Текст книги "Послание из тьмы"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Джек Лондон,Стефан Цвейг,Герберт Джордж Уэллс,Чарльз Диккенс,Марк Твен,Гилберт Кийт Честертон,Брэм Стокер,Клапка Джером Джером,Мэри Шелли,Эдвард Фредерик Бенсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

Только сейчас он наконец разглядел незнакомку по-настоящему. Она продавала цветы, но в ее облике не было ничего напоказ, на продажу, как у большинства торгующих, и шейная косынка именно прикрывала вырез корсажа, а не намекала прозрачно на укромные прелести. Худощавая, с тонкими, суховатыми чертами лица, она очевидно была старше Эдварда – но лет на пять или на все пятнадцать?

Женщина выпалила все заградительные слова, какие нашлись; теперь Эдвард должен был решить, чем завершится этот день для них обоих.

– Вы уж не обессудьте, – мягко сказал он, – но я пока без вас не обойдусь. Не найду сам выхода…

Вряд ли цветочница поверила ему, но спорить не стала, рассмеялась, взяла юношу за руку и повела по тропинке к мостику. Изрытая следами колес и подошв песчаная дорога и впрямь лежала на другом берегу, полностью скрытая от Выездки кудрявой акацией и нагроможденными как попало камнями.

– Любопытно, – заметил Эдвард, – кто это завез сюда эти тяжелые блоки? Неужели собираются совсем отгородить Выездку?

– Никто их не завозил. Они очень давно тут лежат. Сверху попадали…

Последние слова она произнесла с такой сложной интонацией, что Эдварду отчего-то стало страшновато. Крутой склон, ограждавший дорогу слева, не был ничем примечателен. Наверное, это чувства спутницы так откликнулись в его душе.

– А что там?

– Подъем осилите? Тогда идем – покажу…

– Конечно, осилю. Вы же меня накормили волшебной едой!

Изначально башни были построены из белого камня – с веками он пожелтел, но от этого стройные стены только стали на вид теплее. Когда-то их было три – круглая, квадратная и шестиугольная, теперь две стояли, сохранив высоту до третьего этажа, остальное угадывалось по нижним венцам кладки.

– Прежде больше было. Часть здешних домов из этого камня сложена. Разобрали…

Эдвард с трудом оторвался от потрясенного созерцания.

– Удивительно, что дочиста не снесли. Хозяев нет, можно и поживиться!

– А-а, вы знаете о них?

– Я выучил их язык и много читал.

Как вспыхнули ее глаза! Безумный день… Даже эту невежественную работницу будоражит и манит тень Древних!

– Значит, не ошиблась я…

Они присели на совершенно целый, с закругленными углами порог. Разгоряченный подъемом, юный Кингстон расстегнул камзол, его спутница развязала косынку. Отсюда было видно и Выездку, и город по другую сторону длинного холма – а с вершины башен, наверное, и море тоже. Снизу долетали гул и гомон столицы, но замешанная на них тишина взгорья становилась еще гуще.

– Мне бабушка рассказывала, – вполголоса заговорила женщина, – полез один стену разламывать, да обрушил кусок, и пришибло его насмерть. Кусок непростой был, голова резная, такие здесь балки потолочные поддерживают.

– Получается, что создателям замка такое поведение людей не по нраву, и они на это таким образом намекнули?

Солнце грело лишь слегка ласковее, чем летом; ветер, может, и предвещал перемену погоды, но пока только заставлял шелестеть подсохшую листву, а здесь, на гребне, тонко свистел, причесывая золотистые травы, проскальзывая сквозь проемы башен. Ветер попробовал причесать и Эдварда, но тот откинулся к стене и не дал растрепать вьющиеся пряди. Подумав, он снял камзол и развязал ворот рубашки.

– Жарко? – улыбнулась женщина и распустила шнурки корсажа. – А я все в толк не возьму, как господа в такой плотной одежде круглое лето ходят?

– Это дело привычки и приличия. Вы мне другое скажите… – Эдвард коснулся ее плеча, прося об откровенности. – Ведь вы явно замечали меня раньше, верно? Почему я вам не примелькался, как другие? Перед вами десятки мужчин проходят, куда более привлекательных, чем я, а вы…

– Старому золоту не обязательно блестеть, – тихо ответила она пословицей и накрыла своей загрубевшей ладонью его вздрогнувшие пальцы.

Эдвард бережно высвободился, поднялся с порога и вошел в башню. Из обрамленных резьбой оконных проемов веерами падали солнечные лучи. Занесенные ветром листья прошлой осени и многих осеней до нее рыхлыми подушками украшали углы. Сквозь щели в идеально пригнанных пятиугольных плитах пола не пробивалась ни единая травинка.

– Там на диво чисто, – сказал он, вернувшись к порогу, задумчиво поглядел на нее и вдруг выпалил: – Если ты постелешь на пол свои юбки, нам будет удобно!

У нее было самое обыкновенное тело, без чрезмерных выпуклостей. Но ни одной из знакомых столичных дам, со всеми их ухищрениями, не удавалось довести Эдварда до такой вспышки желания, граничащей с безумием. Яд реальности, мед волшебства, отчаянная дерзость и счастливая свобода, грубость и нежность – все в едином всплеске…

Когда настало блаженное изнеможение, Эдвард удивился, что еще не настала ночь: солнце лишь переместилось от одного окна к другому.

– Устал? – прошептала цветочница.

– Немножко, – легко признался он, хотя сил не было даже повернуть к ней голову. – Но пить очень хочется…

– Этому помочь нетрудно, – встрепенулась она. – Вода есть неподалеку, я мигом принесу!

Торопливо накинув рубашку, цветочница вышла; ее босые ноги еще не коснулись порога, а Эдвард уже спал, по-детски свернувшись клубочком, на ее смятых юбках.

Проснулся он, ощутив ласковый зов возвратившейся женщины. Приподнялся на локте, изумленно помахал ресницами.

– Где я?

– Во сне, – усмехнулась она и подала ему медный ковшик с водой. – Выпей – и проснешься!

– А ты будешь?

– Уж нахлебалась, – весело сообщила она, похлопав себя по животу. – Пей, это все тебе!

Он напился, держа ковшик обеими руками; остаток со дна вылил на ладонь и протер лицо. Вода была студеная, и Эдвард не мог больше сомневаться, что наяву лежит голышом в древней башне, а совершенно незнакомая женщина шутит с ним, как со старым другом или братом.

– Очень странно это все, – вздохнул он, поставив ковшик на плиты, уложенные некогда мастерами древней крови. – Почему я знаю, что ты хочешь поцеловать меня в губы, пока они влажные?

– Открылось у тебя глубинное зрение. Отчего, не следует мне знать, но не сомневаюсь – встряхнуло твою душу что-то горестное.

– А ты…

– А я тебя, зеленоглазый, в первый же день приметила, как ты появился.

Предупреждая новые вопросы, она подхватила брошенную на пол охапку одежды и положила Эдварду на колени. Он оделся, позволив ей только застегнуть мелкие пуговки камзола. Она занялась этим делом очень серьезно. От ее растрепанных волос пахло осенью, как от разлетевшихся по всей башне листьев.

– Значит, ты полагаешь, что второй встречи не будет, – сказал он, легонько проводя пальцами по ее макушке.

– Второго раза не нужно ни тебе, ни мне. – Она посмотрела на Эдварда, продолжая соединять тугие петельки и серебряные филигранные шарики.

– Но мы оба не можем исчезнуть с Выездки и будем видеться…

– Улыбаться друг другу будем издали, помнить – и довольно с нас этого.

Пуговки исчерпались; пока Эдвард разглаживал воротник и манжеты, цветочница надела юбки, корсаж, спрятала волосы под чепчик. Невысказанные тайны запутались в складках, скрылись под слоями полотна, сукна и шелка.

Эдвард не удивился бы, увидев, что горы воздвиглись или море затопило столицу. Снаружи, однако, декорации не изменились, только по небу теперь неслись пушистые перья.

– Не хочется идти обратно тем же путем… Должен быть отсюда прямой спуск в город, так?

– Скорее кривой, но есть, – улыбнулась цветочница, уловив возможность оттянуть неизбежное расставание. – Как раз мне нужно ковшик на место вернуть… Пойдем покажу!

Если когда-то и вела от крепости к колодцу мощеная дорожка, ныне ее представляли лишь несколько каменных ступеней, почти затянутых дерном. Колодец же надежно укрывали обрызганные алыми каплями ягод кусты шиповника. В темной глубине сверкало отраженное солнце. Цветочница прицепила ковшик к торчащей из камня витой колонке, и Эдвард понял, что раньше колонок было две, на них опирался ажурный навес всех цветов радуги, и каждый, кто приходил за водой, любовался колдовской игрой переливчатых бликов.

Женщина встревоженно следила за ним.

– Что с тобой?

– Здесь находили цветные стекла?

– Да, – с явным недоумением ответила она. – Красивые такие, голубые, вишневые, золотистые, даже фиолетовые. И порезаться ими нельзя. У нас их ценят очень, ниткой оплетают и носят на счастье. А ты как узнал?

– Увидел… Глубинное зрение, так ты это назвала? А ведь оно и у тебя есть, я же чувствую!

– Есть… Да только смотреть боязно.

Она держалась теперь подчеркнуто поодаль, но все-таки рискнула еще раз приблизиться и взять его за руки.

– Скажи, честно скажи, когда ты золото давал, думал, что меня покупаешь?

– Золото? – нахмурился Эдвард, припоминая. – А-а, эта монета! Нет, не думал. Ясно ведь было, что тебя это оттолкнет, а я порадовать хотел…

– Вот, – с тихим торжеством сказала она, – в твою душу можно без опаски заглядывать. А таких немного. Иди же, милый, пора. Когда станет трудно, этот день, и ветер, и башня тебе помогут.

Она потянулась, встав на цыпочки, поцеловала Эдварда в лоб, отпрянула и быстро, не оглядываясь, пошла прочь.

Так она и не рассказала грустному лорду о пьянице муже, который давно исчез неведомо куда, о тоскливых вечерах за штопкой детских чулок и о небритом соседе с его тупыми ухаживаниями. А Эдвард промолчал об умирающей матери, о глухоте отца, об утреннем жестоком падении. Но у обоих осталось впечатление, что они поведали свои истории во всех подробностях.

Нисходя к трезвой обыденности, Эдвард чувствовал себя первопроходцем новых земель. На середине спуска, войдя в рощицу гледичий с длинными висячими стручками, он под покровом крапивы и разнообразных отбросов заметил отесанные плиты, такие же, как в башне, хотя судить о размерах и форме здания по этим завалам не помогало даже пробудившееся видение. Еще ниже обнаружилась просторная ровная терраса, огороженная невысоким парапетом. Под сетью темного плюща, под ковром серебристого лишайника Эдвард нащупал изгибы резного орнамента. Перегнувшись через парапет, он увидел подпорную стенку, почти вертикально уходящую вниз; она отлично держала сыпучий обрыв, подчиняясь воле ушедших строителей. Внизу тянулась улица; тесный ряд домов, тоже немолодых, скрывал тайну времени, сохранившуюся на холмах.

– Я еще приду, подружимся, – сказал Эдвард, погладив шероховатый каменный бок. – Сейчас мне домой пора. Извиняться…

На обратном пути Эдвард не причинил согражданам жертв и разрушений уже сознательно – он смотрел по сторонам с тщательностью путешественника, запоминающего новую дорогу. Дойдя до родного дома, помедлил немного, собираясь с духом. Привратника на крыльце не было – нехороший признак: «хозяева не принимают»…

Почти бегом Эдвард пересек улицу и дернул дверь, на мгновение испугавшись, что будет заперто. Но он без труда проник в вестибюль – и попал под тревожные, ждущие взгляды старика-привратника Ворти и Эктора.

– А! – вскочив с молодой живостью, воскликнул Ворти. – Сэр Эдвард! Вы вернулись! Я же говорил: как мог бы наш лорд не прийти, ежели его тут так ждет матушка!

Эктор тоже встал; что-то упало с его колен, звякнув на плитах пола. Начатое вязанье! В доме все, кому не лень, потешались над редким для мужчины увлечением, и парень забывал прятаться, только если на душе у него была невыносимая тяжесть. У Эдварда стиснуло горло. «Что же вы не признаетесь, что и сами ждали, тревожились? Кто выдумал, будто слугам не положено иметь человеческие чувства?» Он охотно расцеловал бы обоих, но знал, что своим порывом лишь смутит их и поставит в неловкое положение. Потому Эдвард просто поднял упавшее рукоделье, вложил в ладони Эктора и улыбнулся:

– Я ходил прогуляться, вот и все! Отец дома?

– Дома, дома, – хором откликнулись оба, просияв, а Эктор добавил многозначительно:

– В малой гостиной. Книгу древнюю читают…

Эдвард поежился: за «древнюю книгу», то есть «Записки» прадеда, лорда Эрмина Ледяное Сердце, сэр Эдгар брался в наихудшие моменты жизни. Отступать, однако, было некуда.

Сэр Эдгар читал, но не смог бы пересказать прочитанное. Его сил едва хватало на то, чтобы сохранять видимость спокойствия, не начать метаться из угла в угол. И все же, как только напряженный слух его уловил голоса внизу, а потом – легкие, быстрые шаги, с непоследовательностью, характерной для измаявшегося родителя, он испытал сперва огромное облегчение, а затем – глубокое негодование.

Эдвард вошел и остановился у двери. Граф окинул его ледяным взглядом, убедился, что драгоценный сын несомненно жив и по всем признакам здоров, и произнес язвительно:

– Что я вижу? Кавалер Кингстон уже справился со всеми делами – так рано?

Эдвард проглотил едкую реплику и ответил ровным тоном:

– У меня не было никаких дел. Мне нужно было подумать…

– Дома это невозможно? – прищурился сэр Эдгар.

– Дома меня нет, – с горечью возразил Эдвард. – Есть обязанности, отношения, ряд привычек, а я-то где?

Мальчик был бледен, мальчик страдал, и больше всего графу Клиффорду хотелось обнять его и погладить по голове, но он сдержался и продолжил по-прежнему сухо:

– Именно это и составило предмет ваших столь длительных размышлений?

– Не только, – уже почти спокойно добавил Эдвард и позволил себе приблизиться на три шага. – Я пришел, чтобы сказать, что вы совершенно правы!

Удивление сэра Эдгара проявилось лишь в движении бровей. С дипломатической осторожностью он попытался уточнить:

– Прав я бываю довольно часто. Рад, что вы это наконец признали. Но нельзя ли подробнее?

Эдвард одолел последние шаги до родительского кресла и опустился на пол у ног сэра Эдгара.

– Вы правы: я никчемный, себялюбивый болван! («Разве я такое говорил?» – чуть не вырвалось у смущенного отца.) Любить не умею! Хочу думать, что люблю маму, люблю вас – а на поверку просто ценю возможность пользоваться вашей помощью… Ловушка! Выбраться не могу…

Отчаяние снова захватило его. Кавалер Кингстон совсем по-детски уткнулся носом в колени отца, и тот не выдержал – погладил наконец мягкую рыжую гривку своего единственного дитяти.

– Ты от природы вдумчив, и это хорошо. Тем не менее ты еще слишком юн, и сложные взаимосвязи чувств кажутся тебе прямолинейными. Любовь к родителям – это и есть благодарность за тепло, заботу, защиту. Родительская любовь к детям имеет иную основу, супружеская – тоже… Если бы ты лучше осознавал эти вещи, то не ушел бы, как сегодня, – без оглядки, без мысли о том, что осталось за твоей спиной…

– Вот я же и говорю: сущий болван! – покаянно воскликнул Эдвард. – Но… Потом я же немножко опомнился! Цветы прислал нарочно, чтобы вы не беспокоились. Разве вы…

– Леди Адель действительно восприняла это как добрый знак. А по-моему, это лишь полудетская фантазия, – сэр Эдгар не сумел удержаться и добавил: – вроде игр с исцелением.

Эдвард вскочил так резко, что листы лежавшей рядом книги шевельнулись, будто тронутые невидимой рукой.

– Фантазия? О нет, отец! Раньше я мог только верить, теперь знаю: всё правда! Вы читаете записки лорда Эрмина, вы знали его – и не верите! Где же логика? Ведь он подробно пишет о скрытых, дремлющих способностях души! Пишет ученый, а не сказочник, пишет о достоверных фактах!

Сэр Эдгар чуть было не вспылил, но успел прикусить язык и перешел на бесстрастный тон научной беседы:

– Мой дед занимался наукой, не спорю. Но это было около ста лет назад! Картина мира ныне строится иначе, и…

– …и в нее отлично можно вписать нашу фамильную страничку, – улыбнулся Эдвард. – Эта сила есть и у вас, не может не быть! Мы могли бы попробовать вместе…

– Боюсь, сын, что у меня ничего не выйдет, – хмуро возразил сэр Эдгар. – У этой силы имеется какая-то другая, темная сторона. Я ощущал ее в ранней юности, да. И мой отец строго-настрого запретил мне дальнейшие эксперименты. Потребности в чем-то подобном я до сих пор и не испытывал…

– У вас просто не было в том необходимости! Вы и так справлялись со всеми своими трудностями. Такого, как сейчас, еще не случалось!

«Толковый вырос правнук, – явственно расслышал сэр Эдгар у себя за плечом. – А ты… Хватит осторожничать! Любишь ты свою Адель или нет?»

Граф потер лоб, отгоняя наваждение. Давно уже ему не было так стыдно.

– Ступай к леди Адель, – устало сказал он. – Она ждет. Ей и в самом деле от твоих стараний становится легче. И… делай, что хочешь.

– Я верно понимаю? – не веря своим ушам, переспросил Эдвард. – Вы разрешаете мне…

Сэр Эдгар только рукой махнул. Эдвард просиял, низко поклонился лучшему из возможных отцов и направился к двери.

– Постой! – нагнал его запоздалый родительский вопрос. – Скажи мне все-таки, где ты пропадал так долго?

– Гулял по холмам и осматривал памятники старины, – абсолютно честно ответил Эдвард и поспешил выскочить в коридор, пока отец не спросил еще о чем-нибудь.

Гарри и море

– А вот я тебя угощу сейчас… Попробуй-ка нашего золотого яблочка!

Джимми Фландерс улыбнулся в бороду и поднял вытянутую руку. Дерево, под которым они сидели в тени, склонило ветку, и круглый плод цвета солнца на закате лег в его ладонь – широкую, но уже не такую заскорузлую, как прежде.

Гарри надкусил пупырчатую кожицу и начал очищать апельсин. «Есть ничего не смей на Островах, ибо останешься в их сетях» – вспомнилось ему. Велика беда! Там терять нечего… почти нечего. А здесь – друзья, живые и здоровые, мирные леса и…

Он зарыл очистки в песок – не хотелось пятнать чистейший берег, – разделил плод на дольки и четвертушку подал Джимми. Тот усмехнулся:

– Тут мне дань нести не нужно. Ешь, чудак, у вас там такого вкусного не найдешь, а здесь всего полно…

Гарри медленно, с удовольствием вкусил райского плода. Сочно, сладко, но в целом вполне обыкновенно.

– А где ты живешь? Где все вы живете?

– Каждый где хочет. Я себе домик на холме поставил – оттуда море видно. Мне так привычнее.

– Ты тоскуешь… по той стороне?

Джимми покачал головой.

– О чем тосковать-то? О решетках, о петле?

Оба посмотрели на море. В полумиле от берега шелковые волны вспарывала остроносая белая лодка под парусом.

– Здесь можно покидать берег? – удивился Гарри.

– Почему бы и нет? Островов много, и все разные. Кто любопытствует, кто в гости, кто по делу – вот и плавают.

«Какие дела тут могут быть?» – подумал Гарри, но промолчал. Ему, как и в прежние дни, не хотелось выставляться перед Джимми дураком. Фландерс сказал, насмешливо потрепав его по макушке:

– Дел тут столько, сколько душа попросит. Денег нет, а дела есть… А ты, я смотрю, невесел. Сюда перебраться не хочешь? Я слыхал, это можно… просто пожелать и остаться. Раз уж ты тут – попробуешь?

Гарри подошел к кромке прибоя, опустился на колени и погрузил в воду пальцы, липкие от апельсинового сока, спугнув стайку золотистых мальков. Ласковая вода была холодной и пахла солью, как и надлежит честной морской волне.

– Не могу, – сказал он, поднявшись и отряхнув песчинки, прилипшие к штанам. – Я не могу оставить мать одну.

– Раньше мог, теперь не можешь? – усмехнулся Фландерс. – Повзрослел парнишка…

Пришел рассвет и разбудил ветер; шелковые, искусно задрапированные занавески по бокам огромного окна ответили на ласку ветра тихим шелестом. Этого хватило, чтобы человек, спящий на широкой кровати, проснулся. Но он не спешил открывать глаза. Большинству людей это нужно, чтобы видеть. Ему, наоборот, требовалось жмуриться покрепче, удерживая под сомкнутыми веками яркую, четкую картину. Сон? Сон, составленный из обрывков, сохранившихся в памяти? Э, нет, это объяснение никуда не годится. Ветер пел, волны шумели, вкус плода был ярок, на берегу было жарко, в тени деревьев – прохладно. А сам он… В первую минуту, когда обнимались, – да, он не доставал макушкой до плеча Джимми, как двенадцать лет назад. И эти отрепья, смело похищенные у садового чучела…

«Это он был моим видением или наоборот? Могут ли видения быть настолько реальными?»

Реальность подлинная и несомненная напомнила о себе деликатным стуком в дверь.

– Сэр Генри, уже половина восьмого! Вы велели разбудить… Принести вам чашечку кофе?

– Я не сплю. Несите!

Он сел, все еще не открывая глаз, спустил ноги на пол. От резкого движения заныло в висках. Посидел, пока прошло, вслушиваясь в шепот ветра, увивающегося вокруг занавесок. В шепоте пряталась угроза… а может, нетерпение? «Все может быть», – одними губами выговорил он, ставя точку под сегодняшним сном, поднялся наконец и взял направление на ванную – лучшее место для возвращения к действительности.

Когда госпожа Томсон доставила поднос, благоухающий корицей и тмином, граф Клиффорд, уже в полной форме – свежеумытый, причесанный, в домашней легкой рубашке и брюках, – сидел на любимом диване под окном, привольно откинувшись на мягкую спинку.

– Вот ваш кофе, сэр.

Шорох – экономка придвигает столик. Легкий стук – опускает поднос. Рука уверенно тянется к чашке: ее всегда ставят в левый уголок.

– Булочки с маслом внутри, сэр. Желаете чего-нибудь еще?

– Позже. Я жду сегодня мисс Шанцер. Как только она явится, известите меня и велите подать завтрак в кабинет.

– Хорошо, сэр.

У двери экономка оглядывается. Хозяин дома, закинув ногу на ногу, смакует утренний напиток. Но глаза его закрыты, и угловатая фигура на золотистом бархате обивки кажется вырезанной из черной бумаги.

От поселковой школы до виллы Орвелл, если идти прямо по холмам, две с небольшим мили. Мод любила эту дорогу между небом и землей, морем и горами, и всякий раз замирала на гребне последнего холма, любуясь полукругом бухты, густой зеленью парка, опоясанного ажурной лентой ограды. Серая башенка и голубоватые крыши усадьбы сверху напоминали россыпь островков среди лиственных волн.

«С чем будут пирожки? Грибы? Черника? – Веселые мысли мелькали в такт быстрым шагам вниз по тропинке. – Конец месяца, свежие журналы пришли, будем читать…»

О человеке, которому Мод шла помогать, она очень старалась не думать.

Госпожа Томсон была умелая соблазнительница. Пирожки с ветчиной, с яйцами и шпинатом. Малина, желтая и красная, с густыми сливками. Большие чашки чая с мятой и липовым листом. Против этого не могли устоять ни принципы юной бунтарки, ни привычная воздержанность Кингстона. И браться сразу за работу после такого пиршества обоим не хотелось.

– Вы шли сюда пешком, верно? – Граф лениво растянулся в кресле и говорил, прикрыв глаза рукой. – На море смотрели? Как вам погода?

– Погода хорошая. – Мод убрала допитую им чашку с подлокотника и вернула на поднос, слегка удивившись такому выбору темы. – На море слабая рябь, блестит, как чешуя. Вдали едва заметная дымка. Ветер слабый. А что?..

– Да так… Любопытствую. Давайте трудиться. – Он похлопал по столику рядом с креслом. – Тащите сюда все, что скопилось на секретере!

Письма, квитанции, отчет управляющего; она читала вслух, он решал, что отвечать, и диктовал. Потом ставил подпись, неизменно четкую и изящную. Только вручив всю приготовленную корреспонденцию кучеру Джону, чтобы отвез на почту, Гарри поддался наконец долго копившемуся желанию и, подойдя к окну, распахнул створки.

– Вы отлично помогаете мне, Мод. Но что, если я попрошу вашего содействия в некоем личном деле, а точнее – в развлечении?

– Некоторые виды развлечений я нахожу неприемлемыми, – уклончиво отозвалась девушка. – Что вы имеете в виду?

– Это вполне пристойно – на мой взгляд, – усмехнулся Гарри. – С самого утра меня не оставляет желание сходить к морю и искупаться. Я мог бы обойтись услугами своих людей, но… почему-то без вас идти не хочу.

У Мод уже вертелась на языке едкая реплика, но небрежно-насмешливый тон графа прозвучал настолько не в лад с дрогнувшими уголками губ, с излишне резким поворотом головы, что плохо задавленные угрызения совести тотчас ее и угрызли.

– Я никуда не тороплюсь. Но… нам, наверное, следует что-то взять с собой, полотенце хотя бы?

– Найдите горничную, она вам все выдаст. Я подожду на крыльце.

Когда Мод вышла, нагруженная двумя мягчайшими полотенцами, зонтиком от солнца и корзинкой яблок, Гарри стоял, заложив руки за спину и вскинув голову, словно всматриваясь в полет парящих в вышине птиц.

Они шли по аллее, шли вместе, но порознь. Ветер утих, тени листвы одевали кружевом расставленные по цветникам фигурки языческих божеств и смешных, но страшноватых уродцев. Гарри шагал медленно, будто в глубокой задумчивости, но все же уверенно; он не напрягал плечи, не вскидывал голову – Мод даже не верилось, что он не видит.

– Вижу, – вдруг сказал он. – Вижу все, что успело отпечататься в памяти. А уж свою-то усадьбу я помню досконально. Мне бы только знать, с какой точки начинается движение, и тело само поймет, куда ступать и где поворачивать.

– Это удивительно… – пробормотала Мод. – Никогда не слыхала о чем-то подобном!

– Мы мало знаем о мире и о себе. Но пара обыкновенных глаз гораздо удобнее в пользовании, чем это мудреное древнее чутье. Бывает лучше не замечать… некоторых подробностей.

Мод не решилась уточнить, что он подразумевает.

Парк казался бесконечным, но через четверть часа они вышли на береговую террасу, спугнув чаек со старого якоря, рыжего от ржавчины, и каменных скамей.

– Они сели на воду? – Гарри подошел к балюстраде, присел на нее боком и подставил лицо солнцу.

– Нет, кружат над нами и явно недовольны. А что?

– «И пока не сядет в воду, штормовую жди погоду», – процитировал Гарри.

– Это откуда? – удивилась Мод.

– Из судового журнала… в общем, из дневника Орвелла, который прежде жил здесь. На чердаке нашел, когда знакомился с домом. У него там целая подборка таких примет. И других интересных записей много.

– Наследникам не пригодилось?

– У адмирала не было наследников. Сын погиб в море. Вдова продала дом дальним родственникам, а те перепродали мне.

– Грустно…

– В грустных историях мы и сами знаем толк, верно? Это не помешает нам принять морскую ванну!

– Нам? – нахмурилась она.

– А как же иначе? – лукаво усмехнулся он. – Море – коварная стихия, слепому с ней в одиночку не совладать. Вам Лиззи сколько полотенец дала?

– Два…

– Значит, она не усомнилась, что вы искупаетесь тоже. А уж если сия добродетельная особа не сочла это намерение неприличным… Что вас смущает? Ничей нескромный взгляд сюда не проникнет, а я не в счет.

– Но вы…

– Я разденусь, разумеется. Если вас это утешит, могу оставить нижние штаны, хотя они мало что скроют, когда намокнут.

– Сэр Генри!

– Ну вот, теперь вы негодуете, – вздохнул он будто бы сокрушенно. – Но я же просто обязан в качестве балованного аристократа и патентованного развратника говорить всякие гадости!

– Да, вы и то и это! – вспыхнула Мод. – И это не эмоциональная оценка, а констатация факта!

– Ох, сударыня, пожалуйста, не бейте меня такими высокоучеными словами! «И-то-и-это» всего лишь хочет поплескаться в соленой воде…

Мод опомнилась и умолкла. Ветер напомнил о себе: шевельнул волосы Гарри, заставил трепетать и дикие травы под террасой, и культурные цветы в мраморных вазах. Кингстон не спеша расстегнул воротник… манжеты… Принципиальная душа Мод дрогнула.

«Этот человек хотел на мне жениться. Человек, для которого я должна быть букашкой, едва различимой в увеличительное стекло, предлагал мне себя со всем имуществом. Потом свел все к шутке. Он и сейчас шутит, дразнит?»

Нет, он не шутил. Стащив рубашку через голову, он неуловимо быстро перебросил ноги за балюстраду и спрыгнул на песок.

– Гарри!

В ужасе – не уберегла доверенный объект! – она глянула вниз. Несносный граф уже ухитрился выпрямиться и стоял, держась рукою за стену.

– Что вы творите, сумасшедший?!

– Капризничаю, что же еще? – спокойно ответил он, не оборачиваясь, и шагнул в сторону воды. Впереди из песка торчал камень, острый, как плавник большой рыбы.

Мод опрометью ринулась к нему по скругленным ступеням и успела предотвратить падение и травму в последний момент. Но для этого ей пришлось безумного аристократа крепко обнять. И ему, чтобы удержаться на ногах, – ухватиться за нее.

– Ого! – улыбнулся Гарри. – Вот это страсть! Отчего вдруг такая перемена?

– Камень… – отчаянно краснея, пробормотала она. – Вы… могли упасть…

– Спасибо камню, которого прежде тут не было! Благодаря ему моя мечта, кажется, осуществится?

– Подождите, – еле слышно сказала Мод. – Я за полотенцами схожу…

Кучка одежды осталась под стеной. Они вошли в воду, держась за руки. От первого прикосновения дразняще прохладной волны Мод унесло в какой-то иной мир, где все можно, все правильно и свято, но не бывает слов, чтобы потом рассказать об этом. Когда вода дошла до колен, она смело поглядела на Гарри.

– Куда вы меня тащите? Я плавать не умею!

– Зато я умею. – Глаза его блеснули, поймав искорку солнца. – Держите меня, чтобы я не уплыл в дальние океаны, и используйте как якорь, чтобы поплавать!

– Все-то у вас предусмотрено! Надо же!

И они, крепко сцепив руки, предались восторгу стихии, и плескались, украшая мир фонтанами серебряных брызг, и плавали, и кружились, а над их головами визжали от зависти чайки. Волны стали сильнее, но Мод казалось, что это они сами их взбивают, пока Гарри не бросил вдруг отрывисто:

– Пора. Поворачиваем!

Руки ее он не отпускал. По теплому сухому песку они добежали до расстеленных полотенец и рухнули на них ничком.

Как только солнце подсушило Мод, она приподнялась на локте и посмотрела на Гарри.

Он лежал, уткнувшись носом в сложенные руки, и, кажется, дремал. Мод сглотнула вдруг подступившую слюну и поспешно отвернулась. До сброшенной одежды – рукой подать, но натягивать все это сейчас? Немыслимо…

Она посмотрела снова, думая, что он спит. Но Гарри уловил… Что? Шорох песка? Скрытые от него мысли?

– Вы все еще никуда не торопитесь? – не открывая глаз, спросил он.

– Мне пора домой, – как можно суше произнесла она. – Но вас, разумеется, я провожу.

Ее расчет на то, что он оскорбится, не оправдался.

– О Мод… – тихо смеясь, он лег на бок лицом к ней и мгновенно свернулся клубком. – Вы неподражаемы! Будь вы сейчас одеты по всей форме современной деловой женщины, ваша реплика прозвучала бы убедительно. Но сидя голышом между небосводом и землею, между лесом и морем…

Он протянул руку и коснулся ее бедра. Стряхнул прилипшие песчинки. Мод вздрогнула.

– Ну вот, нужны ли другие доказательства? – мягко сказал Гарри. – Вы напряжены, вы ждете… Зачем же притворяться, будто ваше тело, ваш голос дрожат от великого отвращения ко мне? Я вас не вижу, но не поверю! Что плохого, злого, унизительного в моем прикосновении? – Он провел кончиками пальцев по ее ноге от колена вверх. – Разве вам неприятно?

– Да, да, именно неприятно! – чуть не плача, парировала она. – Вы хотите поиграть, присвоить меня, отомстить за мой отказ. Но я не хочу никому принадлежать! Слышите – никому! У меня в жизни есть иные цели!

– Фантазия богатейшая, – одобрительно кивнул Гарри, – и с солидным литературным обоснованием. Однако все, чего я хочу, вы, прекрасная воительница за справедливость, сможете увидеть, как только я развернусь, – истину, нагую в буквальном смысле. Не менее, но и не более. Увы, вашим отказом жизнь моя не будет разбита. Я привык портить ее самостоятельно. Жаль хорошего дня, вот и все… Отведите меня домой, отправляйтесь к себе в школу, а я залягу спать в одиночестве. Но…