Текст книги "Послание из тьмы"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Джек Лондон,Стефан Цвейг,Герберт Джордж Уэллс,Чарльз Диккенс,Марк Твен,Гилберт Кийт Честертон,Брэм Стокер,Клапка Джером Джером,Мэри Шелли,Эдвард Фредерик Бенсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Как ни прозаично все, что делается внизу, выше находится место веселью, уюту и усердной, честной работе.

На пятых этажах располагаются мастерские архитекторов и художников, берлоги немолодых студентов вроде меня, предпочитающих жить в одиночестве. Когда я впервые поселился здесь, я был молод. И жил не один.

Мне пришлось пройти пешком немалую часть пути, прежде чем появились хоть какие-то экипажи, но наконец, уже совсем рядом с Триумфальной аркой, мне попался свободный извозчик, и я нанял его.

От арки до улицы Ренн езды не менее получаса, а если вас везет лошадь, которая с утра обслуживала праздных гуляк, то и гораздо больше.

У меня было довольно времени, чтобы несколько раз встретиться с моим врагом, прежде чем я вступлю под защиту драконьих крыл, однако его нигде не было видно, а между тем убежище мое было уже близко.

Перед большими воротами играла кучка детей. Наш консьерж и его жена с черным пуделем прогуливались по площадке, присматривая за порядком; на тротуаре несколько пар танцевали вальс. Я ответил на их приветствия и поспешно вошел во двор.

Обитатели двора еще не возвратились с гулянья. Вокруг было пустынно; несколько газовых фонарей, подвешенных высоко вверху, светили тускло.

Моя квартира находилась в верхнем этаже дома, стоявшего в средней части двора, поднимался я к ней по лестнице, которая начиналась почти от края тротуара. Я ступил на порог открытой двери, уже видя перед собою старые, расшатанные, добрые ступеньки, которые вели к месту отдохновения, к убежищу. Но, оглянувшись через правое плечо, я увидел врага. Он стоял в десяти шагах от меня. Видимо, он проник во двор следом за мной.

Теперь он надвигался – не медленно, не быстро, но прямо на меня. И теперь он смотрел на меня в упор. В первый раз после того, как наши взгляды скрестились в пространстве церкви, мы смотрели друг на друга, и я знал, что мой час пробил.

Не спуская с него глаз, я стал пятиться по двору, надеясь ускользнуть через выход на улицу Дракона. Но его взгляд говорил, что он не даст мне уйти.

Казалось, будто это движение по двору длилось века: я отступал, он шел вперед, в мертвой тишине; наконец на меня упала тень арки, еще шаг – и я очутился под ней. Здесь я собирался развернуться и одним прыжком выскочить на улицу. Однако для арки тень была слишком густой, она скорее напоминала темноту склепа. Большие ворота, ведущие на улицу Дракона, были закрыты. Об этом свидетельствовала и окутавшая меня тьма, и мгновенно изменившееся лицо преследователя. Оно словно светилось в темноте, быстро приближаясь ко мне! Прочные своды, громадные запертые ворота, холодное железо их засовов – все, все было на его стороне. То, чем грозил он мне, сбывалось: опасность сосредоточилась и нацелилась на меня из бездонной глубины теней; ее острие таилось в инфернальном взгляде врага и готово было ударить. Потеряв всякую надежду, я оперся спиной о запертые ворота и принял его вызов.

Послышался скрежет стульев по каменному полу, шорох – прихожане встали. Я услышал удаляющееся постукивание посоха: служитель шествовал по южному приделу, предшествуя монсеньору К., который направлялся в ризницу.

Коленопреклоненные монашки, очнувшись от своего благочестивого созерцания, поднялись, поклонились и ушли. Модно одетая дама, моя соседка, тоже поднялась и направилась к выходу с грациозной сдержанностью, скользнув по мне мимолетным взглядом, выражающим неодобрение.

Полумертвый, как мне мнилось, я все же остро ощущал каждую мелочь жизни. Толпа медленно расходилась, а я все сидел; потом наконец поднялся и пошел к двери.

Я проспал проповедь. На самом ли деле я проспал проповедь? Я поднял голову и увидел органиста – он шел по галерее к своему инструменту. Мне был виден только его бок. Он отставил в сторону согнутую в локте тонкую руку; под черным рукавом она напоминала одно из тех дьявольских, безымянных орудий пыток, которые и поныне лежат в заброшенных подземельях средневековых замков.

И тем не менее я ускользнул от него, хотя его взгляды сулили иное. Но на самом ли деле я ускользнул от него? То событие, которое давало ему власть надо мной, всплыло из пучины забвения, где я надеялся оставить его навеки. Ибо я уже понял, кто меня преследует. Смерть и ужасная обитель погубленных душ, куда завлекла его моя слабость в давние времена, изменили его облик в глазах всех людей, но только не в моих. Я узнал его почти сразу; я твердо знал, с какой целью он явился; а теперь мне стало ясно, что, пока тело мое спокойно сидело в жизнерадостной маленькой церкви, он охотился за моей душой в Драконьем дворе.

Я украдкой пробрался к двери, но тут орган оглушительно грянул над моею головой. Ослепительный свет залил церковь, и я больше не видел алтаря. Фигуры людей растворились во вспышке, арки, своды – все исчезло. Запрокинув голову, я устремил опаленные светом глаза в бездонные глубины сияния и увидел черные звезды в небесах, и влажный ветер с озера Халли дохнул прохладой мне в лицо.

И тогда в неизмеримой дали, над безбрежным морем клубящихся туч, я увидел луну в ореоле мельчайших капель; а дальше, позади луны, вздымались башни Каркозы.

Смерть и ужасная обитель погубленных душ, куда завлекла его моя слабость в давние времена, изменили его облик в глазах всех людей, но только не в моих. А теперь я услышал его голос. Он разрастался, заполняя пространство, он гремел среди слепящего света, и я упал. Сияние становилось все ярче, ярче, оно заливало меня волнами пламени. И вот я погрузился в пучину и услышал, как король в желтом нашептывает моей душе: «Страшная это участь – попасть в руки живого бога!»

Послесловие переводчика

Роберт Уильям Чемберс начинал свою карьеру не как писатель, а как художник. С 1886 по 1893 год он учился живописи в Париже, в частности посещал Академию Жюлиана. Когда в 1895 году был издан сборник «Король в желтом», реальные впечатления от парижской жизни послужили фоном для ряда рассказов.

Однако эти впечатления были творчески переработаны. Например, в Париже нет церкви Сент-Барнабе, хотя по описанию легко узнается единственная церковь на улице Сент-Оноре, а именно Сент-Рош. И расположение неподалеку от улицы Риволи, и ступени у входа, и наличие двух органов, и возраст «немногим более ста лет» – все здесь есть. Только архитектурный стиль церкви Сент-Рош – не «веселенькое» рококо, а суровое барокко.

Такие же, явно сознательные изменения автор внес в описание Драконьего двора. Это место реально существовало в 6-м округе Парижа (двор снесли в 1935-м). Первоначально это был переулок, проложенный в 1730–1735 годы; он действительно соединял улицу Ренн (Rennes) с улицей Дракона (Dragon), которая получила свое название после того, как в 1732 году здесь выстроили особняк для богатого финансиста и украсили въездную арку изображением дракона в честь св. Маргариты, именем которой улица называлась прежде. (Дракон – традиционный атрибут этой святой.)

Эта арка и фигура дракона – единственное, что осталось и от особняка, и от Двора. Только дракон не железный, а вырезанный из камня. Оригинал скульптуры при сносе зданий сняли, он хранится в Лувре. Копия дракона красуется над все теми же воротами, которые сейчас ведут во двор нового жилого дома № 50 по улице Ренн.

От прежнего Двора сохранились зарисовки и фотографии 1-й четверти XX века. В нем действительно располагались мастерские жестянщиков и водопроводчиков, более того, дом № 31 принадлежал Академии Жюлиана, в нем находились мастерские художников, и автор либо жил, либо, как минимум, бывал там. Вот только фото отчетливо показывают, что дома во Дворе были трехэтажные и никаких наружных ступеней, ведущих к дверям, там не было.

Что касается «маршрута» бегства персонажа рассказа, он точно соответствует топографии города; но знание подлинных расстояний между разными точками маршрута подчеркивает фантастичность происходящего. От церкви Сент-Рош до улицы Риволи и дальше до набережной близ площади Согласия можно пройти минут за 20; от этой точки на краю площади Согласия до Триумфальной арки и сквера Рон-пуэн (Rond-point) рядом с ней – 2,2 км, прогулочная аллея Кур-ла-Рен (Cours-la-Reine) тянется от той же площади вдоль Сены на полтора километра, а Булонский лес, площадью 846 гектаров, начинается в километре с лишним от Триумфальной арки. Самая короткая дорога от точки входа через лес – не менее 1 км. Если бы персонаж, покинув церковь около 8 часов вечера (когда заканчивается месса), реально прошел этот маршрут, его «пробег» только в одну сторону составил бы минимум около 5 км, а если учесть, что он то и дело «еле тащился», раньше полуночи до упоминаемого в тексте маленького кафе он не добрался бы, а значит, домой в Драконий двор вернулся бы уже под утро.

Катулл Мендес

Катулл Мендес – универсальный автор, хотя по своей основной литературной специальности он все-таки поэт, основатель направления, названного «Парнасская школа». На протяжении тридцати лет оно во многом определяло стиль французской поэзии, считалось скандально-революционным, сеющим отчаяние и упадочнические настроения – и, наверное, было из-за чего, хотя другой вопрос, является ли это «грехом» для поэтов. Современный читатель при всем желании особого упадочничества в стихах «парнасцев» не заметит, но более близкие к ним по времени представители французского направления «Прóклятых поэтов» (Бодлер, Верлен, Рембо) ощущают с ними свое творческое родство, как несколько позже многие представители нашего «Серебряного века» (Брюсов, Волошин, Лившиц), регулярно удостаивавшиеся сходных обвинений.

Кроме того, Мендес создал несколько мистических романов (к сожалению, только они и переводились на русский язык, а это не лучшие его произведения: он все-таки был мастером малой формы), множество пьес и ряд коротких рассказов «о странном и страшном», на стыке готического хоррора и еще не осознавшего себя жанра фэнтези. С одним из них мы вас и знакомим в этом сборнике.

Слезы на мече

Однажды, когда Роланд возвратился после очередной победы над маврами, он услышал, как окрестные поселяне рассказывают о невиданных и жестоких бесчинствах, которые творит в соседней округе какой-то чародей.

Верный конь Роланда – а он понимал человеческую речь, во всяком случае когда она велась о возможных подвигах, – раздул ноздри, захрапел и был готов немедленно скакать в ту округу, ибо было ему известно, что его хозяин в таких случаях без раздумий спешит на помощь угнетенным и на погибель злодеям. Но на сей раз Роланд, должно быть, услышал нечто странное, и он сперва как следует расспросил поселян, знавших о колдуне более прочих.

Они поведали воистину загадочные вещи. Злой маг, живший в замке на берегу моря, не только грабил путешественников, опустошал окрестности, жег селения, убивал стариков и насиловал девушек; нет, он, кроме того, одерживал победы над всеми рыцарями, которые являлись в его владения, чтобы положить конец этому бесчинству. И столь велико было могущество чародея, что ни отважной атакой, ни стремительным бегством нельзя было спастись от него. Пред замком мага были разбросаны груды костей, обглоданных дикими зверями, и воронье тучами слеталось на них со всех сторон.

Выслушав это повествование, отважный Роланд не ужаснулся, а расхохотался:

– Что?! Какой-то волшебник, ничтожный колдунишка, пускай он трижды знаток черной магии – и смог победить рыцаря, облаченного в доспехи, с копьем в руке и с мечом у бедра? Рассказчик, или ты плохо придумал свою небылицу, или же те, с кем случилась та беда, были просто жалкие трусы, недостойные именоваться рыцарями! В самом крайнем случае такая судьба могла постигнуть мальчишек-пажей, вздумавших покрасоваться в рыцарском облачении…

– Добрый господин, – сказал пастух, который подробнее прочих рассказывал о творившемся зле, – не храбростью своей и не силой маг побеждает любого противника, но тем, что сумел благодаря своему дьявольскому искусству обзавестись неизвестным оружием. И теперь он убивает издалека, сам не подвергаясь риску.

– Магическое оружие? – произнес Роланд, чувствуя, как изумление в нем борется с отвращением, подобным тому, которое вызывает вкус протухшего мяса.

– Ему не надо спускаться в долину, – продолжал пастух, – не надо встречаться с врагом лицом к лицу, так как он знает, что в такой схватке даже отважнейшего воина не всегда может спасти боевое искусство или прочнейшая броня. Но маг разит из-за каменной стены, укрываясь за скалой, прячась за грудой костей. А затем из его укрытия с сухим коротким треском появляется стремительное пламя – и рыцарь, приближавшийся к нему открыто, падает наземь, не в силах даже прочесть «Отче наш», а из его пробитого черепа, из горла или из сердца хлещет кровь.

– Клянусь Иисусом, – воскликнул племянник Карла Великого, – никогда не слышал о таком способе сражаться! Поистине счастье, что я остановился здесь напоить коня и услышал твой рассказ. Но все же думаю, что еще до наступления следующего дня, если Небеса помогут, я покараю этого труса, жизнь которого составляет оскорбление Господу. Но скажи мне: известно ли хоть что-нибудь о том, что представляет собой это дьявольское оружие?

– Говорят, – отвечал пастух, – оно похоже на длинную трубку, возле одного конца которой на миг вспыхивает огонек, смердящий запахом серы, а из другого конца, свистнув в воздухе, со скоростью молнии вылетает свинец.

Роланд задал пастуху еще несколько вопросов. Затем он подтянул подпругу, вскочил в седло и, пришпорив коня, помчался к берегу моря, где высился замок чародея. Все время, пока скакал он, сумрак печали лежал на его лице. Впервые узнал Роланд о столь злодейском способе убийства – и хотя не ведал сомнений насчет того, как должен поступить, все же был мрачен. Ибо опасался, что кровь врага, которую он готовится пролить сегодня, окажется такова, что замарает его руки навсегда.

Солнце уже близилось к закату, когда пред Роландом встал замок чародея, черный на фоне пурпурного вечернего неба. Казалось, что этот пурпур стекает на землю, окрашивая все перед замком в кровавый цвет. И немудрено, что так могло показаться: страшным было обиталище мага, тут и там перед ним простерлись людские останки, а от вороньего карканья закладывало уши. Рыцарь остановился, высматривая путь к главной башне, но тут же понял, где он пролегает: там гуще всего лежали человеческие кости и пробитые доспехи. Не было иной возможности приблизиться к замку, кроме как пройдя прямо по костям. Роланд, стиснув зубы, мысленно попросил прощения у воинов, сложивших здесь голову, – и направил коня по этой скорбной дороге.

Он чувствовал, как в душе закипает бешеный гнев, но не давал ему себя ослепить. Помня рассказ пастуха, ехал, прислушиваясь и глядя по сторонам; хотя ничего, напоминающего опасность, не было видно окрест, правую ладонь рыцарь держал на рукояти меча и в любой миг был готов дать коню шпоры.

Вдруг какой-то странный грохот прозвучал в стороне – и, обгоняя его, нечто просвистело в воздухе. Не были эти звуки похожи на те, которые рыцарский слух мог воспринять как угрозу, но Роланд понял: черный маг пустил в ход свое оружие. Однако первая свинцовая молния прошла мимо, а вторую ему пустить не довелось: рыцарь сразу погнал коня во весь опор, перейдя из шага в галоп, и, по грохоту определив место, где затаился враг, налетел на него, даже не выхватив меча из ножен. Миг – и могучая рука в стальной перчатке стиснула горло чародея; еще миг – и его черная от грехов душа отправилась в ад, а тело Роланд с омерзением отбросил в сторону.

Труп колдуна упал на груду костей, в которой давно уже нечем было поживиться воронам. Но сейчас черные птицы вновь слетелись к ней, завидев добычу.

Уже совсем стемнело, когда Роланд выехал на морской берег. Там ждал корабль. Не интересуясь, откуда он взялся и куда держит путь, Роланд направил коня к сходням. Вскоре над мачтой взлетел парус – и корабль отошел от берега, держа курс в открытое море.

Куда же хочешь ты прибыть, Роланд? Зачем отправился ты в это путешествие сквозь мрак? Может быть, тебя утомила воинская жизнь и теперь твой путь лежит на один из тех островов, где прекрасные феи нежными руками ласкают изнемогших в сражениях рыцарей? Или у тебя еще остались дела в этом мире – и ты, узнав, что где-то творится несправедливость, спешишь туда, чтобы покарать зло и восстановить добро?

А может быть, Роланд, ты просто должен завершить дело этого дня?

Нельзя просто бросить оружие черного мага на том самом месте, где сразил его хозяина. Даже разломать это оружие на куски недостаточно. Всегда найдется злодей, который соберет обломки и восстановит оружие – либо, поняв его устройство, сделает новое, которое тоже будет сеять смерть…

Уже далеко берег, морская ширь окружает корабль. Твердой рукой Роланд взял дьявольскую трубку, плюнул на нее и бросил через борт. Со всплеском она скрылась под волнами.

Выпрямившись во весь рост, стоял Роланд на корме. Глаза его были закрыты, но все равно перед ними проплывали сейчас странные видения: война, где враги не сходятся лицом к лицу, но убивают издали, почти не видя друг друга; война, где подлость торжествует над доблестью; война, где исход сражения решается не силой и мужеством, а могуществом магических приспособлений, с грохотом мечущих смертоносные молнии.

Но покамест еще не истекло время его меча, имя которому Дюрандаль.

Роланд обнажил благородный клинок. Чистая сталь блеснула в лунном свете, отразила звезды – и на миг вдруг словно бы сделалась прозрачной, как стекло.

Черная кровь колдуна не оросила ее в недавнем бою, но сейчас по клинку текли слезы. Роланд, лучший из рыцарей, плакал над ним о погибшей эпохе, и мрак подступал к кораблю со всех сторон.

Чарльз Диккенс

Великий английский писатель Чарльз Диккенс пока что не из тех, кого надо представлять читателям. Но два его рассказа, фигурирующие в нашем сборнике, все же заслуживают отдельного комментария.

Оба они написаны для рождественских выпусков сборника «Круглый год». Рождественская тематика включала «привиденческие» сюжеты в качестве почти обязательной приправы к основному литературному блюду, но над рассказом «Сигнальщик», создававшемся к Рождеству 1866 года, Диккенс наверняка работал с особым чувством. Всего за несколько месяцев до этого он попал в железнодорожную катастрофу, причем сам не пострадал (локомотив и первый вагон, в котором находился Диккенс, успели проскочить по мосту, прежде чем он обрушился, увлекая за собой остальные вагоны), но погибших и раненых было много. Авария произошла из-за того, что ремонтные работы моста не были согласованы с графиком движения поездов, а сигнальщик, который, как и положено, входил в ремонтную бригаду, расположился на железнодорожной насыпи не совсем в нужном месте и подал сигнал слишком поздно. Возможно, в случае более правильных действий сигнальщика общее число жертв было бы меньше, но сам Диккенс почти наверняка бы погиб, так как первый вагон гарантированно должен был упасть с моста. А вот в случае полного бездействия сигнальщика, весьма возможно, вообще никто бы не пострадал: по всем расчетам, если бы машинист проскочил ремонтируемый мост на полной скорости, без попытки затормозить, тот обрушился бы уже после того, как поезд миновал опасный участок.

Поэтому вопрос, как должен поступить сигнальщик, для Диккенса оказывается отнюдь не теоретическим…

Рассказ «Таинственный случай в Гудвудском парке» написан раньше, в 1862 году, и вышел без авторской подписи, что в то время было довольно обычным явлением для журналов, альманахов и периодических сборников. Писатели (во всяком случае, маститые) через какое-то время авторизировали такие тексты, но Диккенс… забыл это сделать. Так что рассказ долгое время переиздавали с осторожной формулировкой «считается принадлежащим Чарльзу Диккенсу». Тем не менее диккенсоведы давно разобрались с его авторством и в настоящий момент не имеют по этому поводу никаких сомнений; английские читатели – тоже. А вот на других языках он из-за этой досадной случайности никогда не издавался, так что данный перевод – первый!

Сигнальщик

– Эгей! Там, внизу!

Когда этот оклик долетел до сигнальщика, он стоял у двери своей будки, держа в руке флажок, обернутый вокруг короткого древка. Приняв во внимание рельеф местности, можно было ожидать, что он сразу определит, откуда донесся голос; однако вместо того, чтобы посмотреть вверх, где на краю крутого откоса, почти прямо у него над головой, стоял я, он повернулся и посмотрел на уходящую вдаль линию рельсов. В том, как он двигался, было что-то необычное, хотя что именно – я не мог бы объяснить при всем желании. И все же я утверждаю: необычного было достаточно, чтобы привлечь мое внимание, хотя я смотрел на этого человека сверху вниз, отчего фигура на дне глубокой и узкой ложбины, в тени, казалась укороченной, в то время как я находился высоко над ним и лучи яростно пылающего заката так били мне в лицо, что пришлось прикрыть глаза рукой, как козырьком, чтобы вообще разглядеть, кто там есть.

– Эгей! Там, внизу!

Оторвавшись от созерцания рельсов, человек обернулся и, подняв голову, увидел меня высоко наверху.

– Здесь есть какой-нибудь спуск, чтобы я мог сойти вниз и поговорить с вами?

Он смотрел на меня, не торопясь отвечать, а я смотрел на него, не торопясь повторить свой праздный вопрос, чтобы не показаться слишком настойчивым. В этот момент по земле и в воздухе пробежала легкая дрожь, она стала быстро нарастать, превратилась в громкое биение; стремительный воздушный поток заставил меня отпрянуть от края откоса, как если бы он мог увлечь меня в пропасть. Ложбина заполнилась клубами пара, извергаемого скорым поездом. Когда состав умчался вдаль и пар, доходивший до моих ног, рассеялся, я вновь посмотрел вниз и увидел, что сигнальщик сворачивает флажок, которым подавал знак при прохождении поезда.

Я повторил свой вопрос. Он помолчал еще с минуту, пристально меня рассматривая, потом указал свернутым флажком на какую-то точку в двух или трех сотнях ярдов от меня, наверху. Я крикнул ему: «Отлично!» – и направился в указанную сторону, внимательно глядя под ноги. Благодаря своей наблюдательности я сумел заметить слабо протоптанную тропинку, которая, петляя по склону, вела к железнодорожным путям.

Откос был весьма высокий и необычайно крутой. В этом месте дорогу проложили сквозь толщу какой-то пористой скользкой породы, и камень под ногами становился все более липким и влажным по мере того, как я спускался. Идти быстро здесь было невозможно, и у меня хватило времени, чтобы припомнить, с каким странным выражением неохоты, даже отвращения, этот человек указал мне дорогу.

Спустившись достаточно, чтобы вновь увидеть сигнальщика, я заметил, что он стоит между рельсами, по которым только что прошел поезд, в такой позе, будто с нетерпением поджидает меня. Левой рукой он держался за подбородок, упершись локтем в правую руку, лежавшую на груди. От него веяло таким напряжением, такой настороженностью, что я, недоумевая, остановился на очередном повороте.

Я продолжил спуск и наконец ступил на полотно дороги; теперь я мог видеть, что у сигнальщика землистый цвет лица, темная борода и густые, нависающие брови. Его пост располагался в таком пустынном и угрюмом месте, какого мне еще не приходилось видеть. По обеим сторонам – покрытые изморосью стены рваного камня, позволяющие видеть лишь полоску неба над головой; справа открывалась перспектива, напоминающая изогнутый коридор подземелья, а слева, совсем близко, тускло горели красные огни и открывался темный зев тоннеля, обрамленный массивной, грубо сложенной аркой унылого, отталкивающего вида. В этот каньон проникало так мало солнечного света, что от земли шел отвратительный запах гнили; вдобавок дорогу продувало таким холодным ветром, что меня сразу зазнобило, словно я вступил в потусторонние пределы.

Я подошел к сигнальщику вплотную, и лишь тогда он пошевелился. Не отводя от меня глаз, он отступил на шаг и поднял руку.

Это было весьма уединенное место службы, как я уже упоминал, и оно поразило мое воображение, когда я заметил его сверху. Можно было догадаться, что посетители здесь – редкость; оставалось надеяться, что гостям будут рады. Правда, я был всего лишь человеком, которого долгие годы держали в тисках житейские обстоятельства, который теперь, наконец-то освободившись, испытывал свежий интерес к жизни, к новейшим достижениям ее. Все это я попытался объяснить сигнальщику; однако я отнюдь не уверен, что подобрал верные слова: мало того, что мне вообще трудно первому заводить разговор, этот человек еще и пугал меня чем-то.

Он с безграничным изумлением уставился на красный огонек семафора рядом с входом в туннель и рассматривал его долго, словно там чего-то недоставало, а уж потом взглянул на меня. Я спросил, входит ли в его обязанности присматривать за семафором.

– Разве вы не знаете? Конечно, входит, – ответил он тихо.

Его остановившийся взгляд и мрачное лицо навели меня на жуткую мысль, что передо мной – не реальный, живой человек, а дух. С тех пор я не раз задумывался, все ли у него было в порядке с головой.

Теперь уже я отступил на шаг. Но при этом успел заметить, что во взгляде сигнальщика мелькнул страх: это он меня боялся! Жуткие предположения мои тут же развеялись.

– Вы так смотрите на меня, – сказал я с вымученной улыбкой, – будто я вас чем-то напугал.

– Я усомнился, – ответил он. – Мне показалось, что я вас уже где-то видел.

– Где же?

Он указал на красный огонек, который так его только что привлек.

– Там? – удивился я.

Сверля меня настороженным взглядом, он ответил почти беззвучно:

– Да…

– Послушайте, приятель, да что мне там было делать? Поверьте, я там никогда не бывал, можете быть в этом твердо уверены!

– Да, наверное, могу, – откликнулся он. – Да, я уверен, что так оно и есть.

Его поведение изменилось, он успокоился, и я тоже. Я стал расспрашивать его, и он отвечал охотно, причем речь его отличалась правильностью и точностью выражений.

Много ли у него работы? Да, много, точнее, работа важная, ответственная, но в первую очередь от него требуют аккуратности и внимания, а вот руками работать почти не приходится. Сигналить поездам, следить за исправностью семафоров, вовремя переводить стрелку – вот и все, собственно говоря, что он обязан делать. Мне казалось, что необходимость подолгу оставаться в одиночестве должна его сильно тяготить, но он сказал только, что так уж сложилась жизнь и он сумел к ней привыкнуть. На досуге он занимался изучением иностранного языка, если это можно назвать «изучением» – сугубо зрительное, письменное ознакомление. О произношении он имел лишь самые зачаточные представления, выработанные самостоятельно. Он занимался также дробями, простыми и десятичными, слегка прикоснулся даже к алгебре; но с цифрами всегда плохо ладил, что в детстве, что потом.

– Скажите, по условиям службы вы обязаны всегда находиться в этом сыром ущелье? Неужели вы никогда не бываете на солнце, вне этих каменных стен?

– Почему же «никогда»? Бываю, смотря по времени и обстоятельствам. При некоторых условиях нагрузка на линии бывает меньше, зависит также и от времени суток.

Он рассказал, что в хорошую погоду все-таки выбирается порой из своих вечных сумерек ближе к солнышку, но, будучи обязанным постоянно прислушиваться к звонкам, во время таких прогулок вынужден удваивать внимание, а потому получает гораздо меньше удовольствия, чем я мог бы предположить.

Сигнальщик пригласил меня в свою сторожку. Там были камин и стол, где лежал регистрационный журнал, куда он должен был заносить разные служебные сведения, и стоял телеграфный аппарат с циферблатом, стрелками и электрическим звонком, о котором он упоминал[28]28
  Первый электромагнитный телеграф создал российский ученый Павел Шиллинг в 1832 году. Доподлинно известно, что аппарат Шиллинга послужил прототипом для электрического телеграфа англичан Кука и Уинстона, коммерческая эксплуатация которого впервые была начата в Лондоне в 1837 году. В конструкцию аппарата входили диски (циферблаты) со стрелками, перемещение которых по диску позволяло прочесть сообщение. С подобным устройством, видимо, и работал герой рассказа.


[Закрыть]. Надеясь, что сигнальщик простит мою дерзость, я не удержался и сказал, что, судя по всему, он получил хорошее образование и, быть может («Извините, если я вас обидел!»), слишком хорошее для подобной должности.

– Случаи таких несоответствий, – ответил он, – вовсе не редкость в тех местах, где трудятся большие массы людей. Мне рассказывали, что так бывает на фабриках, в рядах полиции и даже в армии – последнем пристанище отчаявшихся. Примерно так же обстоит дело и среди персонала железной дороги. Когда-то, в молодости, я изучал естествознание (сидя в той сторожке, я с трудом мог в это поверить, да и он сам, казалось, не верил), посещал лекции. Но поддался страстям, пошел по дурной дорожке, упустил все благоприятные возможности, опустился – да так и не сумел подняться вновь. Я не жалуюсь на невезение. Как я сам себе постелил, так и спать приходится. Поздно уже что-то исправлять.

Все, что я кратко изложил здесь, он говорил спокойно, только его тяжелый взгляд то и дело метался от меня к семафору и обратно. Время от времени, особенно вспоминая о своей молодости, он вставлял обращение «сэр», как бы предлагая мне осознать, что он не претендует ни на какое иное положение, кроме нынешнего. Несколько раз его речь прерывалась звяканьем звоночка, и ему приходилось принимать сообщения и отправлять ответы. Один раз ему понадобилось выйти наружу и постоять с развернутым флажком, пока проходил поезд; он также передал машинисту на словах какое-то техническое распоряжение. Я заметил, что при исполнении своего долга он чрезвычайно точен и бдителен: как только требовалось что-то сделать, он прерывал свой рассказ на полуслове и не возобновлял разговор, пока все не исполнит.

Одним словом, мне следовало бы охарактеризовать этого человека как самого подходящего, надежного исполнителя должности сигнальщика, если бы не одно обстоятельство: беседуя со мной, он дважды умолкал, бледнел, оборачивался к телеграфному аппарату, хотя звонок НЕ включался, потом распахивал дверь (которую держал закрытой, чтобы не впустить в комнату нездоровую сырость) и приглядывался к красным огням возле выхода из туннеля. В обоих случаях он возвращался к камину с тем невыразимо странным видом, который вызвал у меня смутное беспокойство, еще когда нас разделяло немалое расстояние.

Наконец я поднялся, собираясь уходить, и напоследок сказал:

– Все услышанное заставляет меня думать, что сегодня я встретил человека, довольного жизнью.

(Мне очень неловко, но должен признаться, что я сказал это, чтобы направить разговор в нужное мне русло.)

– Долгое время так и было, – ответил он, понизив голос, как и в начале нашего знакомства. – Но я беспокоюсь, сэр, право, беспокоюсь.

Он явно пожалел о том, что эти слова вырвались у него. Однако они прозвучали, и я тут же отозвался на них:

– В чем же дело? Что вас беспокоит?