеваю наушники и окунаюсь в мир музыки и художников. Пару раз сама пробовала рисовать, но такая ерунда выходила, что лучше выкинуть, чем смотреть на это.
А на ту выставку я и так пойду. Только в сопровождении охраны. Не с Лёшей.
Внезапно машина начинает разгоняться. Непривычно.
Борис всегда любит спокойную езду – уверенную, размеренную, как он сам.
Я машинально отвлекаюсь от Моне, поднимаю глаза к окну – и вижу, как рядом с нами поравнялся чёрный джип.
Просто машина.
Обычный день.
Но в следующее мгновение…
Глухой удар сбоку.
Нас бортуют.
Так резко и с такой силой, что машину бросает в сторону, шины визжат по снегу. Сердце мгновенно уходит куда-то в горло.
– Олеся, пригнись! – рявкает Борис, и его голос не просто резкий – в нём приказ, холод, опасность. Он сам уходит в низкий наклон, одной рукой дёргая руль.
Я не успеваю даже вдохнуть, как воздух взрывает звук разбивающегося стекла.
Пули.
Острая трель металла, просвист в миллиметре от головы. Ещё одна, ещё. Они бьют по кузову, оставляя глухие рваные удары. Машину крутит, как игрушку, бросает вбок. Я вжимаюсь в кресло, чувствую, как ремень врезается в грудь.
Снежная пелена – и нас выносит в кювет, глубоко в большой сугроб. Удар глухой, хребет отзывается тупой болью.
Я дышу громко, хрипло, как будто через мокрую ткань. В голове гул, пальцы дрожат. Всё тело – чужое, тяжёлое, как будто в нём отключили электричество.
– Борис! Борис! – голос мой срывается, я сама его не узнаю.
– Живая? – его лицо близко, в глазах не страх – концентрация.
– Да… Что это было?
– К сожалению, не на всех должниках я могу жениться. Некоторым проще меня убрать.
– Ты ещё шутишь? После такого?! – не верю своим ушам.
В этот момент дверь с моей стороны резко дёргают, металл скрипит, будто сейчас оторвётся. Кто-то с силой выбивает замок – и в салон врывается холодный воздух. Нас вытаскивают грубо, но уверенно – охрана Бориса. Они, как всегда, где-то неподалёку.
Я поворачиваюсь и вижу на его плече тёмное пятно.
Кровь.
Смазанная, но явная. Рана близко к груди.
– Ты ранен?!
– Царапина. Домой её отвезите, – бросает он, даже не глядя на меня, и уже опирается на плечо одного из охранников. Шагает быстро, будто боится, что ноги подведут.
Я стою в снегу, смотрю ему вслед.
Сердце бьётся так, что кажется – оно сорвётся с места.
За эти месяцы я привыкла к нашим перепалкам, к тому, что мы всегда пытаемся зацепить друг друга. Привыкла к его тени в дверях, к шагам за спиной, к взгляду через плечо.
Привыкла к своей золотой клетке.
И сейчас понимаю —
если бы его не стало, я бы не знала, как жить дальше.
ГЛАВА 17.
Глава 17.
Глава 17.
Домой не хочется, и я прошу отвезти меня к родителям. Борис ведь не уточнил, в какой именно дом, – значит, формально я выполняю его приказ.
Внутри всё ещё дрожит мысль: в него стреляли.
И это странное чувство – смесь ужаса и растерянности – держит меня, как ледяной капкан.
Квартира родителей давно отремонтирована, но при этом сохранила ту уютную красоту, которую я помню с детства. Здесь пахнет корицей, свежей выпечкой и чем-то ещё – тёплым, домашним, родным.
В прихожей меня встречает мама, а за её спиной – племянники. Они бросаются ко мне, обнимают, перебивая друг друга рассказами о школе, о драке на перемене, о новой учительнице. Я киваю, улыбаюсь, но всё это время словно не в себе. Словно в каматозе.
Бориса пытались убить.
В него стреляли.
«Пригнись, Олеся» – до сих пор стучит в висках.
– Олесь, ты в порядке? – мама ставит передо мной кружку моего любимого какао, садится напротив, внимательно вглядывается. – Ты какая-то бледная. А что у тебя на лице?
Она встаёт, подходит ближе и вдруг застывает, убирая с моего лба крошечную засохшую каплю крови. Странно, что только одну.
– Что случилось?
– Мы в аварию попали. Машину занесло.
– Ты была в больнице? Делали рентген?
– Нет, мам. Борис сказал домой ехать. А мой дом… ещё здесь.
Мой дом всегда будет здесь. Потому что та квартира, куда меня поселил Борис, никогда не станет родной. Она безлика, как гостиничный номер, в котором ты гость на пару ночей.
Собственно, поэтому Борис и водит туда девушек, а не в свой настоящий дом. Меня он туда даже впустить не готов. И, наверное, правильно. Зачем впускать в свою жизнь человека, который для тебя всего лишь временный эпизод?
Мама суетится, приносит аптечку, аккуратно обрабатывает ссадину, находит несколько мелких царапин на руках. Её пальцы дрожат, голос полон раздражения и тревоги.
– Знаешь, это уже переходит все границы. Я понимаю, что вы живёте как чужие, но настолько наплевательское отношение… Я позвоню ему, – она уже берёт трубку, но я резко встаю и перехватываю её руку.
– Мам, пожалуйста. У него рана посерьёзнее. Он сейчас отлеживается.
– Я не понимаю, что у вас за брак. Фарс, а не замужество.
– Нормальный, мам. Обыкновенный брак, который всем выгоден. – Пытаюсь сменить тему. – Где, кстати, Ульяна?
– На свидание убежала. Встретила какого-то мужчину, очень состоятельного.
– У неё все были состоятельные, – невольно усмехаюсь.
Я ухожу в свою комнату.
Долго лежу на кровати, глядя в окно, как день медленно сдаёт позиции сумеркам, а потом ночи. Время тянется вязко, как мёд.
Его вылечили?
Он в порядке?
Я даже не знаю, жив ли он.
Встаю резко, будто что-то внутри щёлкает.
Иду к двери, за которой в коридоре стоит охрана. Холод от пола пробирается сквозь носки, но я уже тянусь к вешалке, натягиваю пальто, застёгиваю его на ходу.
Ни с кем не прощаюсь. Даже не оглядываюсь. Просто спускаюсь вниз по лестнице – шаги гулко отдаются в тишине.
– Олеся Михайловна, – раздаётся за спиной сдержанный голос. – Не положено из квартиры выходить.
– Отвезите меня в область. К Борису, – бросаю, не останавливаясь.
– Не положено, – повторяет он уже жёстче.
Я оборачиваюсь. Медленно. Смотрю ему прямо в глаза и произношу ровно, почти тихо:
– Отвези.
– …
– Иначе я скажу мужу, что ты ко мне приставал.
Маленькая, хрупкая фраза, а вес у неё огромный. Они все помнят историю Алика – того самого, кто всего лишь начал со мной разговаривать в дороге. На следующий день его уволили. Без объяснений. Не из ревности – просто Борис любит демонстрировать власть.
А сейчас свою, пусть мнимую, власть демонстрирую я.
Правда, не очень понимаю, зачем.
Охранник задерживает на мне взгляд, потом переводит его на второго, стоящего чуть поодаль. Тот едва заметно кивает. Решение принято.
Мы выходим на улицу. Мороз обжигает лицо, снег хрустит под сапогами. Машина ждёт у подъезда, чёрный лак кузова отражает бледное зимнее солнце.
В дороге я не говорю ни слова. Городские дома сменяются редкими огнями посёлков, потом – лишь тёмные силуэты деревьев за окном. Сон подкрадывается незаметно, и я проваливаюсь в него, как в холодную воду.
Меня будят уже на подъезде.
Машина въезжает в ворота. Территория тянется широким полукругом, ухоженная, пустая, тихая. Я выхожу, вдыхаю острый зимний воздух, осматриваюсь. Взгляд невольно уходит в сторону того самого места…
Там, где всё началось.
Я отворачиваюсь и быстро направляюсь к дому. Дверь открывает строгая женщина в идеально сидящей униформе. Лицо без эмоциональное, взгляд изучающий.
– Девушка, вы к кому?
– Я жена Давыдова, – экономка если и удивилась, вида не показала. – Он тут?
– Да. Врач только что уехал. Хозяин спит.
Она молча провожает меня по длинному коридору в спальню, и я, идя за ней, невольно осматриваюсь.
Дом большой, просторный, но в отличие от той квартиры, где я живу сейчас, здесь чувствуется чьё-то настоящее присутствие. Здесь пахнет кофе, древесиной, чуть-чуть табаком. На столике у стены небрежно брошены перчатки, на полке – книга с заложенной серединой, в углу – сложенный в кучу шерстяной плед. Здесь есть жизнь. Здесь живут.
Возле кровати низко, угрожающе рычит Цезарь, оскалив зубы. Его шерсть встаёт дыбом, глаза сверкают. Но я смотрю не на него – на Бориса.
Лицо бледное, волосы влажные, на висках блестят капли пота.
Что я вообще здесь делаю?
До сих пор не понимаю, зачем он на мне женился. Мог ведь просто откупиться. Не связывать себя ни с кем.
– А почему он такой потный? – спрашиваю, не сводя глаз с Бориса.
– У него инфекция, – женщина поправляет фартук. – Ему по идее в больницу нужно, но он отказался.
– А решить, как ему лучше, никто не может? Ему что-то выписали?
– Антибиотики, но он сказал, чтобы привезли утром.
– Ну какое утро? – оборачиваюсь к ней, голос становится жёстче. – Отправьте кого-то сейчас.
– Но хозяин сказал…
– Хозяин в бреду и вряд ли способен оценивать своё здоровье. Или вы очень сильно без работы хотите остаться?
Она мимолётно сжимает губы.
– Я отправлю ребят, – сдаётся и уходит.
Я подхожу ближе. Цезарь по-прежнему рычит, но уже не так уверенно. Я встречаю его взгляд.
– Слушай, Цезарь, – тихо, почти шёпотом, – если мы с тобой не поможем этому гордецу, то завтра можем оказаться на улице. Я с долгом перед компанией, а ты в приюте. Поверь, кроме него с тобой вряд ли кто-то справится. Ты разозлишься, кого-нибудь укусишь – и тебя усыпят. Ты умрёшь, Цезарь.
Он рычит тише, моргает и, наконец, убирает зубы, спрыгивает с кровати и уходит в угол, но не перестаёт следить за мной.
– Так что дай мне его полечить, чтобы сохранить твою прекрасную жизнь, – добавляю, наклоняясь к кровати.
Откидываю одеяло. На плече у Бориса повязка, пропитавшаяся тёмной кровью. Ещё одна – на боку. Не решаюсь снимать их сейчас. Главное – сбить жар.
На тумбочке нахожу кружку с водой. Аккуратно приподнимаю его голову, чувствую жар кожи, прилипшие к вискам волосы.
– Пей, дурак, если жить хочешь, – шепчу, поднося кружку к его губам. – Надо много пить.
Он глотает через силу, но я заставляю его пить каждые десять минут, а потом – проглотить таблетку.
– Олеся… – я вздрагиваю от звука своего имени. Голос хриплый, срывающийся, и будто цепляется за меня. Смотрю на его бледное, блестящее от пота лицо. Осторожно вытираю полотенцем виски, щёки. Почему – то странно слышать собственное имя в чужом бреду. Словно даже там он обо мне думает. – Олеся, сука гордая.
– Ну вот в это верю, – выдыхаю с кривой усмешкой, промакивая пот со лба.
И вдруг чувствую – на моей руке оказываются его пальцы. Грубые, сильные. Не просто захват – стальные тиски. Его ладонь горячая, как раскалённый металл.
ГЛАВА 18.
Глава 18.
Глава 18.
Я опускаю голову, и взгляд мгновенно тонет в его глазах. Темнота, в которой нет выхода. – Отпусти… – вырывается у меня.
Пытаюсь вырваться, но бесполезно – его хватка только крепнет. Он резко разворачивается, и в следующее мгновение я оказываюсь под ним. Лёгкие сжимаются – хочу крикнуть, но рот мне зажимают его губы. Грубые, властные.
Я кричу ему прямо в рот, но он только глубже проникает языком, не оставляя мне пространства, воздуха, права на протест. Это не поцелуй – это вторжение, которому невозможно противостоять.
Я чувствую, как всё тело сжимается в тугую пружину, как каждый нерв натянут до предела. Внизу живота сладко и мучительно ноет, будто там вспыхнул огонь.
– Я не хочу, – хриплю я, но слова звучат слабо, почти жалобно. Между ног становится влажно, и это ощущение заставляет мои щёки вспыхнуть от стыда. Я пытаюсь оттолкнуть его, но руки дрожат, а тело, вместо сопротивления, выгибается навстречу, когда он грубо задирает мою юбку и рвёт трусы в сторону.
Всё происходит в одно мгновение. Он входит в меня одним резким, жестким движением, и я зажмуриваюсь, готовясь к боли. Но вместо боли меня накрывает волна жгучего, запретного наслаждения – маленький рай, о котором я даже не подозревала. Я ненавижу себя за это, но не могу остановиться. Моё тело принимает его, мои губы отвечают на его поцелуи, и в этот момент я понимаю, что хочу, чтобы этот ужасный человек жил. Хочу, чтобы он продолжал вбиваться в меня рывками, рыча мне в губы, заставляя мой язык делать то, о чём я раньше даже не думала.
В моей голове мелькают обрывки мыслей.Однажды я буду свободной. Выйду замуж за кого-то вроде Лёши. За кого-то доброго, спокойного… Но не сейчас.Сейчас я здесь, с Давыдовым, чьё тело прижимает меня, чьи движения – одновременно наказание и спасение.
Оргазм накрывает меня, как взрыв, разрывая на части. Я кричу, но звук тонет в его рту. Мои слёзы текут по щекам, тело бьётся в конвульсиях, а внутри всё пылает – жарко, влажно, невыносимо. Я чувствую, как его тело напрягается, как он изливается в меня, а потом просто обмякает, тяжело оседая на мне, словно выключился.
Задыхаясь, я отталкиваю его в сторону. Моя грудь вздымается, сердце колотится так, будто хочет вырваться наружу. Я встаю, шатаясь, чувствуя, как дрожат ноги, как всё ещё пульсирует внизу живота. Хочу закричать, выпустить весь этот хаос наружу, но тут его голос, хриплый и насмешливый, снова режет слух:
– Олеся, сука. Неприступная жена.
– Олеся… сука. Неприступная жена.
Он даже ничего не понял. Он взял меня – и даже не понял этого.
Может, к лучшему? Может, пусть так и будет… пусть он никогда не узнает, что снова со мной сделал. Что снова показал, каким может быть секс. Секс с Давыдовым Борисом.
Я провожу возле него всю ночь, прислушиваясь к его дыханию, к тихим, редким стонам сквозь сон. Иногда меняется ритм – и я вздрагиваю, думая, что он проснулся. Но нет. Он просто лежит. А я сижу рядом, не двигаясь, как будто что-то сторожу.
Утром принимаю душ, тёплая вода смывает остатки липкого жара с кожи, и прошу отвезти меня в универ. Жар у Бориса спал, значит, дальше можно не волноваться. Да и вообще… я не должна была волноваться. Не обязана.
Пока стою у крыльца и жду машину, слышу лёгкий топот – ко мне подбегает Цезарь, вальяжно и уверенно, как хозяин территории. Останавливается рядом, глядит снизу вверх. Стоит, будто чего-то ждёт.
– Что это с ним? – спрашиваю у Ольги Михайловны, экономки, которая как раз выходит с террасы.
– Обычно он бегает по утрам сам, но сейчас… чего-то ждёт, – пожимает она плечами.
– Хочешь, чтобы я с тобой побегала? Это я могу, – обращаюсь уже к псу.
Мы пробегаем один круг по территории. Морозный воздух хлещет лицо, лёгкие горят, но в груди – странная лёгкость. Эйфория, как будто я сбросила что-то тяжёлое.
Когда возвращаемся, у крыльца уже ждёт машина. Я улыбаюсь, всё ещё чувствуя бодрость в теле, и тянусь, чтобы погладить Цезаря. Но он внезапно скалится, отступает и, не сводя с меня настороженного взгляда, уходит в дом.
– Ничего, привыкнет к вам потом, – спокойно говорит Ольга Михайловна.
Если будет это самое «потом»…
В этот момент на территорию въезжает машина – ярко-красная, как свежая кровь на снегу. Дверца распахивается, и выходит Миланика. Постоянная любовница Бориса. Высокие каблуки стучат по плитке, меховое пальто спадает с плеча, на губах – идеальная помада.
Интересно, она в курсе, что он водит девок домой? Или думает, что только я мешаю им быть вместе?
– Я слышала про Борю, – говорит она, даже не взглянув в мою сторону. – Ольга, как он?
Значит, она уже была здесь. Отлично.Только для меня это место – закрыто.
Сажусь в машину, так и не сказав ей ни слова. Плевать. Мне плевать.
Пусть хоть трахнет её. Ещё одну. В бессознательном состоянии. Пусть.
– Мне всё равно, – говорю себе.
Но по щекам почему-то текут тёплые, предательские слёзы.
ГЛАВА 19.
ГЛАВА 19. БОРИС
ГЛАВА 19. БОРИС
Прихожу в себя медленно, как будто пробираюсь сквозь тяжёлое, вязкое болото. Всё тело ломит – мышцы, суставы, даже пальцы. Хреново так, что хочется выругаться в потолок. Чувствую себя так, словно выдул бутылку водки, а потом запил её ликёром, да ещё и головой об бетон приложился. В груди тянет, виски давит, в горле сухо. И какая-то тяжесть сверху, глухая, раздражающая.
Открываю глаза – в первые секунды свет режет, приходится прищуриться. Когда зрение привыкает, вижу перед собой Миланику. Лицо крупным планом: густо накрашенные глаза, ресницы как крылья пластмассовой куклы, губы слишком блестящие, чтобы на них можно было доверять. Смотрю на неё и пытаюсь понять, какого чёрта она тут забыла.
– Слезь, дура, я же после аварии, – голос сиплый, но злость в нём просыпается мгновенно.
Она отскакивает, заламывает руки:
– Ой, прости, прости.
Сажусь, спускаю ноги с кровати. Пол холодный, пахнет пылью и больницей – хотя я дома. Где-то на прикроватной тумбе осталась капля виски в стакане со вчера, и этот запах висит в воздухе, вперемешку с её сладким, приторным парфюмом, который всегда напоминает мне дешёвый бар.
– Я услышала по новостям. Так переживала… – она наклоняет голову набок, играет голосом, но я уже слышу, как под этой интонацией звенит фальшь.
– Ты переживала, что я сдохну и перестану пополнять твою карту, – врезаю ровно, без паузы. Давно пора было с ней закончить, но эти месяцы были такими, что требовали разрядки. Разрядки, которую от жены я вряд ли дождусь. Миланика для этого подходила – умела молчать в нужный момент и включать кошку в другой. Но, похоже, срок годности истёк.
