Текст книги "Приручить коллектора (СИ)"
Автор книги: Ася Любич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
Пахнет кровью и чем-то ещё, горьким, безысходным. Он застёгивает ширинку с ленивой, деловой точностью, как будто только что подписал важный контракт.
Я медленно, на подгибающихся, дрожащих ногах встаю.
Штаны липнут к коже, кофта съезжает с плеча, я дёргаю её нервно, сжимаю в кулаке подол, не зная, куда себя деть, не зная, как теперь смотреть в глаза этому новому утру. Между ног всё жжёт, болит – словно внутри меня раскалённое железо, и эта боль теперь часть меня.
Он бросает взгляд поверх меня, холодный и равнодушный:
– Мой водитель отвезёт тебя.
– Не нужно, – отвечаю глухо, но твёрдо. Гордость не умерла – она только стала жёстче, плотнее, как закалённая сталь. Как аллергия на мужчин, воплощённая в этом человеке. Так что я иду мимо с той самой отсрочкой, за которой пришла.
– Автобусы ходят по расписанию.
ГЛАВА 5.
ГЛАВА 5. Борис Давыдов
ГЛАВА 5. Борис Давыдов
Я стою, смотрю, как она поднимается, неловко, будто разучилась ходить. Какой в этом утреннем свете у неё потерянный, почти прозрачный силуэт – и на секунду кажется, что она исчезнет, если моргнуть. На коже ещё стынет её тепло, под ногтями запах мокрой травы и чего-то сладковатого, медного – девичья кровь, честно говоря, раздражает меня меньше, чем её молчание.
– А как же чаевые? – хмыкаю, лениво, почти не глядя на неё, играю уголком рта.
Её лицо остаётся серьёзным. Как каменная маска. Ни слёз, ни упрёка – только усталость.
Интересно. Обычно женщины либо плачут, либо злятся, либо стараются понравиться. А эта – просто молчит.
– Хотите оставить на чай, – тихо говорит, – спишите часть долга.
Я пожимаю плечами, не утруждаю себя ни взглядом, ни жестом. Смотрю куда-то сквозь неё.
– С чего бы? Ты не особенно старалась. Я всё сделал сам.
Она не отвечает. Не оправдывается.
Во дворе пахнет холодной росой, дорогим парфюмом и ещё чем-то женским, терпким, что задержалось в воздухе – её смущение, обида, остатки мечты.
Не люблю девственниц. Обычно избегал их, не хотел брать на себя лишней мороки – кровь, страх, нытье после. А тут вышло случайно. Она выдержала боль безмолвно, как на казни. Словно не было в этом ни страсти, ни игры, только её решимость не издать ни звука.
Смотрю, как она проходит мимо – сутулая, но упрямая, всё ещё цепляясь за какие-то остатки гордости. Не смотрит в глаза. Просто идёт. Мимо меня – сохраняющего спокойствие, будто десять минут назад хладнокровно не разорвал её девичью оболочку на утренней росе.
Мимо Цезаря, который больше не боится, даже когда он тихо рычит ей вслед.
Она идёт к воротам. Тем самым, через которые её утром не пустили. И больше ни разу не оборачивается.
Я задерживаю дыхание.
Вкуса победы нет, только усталость, немного равнодушной скуки. Надо бы душ принять, сменить пиджак – запах её кожи почему-то прилип к рукам, как липкая карамель. Не люблю, когда следы женщин задерживаются дольше, чем надо. Но запах крови, её невинности – он другой. В нём есть что-то от полевых цветов, от озёрной воды, что-то первозданное, забытое. Почти жалко. Но, если честно, наплевать.
Завтра я буду наслаждаться телом Миланы, которая умеет играть языком и не задаёт глупых вопросов. У неё всегда под рукой шампанское, шелковые чулки, готовность быть удобной. Вот там удовольствие – по расписанию, с огоньком. Сегодняшний эпизод – просто странная, мутная история с бедной девственницей, случайно попавшей не туда.
Меня ждёт Овчинников, старый борова, который грезит о повышении процентов. Когда он вкладывал свои бандитские грязные деньги, еще не подозревал, что перекупать долги – очень и очень прибыльное дело. Теперь хочет больше, но никогда и никому из инвесторов не даю больше пяти процентов.
Я выхожу на веранду, затягиваюсь сигаретой. Утро становится жарким, солнце поднимается выше, режет глаза, заставляет жмуриться. Где-то вдалеке слышен лай собак, на который Цезарь тихонько порыкивает, приступая к своему завтраку.
А её силуэт растворяется за калиткой – маленький призрак чьей-то потерянной чести.
Жалко? Нет.
Любопытно? Может быть.
Но завтра я точно не вспомню её имя.
Завтрак для Овчинникова я заказываю на веранду: свежий хлеб, сочная яичница, пару ломтей лосося, кофе в толстых фарфоровых чашках.
Солнце лезет в окна, наполняет комнату утренним блеском, скользит по стеклу стола, по белоснежной скатерти, по серебряным приборам.
Овчинников появляется чуть запыхавшийся – пузатый, с налитыми щеками, в костюме, который держится на честном слове и паре дорогих запонок.
– Борис, дорогой! – хлопает меня по плечу, как старого товарища, но я вижу, как блестят у него в глазах лихорадочные искры. Он садится, сразу приступает к завтраку. Если бы я мог, я бы отказался от сотрудничества с таким, потому что мне просто противно.
Я не улыбаюсь – просто киваю, показывая, где его место за столом.
Вид у него важный, напускной. Он привык играть крупно, привык выжимать выгоду из каждого партнера, обманывать, на чем и поднялся когда – то.
– Вот уж не думал, что твой траст растёт такими темпами! – расплывается он, поддевает яичницу, не переставая украдкой изучать меня. – Но, Боря, ты же понимаешь, что тебе нужны еще инвестиции, а ты не хочешь брать еще моих денег.
Он утирает рот салфеткой, шевелит усами, и тут же начинает торг:
– И тем самым увеличить мой процент, а? Ты ведь знаешь, в моих руках большинство залоговых активов, да и связи – сам видел…
Я позволяю ему говорить. Медленно пью кофе, изучаю, как он сыплет аргументами – один за другим, сбивчиво, с привычной жадностью. Он машет руками, пересчитывает на пальцах мои потенциальные прибыли, громко рассуждает о рисках, и я вижу, как у него на лбу выступает испарина.
– Давай по-братски! – уговаривает он, будто мы всю жизнь дружили.
Я не спорю, не прерываю, только лениво бросаю пару реплик – ловко, точно, разбивая его доводы.
– Условия прежние, – бросаю, не меняя интонации. – Все цифры в контракте, Олег Сергеевич. Если не устраивает – могу прямо сейчас отдать тебе все, что ты инвестировал.
Он морщится, но спорить в открытую не решается. Обижается, но в голосе больше страха потерять прибыль, чем злости. Тут ему звонят и он отдаляется поговорить, а я верчу в руках телефон и сам не зная почему захожу в базу данных должников. Она у меня есть, но я заглядываю туда, просто посмотреть, как быстро растет эта база. Как сильно люди любят брать кредиты и как тяжело потом возвращают.
Листаю – и вот, на букве «Н» останавливается взгляд: Найдёнова Ульяна Васильевна.
Краткая справка: возраст, статус, долг – сумма с шестью нулями. Стандартно.
Дальше – данные семьи. Отец – слесарь, мать – учитель, двое детей первоклашек. И наконец – досье Олеси.
Олеся Найдёнова, двадцати лет, студентка. Фото на студенческом – худая, слишком взрослая для своих лет, в глазах насторожённость. Рядом перечень: место учёбы, подработки, телефоны, даже соцсети. Всё до последней мелочи. Кроме пометки, что девственница. Хотя уже нет. Она отдала ее во имя семьи и квартиры. Вот только что она сможет за месяц эта девчонка с огромными глазами. И придёт ли она через месяц, когда время истечет. И будет ли такой же тихой, когда я снова буду трахать ее, на этот раз уже без боли и догадаюсь вписать в контракт пункт с раздеванием. Потому что очень редко, когда на таком тощем теле можно увидеть грудь третьего размера, если я правильно прощупал взглядом.
– Борис, ну что насчет наших дел.
– Да нет никаких дел, Олежа. Ты уже вложил, все что я готов был взять. Я тебе еще по телефону сказал и менять решение не собираюсь.
– Не пожалеешь?
– А будешь угрожать, брат, так я найду деньги выкупить твой долг, который ты пытаешься вернуть одному известному бандиту. Только я церемониться не стану.
– Ты… – он краснеет, вскакивает, но тут Цезарь оказывается рядом и рычит. Мой гость тут же отшатывается.
– Просто всегда знаю, с кем имею дело. Был рад увидеться, Олег, – протягиваю руку, которую он раздражено пожимает. Отворачивается, забирает яблоко и грызет, пока уходит в сторону выхода
ГЛАВА 6.
Глава 6.
Глава 6.
Дома я не стала объяснять, каким образом получила отсрочку, – просто сказала, что деньги нужно найти срочно, хотя бы часть, чтобы нас не выгнали из квартиры. Моя речь звучала неожиданно жёстко, даже для меня самой. Вряд ли кто-то от меня, всегда избегавшей ссор, ждал такого тона. Может быть, и не ждали, что я просто запрусь в душе, никому не позволю войти, не оставлю шанса задать вопросы.
Вода текла горячей, почти обжигающей, наполняла ванную паром. Я стирала с себя следы Давыдова – долго, яростно, с упрямством, будто хотела соскрести не только чужие прикосновения, но и воспоминания, и стыд, и эти странные волнообразные ощущения внутри.
Мочалка скользила по коже снова и снова, оставляя красные полосы на плечах, на бедрах. Я ловила себя на том, что даже здесь, под шумом воды, мне некогда думать о том, что произошло.
Некогда страдать от жжения между ног.
Единственное, что я могу – это считать, думать, где достать деньги и в какие ещё долги придётся влезть.
В коридоре слышались голоса, кто-то хлопал дверью, близнецы что-то требовали у бабушки. Я попыталась отрешиться, но всё равно каждый звук резал по нервам – обычная жизнь, которой я теперь как будто смотрю со стороны.
У меня был старенький матиз – белый, облупленный, местами ржавый, но я так любила своего пухляша. На нём я привыкла ездить в институт, спасаться от холода зимой, ставить в самом дальнем углу двора, чтобы никто не поцарапал. Продать его сейчас – всё равно, что выкинуть ещё один кусочек себя. И мне будет очень тяжело к нему возвращаться, если вдруг выкуплю обратно. Но выбора нет.
Вечером я пошла гулять с близнецами – Андреем и Катей.
Вечерний воздух был влажным, пах весной, свежестью и детским криком. Ульяна снова рыдала в подушку, прятала лицо, пока я забирала детей на улицу, чтобы хоть немного дать ей покоя. Она только что до этого обвиняла меня в том, что я плохо умею договариваться.
– Что такое месяц?! – закричала она тогда, слёзы размыли ей ресницы, голос сорвался. – Что мы успеем за месяц?!
Я еле сдержалась, чтобы не сорваться.
– Вот пошла бы и сама договорилась, – не выдержала я. – У тебя ведь лучше получается находить язык с мужчинами.
Она вскинулась, резко повернулась ко мне.
– Ты на что намекаешь? Мам, на что она намекает?!
Мама, как всегда, сделала вид, что не слышит. С кухни тянуло чаем, горел тусклый свет – старый дом был полон жизни, несмотря на нашу беду. Я стояла у двери, сжимая ладонью холодную ручку, чувствуя, как внутри всё стягивается в узел до боли. Иногда казалось, что я вот-вот тресну от напряжения – или от невозможности выдохнуть нормально.
Я не хотела больше слышать криков, и просто вышла с близнецами во двор. На улице вечернее солнце ещё держалось за крышу, воздух был сырой, весенний, и дети, забыв о домашних бурях, визжали на горке, катались по мокрой траве, ссорились и тут же мирились, как будто чужие проблемы их не касаются.
Я сидела на лавочке, теребила ремешок сумки, смотрела на Андрея и Катю и мысленно считала дни. Даст ли Борис ещё одну отсрочку через месяц? А потом ещё одну? Может быть, так и получится – месяц за месяцем, и я смогу выплатить долг, даже если придётся залезть в новые кредиты, разменять себя по кусочкам.
Смешно. Я бы никогда не пошла к нему опять. Никогда бы не смогла снова пережить ту смесь унижения и страха, которую он мне подарил. Ни за что. Я повторяла это, как мантру, хотя понимала – жизнь умеет ставить на колени так, что не остаётся даже этой мантры.
На следующий день я отправилась к юристу из соседней конторы. Обычный офис, запах кофе и бумаги, толстые папки, пластиковые стулья, на стене часы, идущие на десять минут вперёд. Юрист оказался молодым, симпатичным, в очках и вежливым. Он внимательно выслушал мою историю, улыбнулся спокойно, чуть снисходительно – будто я пришла сдавать зачёт, а не решать судьбу своей семьи.
– На кого вы говорите учитесь?
– На бухгалтера.
– Надо было на юриста. Мне бы не помешала такая симпатичная помощница, – сказал он, с лёгкой улыбкой.
Я густо покраснела – почувствовала, как жар заливает уши, но всё же спросила:
– А что с моим делом?
– Ну, долг выплатить придётся, тут всё прозрачно. Но выгнать из квартиры, учитывая, что там прописаны малолетние дети, они не могут.
– Но они угрожают выставить нас, – говорю я, чувствуя, как в голосе появляется злость.
– Вызывайте полицию. Они не имеют права ломать вам двери и выдвигать условия.
Вот так просто? Получается, я зря полезла к Давыдову в дом? Зря позволила собой воспользоваться? Эта мысль колет, как заноза. Я выхожу от юриста с ощущением опустошения, но впервые за долгое время в душе становится чуть легче.
Я возвращаюсь домой и обрисовываю ситуацию родителям. Мама слушает, сжав платок в кулаке, папа кивает, морщится, потом вдруг тянет нас к себе, обнимает – все вместе, как раньше. На радостях мама даже устраивает маленький банкет: чай, пирог с вишней, запах ванили и сладкого теста наполняет кухню, близнецы крутятся у стола, Ульяна притихла.
В этот момент в дверь стучат. Мы замираем. Папа тяжело поднимается, идёт открывать.
За дверью – курьер, высокий, с хмурым лицом и огромным букетом белых роз.
– Для Олеси Найденовой, – говорит он, и отец с удивлённым выражением расписывается, поднимает брови.
– Щедрый поклонник, – усмехается папа.
– И кто может тебе дарить такие подарки, – бросается к букету Ульяна, но я ловко выхватываю записку и читаю её очень медленно, никому не показывая ни слова.
«До встречи через двадцать восемь дней».
– Олесь, ты чего порвала? – не понимает сестра.
– Ничего… И букет выкинь, – твёрдо говорю отцу, а сама сажусь за стол, опускаю глаза, подвигаю к себе чашку и приступаю к еде, чувствуя на себе пристальный взгляд Ульяны и тяжёлый вздох папы, который всё равно выбросил букет на балкон.
ГЛАВА 7.
ГЛАВА 7. Найденова Олеся
ГЛАВА 7. Найденова Олеся
Наверное, если бы букет был разовой акцией устрашения, вопросов возникло бы меньше. Хотя удивление в глазах родителей преследовало меня весь день, а Андрей с Катей хором кричали, что у тёти Олеси появился жених. Но всё стало хуже, когда букеты начали приходить каждое утро. Пышные, свежие, невозможные. Такие, какие не дарят просто так. Они огромные – с сочными лепестками, как будто вылепленными вручную. Кремовые, молочно-розовые, иногда с алой кромкой внутри, в самом сердце. И каждый новый букет будто бы роскошнее предыдущего – как будто кто-то нарочно повышает ставки в игре, в которую играю только я. Или, вернее, которую я должна проиграть.
Я стараюсь не смотреть. Просто ставлю их в вазу – холодно, машинально, как ненужную вещь, которую жалко выбросить.
Но всё равно взгляд цепляется.
И сердце дрожит.
Пионы пахнут невыносимо нежно. Летом. Мёдом. Кожей после ванны. И… опасностью. Не той, что режет резко. А той, что подкрадывается – тихо, с ароматом чего-то тёплого и доброго.
Иногда, когда совсем тяжело, я ловлю себя на том, что подхожу ближе. Задерживаю дыхание возле вазы. Втягиваю аромат. Закрываю глаза.
И на пару секунд забываю.
Забываю о том, что сделал со мной Давыдов.
О том, как всё было.
Как болело потом. Как унижало. Как грязно это было – и до, и во время, и после.
Цветы слишком красивые.
Слишком соблазнительные.
Они делают боль далёкой, будто сна не было. Будто это не со мной. Будто всё, что случилось, можно вырезать из памяти, как засохший лист.
Но я не имею права забывать.
Я знаю теперь: красота может быть оружием.
И букет – каким бы волшебным он ни был – всё равно от человека, который думает, что имеет на меня право.
На пятый день я уже стояла у двери, когда курьер поднимался по лестнице. Он шёл, как обычно, – уверенно, с вежливой полуулыбкой, аккуратно держа очередной букет. Сегодня – пудровые пионы. Безупречные. Такие, какие я раньше разглядывала в цветочных витринах, мечтая, что их когда-нибудь подарят по любви.
Я не дала ему сказать ни слова.
Просто шагнула навстречу, врезалась взглядом и резко толкнула цветы обратно в его руки.
– У меня аллергия, – бросила я. – Заберите.
Голос сорвался, стал слишком громким. Я даже не извинилась – впервые.
Не сделала вид, что неловко. Не попыталась объяснить, что это не его вина.
Развернулась и захлопнула дверь.
Спиной прислонилась к дереву и долго стояла, вжимая лопатки в панели.
Пусть знает.
Пусть передаст.
Я больше не буду притворяться, что это просто цветы.
Это помогло ровно на сутки.
Затем стали присылать фруктовые корзины.
От них было глупо отказываться, но я договорилась с собственной совестью: сама не съем ни кусочка. Пока родные наслаждались вкуснятиной, я искала работу.
Папа уже работал в три смены, мама взяла подработку, даже Ульяне пришлось устроиться администратором в салон красоты. Я же искала место по специальности, но меня не брали никуда – потому что я студентка и потому что у меня мало опыта. Моё резюме висело на крупном сайте работодателей, так что рано или поздно должно было что-то найтись. А пока… я продала свой матиз молодой мамочке с ребёнком, которая устала таскать коляску на общественном транспорте.
А ещё заложила бабушкины украшения.
– Сестрёнка, – вошла в комнату Ульяне спустя неделю. У неё выдался единственный выходной, и, похоже, она наметила жёсткую осаду. Её ужасно интересовало, кто шлёт мне букеты. Сначала цветы, потом фрукты… – Что делаешь?
– Работаю, Ульян. Работаю.
Раньше я отказывалась за других писать дипломы и рефераты, но сейчас важна любая копейка. Я ведь никогда больше не пойду на поклон к Борису Ратмировичу. Лучше буду голодать. – Что тебе?
– Ну кто твой поклонник? Неужели тебе не хочется поделиться?
И правда… Почему я молчу? Боишься, что он приглянется Ульяна больше – с её яркой, женственной фигурой? Или боюсь, что он расскажет при встрече всё ей – а она, не раздумывая, поделится с родителями?
– Не хочется. Уйди. Ты мне мешаешь.
– А кто с детьми пойдёт гулять, раз ты такая занятая?
– Попробуй раз в жизни сама погулять со своими детьми, Ульян. Они будут счастливы.
Конечно, я преувеличила. Но надо же хоть кому-то давать надежду.
Утром я пошла на учёбу. Пока ещё не решилась её бросить, хотя это позволило бы мне получать больше. А после у меня была назначена встреча с юристом. Но стоило подойти к офисному зданию, где находился его кабинет, как он неожиданно вышел сам.
– Добрый день, Олеся Евгеньевна, – сказал он бодро. – Не успел позавтракать. Составите мне компанию? Тут рядом отличная столовая.
Вообще, у меня с утра не было ни крошки во рту, а в кармане – сто рублей. Но на суп, наверное, хватит.
– А вам есть что мне сказать? Хорошего?
Антон Павлович засмеялся, будто я пошутила.
– Вам смешно?
– Нет, простите, просто вы говорите, как один знакомый бизнесмен. Он тоже не любит плохих новостей. Я всё подготовил. Прочитаете – и можно будет отправлять в нужные инстанции. Но вам придётся ещё написать заявление в полицию.
Мы подошли к столовой, которая внезапно оказалась рестораном с названием «Антураж». Внутри было дорого и красиво. Бизнес-ланч стоил далеко не сто рублей, поэтому я спокойно сжала купюру в кармане, пообещав себе поужинать дома.
– А вы что, ничего не будете? – спросил Антон Павлович.
Я покачала головой.
– Не голодна. Так что там с документами? – тороплю его, потому что находиться тут невыносимо из – за запаха еды, а еще от ощущения, что за мной кто – то наблюдает.
– Да-да, – он достал увесистую папку, сам с аппетитом ел, пока я глотала слюну и читала письма, которые предстояло отправить в администрацию, полицию и непосредственно в «Питбуль Траст».
– Ещё я предлагаю оформить для вашей сестры банкротство. Тогда долг спишут, квартира останется у вас.
Всё выглядело так хорошо, так убедительно, что я почти поверила.
Почти.
Но потом пролистала договор оказания юридических услуг – и застыла.
Сумма с пятью нулями.
– Это что?
– Это оплата моих услуг. Согласитесь, это всё равно меньше, чем вы должны «Питбуль Траст».
– Но у меня нет столько.
– Ну, всегда можно взять ещё один кредит.
– Мне никто не даст. Я студентка. Под залог квартиры – нельзя, она и так уже заложена. Я, наверное, обращусь в другую компанию. Вы нам просто не по карману.
– Подождите, Олеся Евгеньевна. Я уже проделал немаленькую работу. При отказе вам придётся всё равно выплатить половину суммы.
– Двести тысяч – только за то, что вы быстро печатаете?
– Не кричите…
– Да, Олеся, не кричите. А то вдруг у господина Ольшанского не получится объегорить ещё одну семью.
Не зря у меня затылок чесался. Этот голос я бы узнала их тысячи, но все равно оборачиваюсь, чтобы убедиться, что сам Борис Ратмирович рядом со мной.
ГЛАВА 8.
ГЛАВА 8.
ГЛАВА 8.
Его запах и энергетика буквально окутывают меня, заставляя нервничать.
– Не стыдно тебе наживаться на чужом горе? – Говорит он за моей спиной. – При таком долге этой семье не помогут даже дети. Квартиру всё равно отберут.
Я смотрю на юриста, а тот виновато отводит глаза.
– То есть… если бы я заплатила?
– Он бы просто сказал, что не получилось. А в договоре наверняка есть пункт, что он не гарантирует результат. Очень удобно.
– А ты сам?! На скольких ты нажился?! – вскакивает Ольшанский.
– Я лишь выкупаю долги, а не стряпаю липовые договоры.
К горлу подступают слёзы. Дышать тяжело, а из-за влаги в глазах почти ничего не вижу. Встаю и тут же покидаю ресторан, чтобы больше не видеть ни одного из этих обманщиков – и не слышать голос Бориса. Долго бегу, потом сажусь на ближайшую скамейку и начинаю рыдать, чувствуя, как боль и обида стягивают горло, крутят живот.
Я ведь так верила в этот шанс. А теперь… получается, зря верили и родители.
Секунда, другая – и сквозь шум улицы я различаю хлопок двери и тяжёлые, уверенные шаги. Сразу предчувствую, кого сейчас увижу.
Поднимаю голову – и тут же перед глазами платок.
Беру его и шумно сморкаюсь, надеясь, что после этого у Бориса не возникнет никаких пошлых мыслей в отношении меня.
– Что вы здесь делаете? – спрашиваю резко. – Пришли поиздеваться? Между прочим, в этом месяце мы отдали часть долга.
– Да, мне поступила информация.
– Тогда что?
– Я обедал… и увидел, как тебя пытается развести какой-то хлыщ. Хотя сначала подумал, что у вас свидание.
– Ага. Три раза. У меня сейчас вагон свободного времени на свидания. Что вам нужно?
Он молчит. Долго рассматривает меня, как музейный экспонат. Потом вдруг выдаёт своё коронное:
– Поторговаться не хочешь?
– Не поняла, – вру. Я всё прекрасно поняла. Просто надеюсь, что у него хватит совести не повторять свой вопрос и свести всё к шутке.
– Всё ты поняла. Ты же не дура.
– У вас какие-то комплексы? Женщины не дают?
– Почему же. Очень даже дают.
– Может, у вас фетиш – унижать заплаканную нищенку?
– Раньше не баловался. Но, может, стоит попробовать.
– А, то есть вам нравится смотреть, как я унижаюсь перед вами? И вы решили, что вам этого мало? Хочется ещё одну дозу?
– Лихо ты меня в садисты записала.
– Напомнить, как именно вы меня лишили девственности?
– Ну ты могла бы и сказать. А встала на четвереньки так, словно ежедневно так расплачиваешься за всё.
– Подонок! – я вскакиваю. Он – за мной.
– Ну так что? – поворачивается он ко мне всем корпусом, приоткрывая пиджак. Под ним – рубашка, а под рубашкой… тот самый торс, который я до сих пор могу описать по памяти.
– Что?.. – глухо спрашиваю, поднимая глаза.
– Спишу тебе часть долга, если разденешься прямо сейчас.
– Серьёзно? Вот так просто?
– В прошлый раз я тебя не обманул.
– Списывайте, – говорю, пожимая плечами, пока внутри клокочет волнение. Он сказал «раздеться», не «секс». Конечно, раздеваться в общественном месте – затея мерзкая, но это всё же лучше, чем очередная порция унижения.
Он хмыкает, довольный собой. Звонит своей помощнице, приказывает списать нашей семье десять процентов долга. Целых десять. Конечно, остаётся ещё девяносто – но всё равно это много. Некоторые, наверное, платят миллионы за один такой «стриптиз». У богатых – свои причуды.
– Готово. Поехали, – убирает он телефон, кивает на свою машину.
Я киваю и снимаю с себя пуловер, оставаясь в одном лифчике.
– Олеся, я не это имел в виду.
– Вы сказали: спишите часть долга, если я разденусь прямо сейчас. Я – разделась. Не говорили «до гола». Не уточняли, что именно снять. Были бы на мне носки – сняла бы и их.
– Ты знаешь, как это называется? – делает он шаг ко мне. Я продолжаю смотреть ему в глаза, хотя мурашки бегут по спине. Он смотрит на меня, как рентген. И я бы никогда не призналась, что это – его умение смотреть – сильно меня смущает.
– Знаю. Это называется сделка. Всего доброго, Борис Ратмирович, – бросаю я, хватаю кофту и убегаю от него как можно дальше.
Но почему-то я уверена: он не отменит своё решение.
Он из тех, кто всегда отвечает за свои слова.
Пока еду домой в метро, приходит сообщение от Ульяны:
«Списали 10% долга. Без причины. Это твой поклонник, да? Скажешь, кто он?»
Я не отвечаю. Не вижу смысла.
Хотя настроение тут же проваливается в пропасть.
Они ведь могут узнать, как именно я «помогаю» семье.
Нет, не осудят. Но я встала на ту же ступень, что и Ульяны – которая только и умеет, что использовать мужчин.
Вечером мама стучит в дверь:
– Курьер. Говорит, что не может уйти, пока ты не заберёшь посылку.
Я вздыхаю, закрываю ноутбук и иду в прихожую. Коробка перевязана подарочной лентой. Хорошо, что сестра на работе – объяснять бы не смогла.
Я закрываю дверь, вскрываю коробку —
и замираю.
Внутри – изумительно красивое нижнее бельё. Чёрное, с тонким кружевом, которое тут же хочется примерить.
И записка. От руки.
«Динамщица».
Я улыбаюсь.
Даже не знаю почему. Может, из-за слова. А может, из-за шёлка, холодящего пальцы.
Наверное, для него это нормально – дарить женщинам такие вещи. А мне он подарил это, потому что ему не понравился мой лифчик?
Стоп. С чего это я стала его женщиной?
Я – просто его должница.
ГЛАВА 9.
ГЛАВА 9. Давыдов Борис
ГЛАВА 9. Давыдов Борис
– Борис Ратмирович, на связи ваш отец, – включается громкая связь селектора. Я поднимаю трубку.
– Соединяй.
– Когда приедешь? Костик о тебе спрашивал.
– Планировал сегодня рвануть, но тут наметился приём. Давно хотел выкупить акции банка "Сибирь", а там как раз должен быть его директор.
– Всё куда-то рвёшься. Слышал, ты отказал Олегу в повышении процента.
– И откуда ты всё знаешь? Если у меня есть крыса – скажи, кто.
– Да какая крыса. Он уже везде трубит, что ты неблагодарный щенок. После того как его выставили из столицы, он совсем потерял связь с реальностью. Как ты вообще его в дело взял?
– Это было давно. Ещё до той истории в столице. Там он вроде как похитил любовницу одного авторитета, которая потом стала его женой – вот и огрёб.
– Я к тому, что когда человек сходит с ума – он теряет берега. Будь с ним осторожен. Я всё ещё надеюсь понянчить внуков.
– Сам же когда-то учил: женщина – одноразовый способ расслабиться.
– Ошибался, сам знаешь.
Ошибался. Сильно. До сих пор помню, как он подложил мою девушку под своего партнёра, предложив ей хорошую сумму. Именно тогда я и понял: они все одинаковые, эти бабы. Меркантильные твари.
Наверное, эта нищенка и правда пытается сделать что-то хорошее. Но мотивы здесь не важны. Важны поступки. А поступки таковы: студентка-бухгалтер готова ради денег на всё. И тот факт, что пока она ведёт в игре, не отменяет другой истины – рано или поздно она будет сосать. Может, не мне. Может, кому-нибудь другому. Лишь бы её семья осталась жить в квартире умершей бабушки, а блядоватая сестра – в шёлковых подушках, вместо шелушащихся обоев.
– Сын, ты меня слышишь?
– Да, пап. Ты говорил, что решил отдать Костю в бокс, а Алиса против?
– Ага. Говорит, бокс – для тупых.
– В этом есть логика. Все боксёры, кого я знаю, – только и могут, что драться.
– Ну ты же сам занимался боксом.
– Пару занятий. Потом понял, что лучше буду тягать железо и бегать. Меньше ударов по голове – больше пользы для мозга.
– Ну ладно, ладно… Говоришь, как Алиса.
У отца молодая жена. Даже слишком, на мой вкус. Когда десять лет назад они поженились, он вообще была школьницей. Но он счастлив. А в мои дела больше не лезет. Что ж, на большее я и не рассчитывал.
– Как Цезарь, – усмехаюсь. – Никого ещё не сожрал?
Я вспоминаю, как он рычал на Найдёнову, а та даже не шелохнулась. Стояла, будто замерла, будто хотела раствориться. И всё равно – смелая. Не закричала.
– Пытался недавно. Но я спас бедную девушку, – говорю сухо.
У отца молодая жена. Даже слишком, на мой вкус. Когда десять лет назад они поженились, он вообще была вчерашней школьницей. Но он счастлив. А в мои дела больше не лезет. У них уже трое детей и с самым старшим Костиком, мы нашли общий язык.
– Отец, у меня тут работа. Алисе привет, – заканчиваю разговор и переключаюсь на Павла – друга по армии, которого я вытащил и выучил за счет своего отца. Теперь он мне должен. Мне очень нравится собирать вокруг себя обязанных не людей.
– Паш, надо девочку одну трахнуть.
Он поднимает глаза, спокойно, без удивления:
– Не помню, чтобы это входило в мои служебные обязанности.
– Может, она ещё откажется, – говорю, и сам понимаю: надеюсь именно на это.
– Заинтриговал. Когда?
– Я скажу, когда и куда подъехать. Её сестра мне должна денег. Интересно, на что она готова ради оплаты части долга.
– Тут, скорее, вопрос не в том, на что она готова. Это ясно. На всё, разумеется. Вопрос в другом – почему тебя так волнует её решение?
– Закройся, – отрезаю и поворачиваюсь к окну, отвернув кресло. Бесит, что вообще о ней думаю. Её вчерашняя выходка до сих пор звенит в голове. Почему, чёрт побери, рядом с ней я перестаю чётко формулировать свои планы?
«Разденься прямо сейчас». Надо же было сморозить такую глупость.
И ведь молчит. Даже на сообщение не ответила. В сети её не было уже несколько часов. Чем она занята в пятницу вечером? Точно не на свидании.
– Борис Ратмирович, машина подана. Миланика Андреевна уже внутри, – сообщает помощница в наушник. Отлично, после приема нужно встряхнуться и перестать думать про то, как Найденова трогала подаренное белье, как мерила его и крутилась перед зеркалом. И думала обо мне. Миланика отлично умеет расслаблять.
– Понял, – бросаю и, натягивая пиджак, выхожу из кабинета. Иду покорять очередную вершину.
ГЛАВА 10.
ГЛАВА 10.
ГЛАВА 10.
– Ой, как мне здесь нравится, – восторгается Миланика.
Голос звонкий, искренний. Она слегка вздрагивает от холода, но улыбается так, будто здесь, на этой пафосной террасе под огнями гирлянд и в окружении надушенных фигур, ей действительно уютно. Впрочем, она восторгается всем. Любыми мелочами. Будто этот детский восторг – её способ заслужить любовь. Мой, например.
