Текст книги "Послание из тьмы"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Джек Лондон,Стефан Цвейг,Герберт Джордж Уэллс,Чарльз Диккенс,Марк Твен,Гилберт Кийт Честертон,Брэм Стокер,Клапка Джером Джером,Мэри Шелли,Эдвард Фредерик Бенсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Брэм Стокер

Автор «Дракулы» оставался верен своему методу даже в произведениях детективного жанра, поэтому «Крысиные похороны», формально не нарушающие законы реализма (ну, почти), навевают прямо-таки мистический ужас. Дополнительный колорит создается тем обстоятельством, что тут Стокер как бы посылает нам рассказ из могилы – причем своей собственной: рукопись «Похорон» должна была войти в сборник, который он готовил в последние месяцы жизни… но так и не успел завершить. Его опубликовала уже вдова писателя Флоренс Брэм Стокер, добавив к подборке рассказов еще одну главу, исключенную из белового варианта «Дракулы», в результате чего сборник получил название «Дети Дракулы». Трудно сказать, одобрил бы такое соседство сам Брэм Стокер, – но судьба распорядилась за него.

Крысиные похороны

Если уезжать из Парижа по Орлеанской дороге, пересечь Enceinte и повернуть направо, вы попадете в дикую и далеко не приятную для взора местность. Справа и слева, позади и впереди, в любую сторону от вас будут возвышаться горы мусора и отходов, скопившиеся за долгие годы. Париж живет не только дневной, но и ночной жизнью, и всякий приезжий, поздней ночью возвращаясь в гостиницу на улице Риволи или Сент-Оноре либо выходя из нее рано утром, может, приближаясь к Монружу, догадаться – если не сделал этого еще раньше – о назначении тех массивных фургонов, напоминающих огромные котлы на колесах, что медленно ползут по улицам повсюду, где бы он ни проходил.

Каждый город обладает своими специфическими особенностями, вызванными его естественными надобностями: одним из наиболее примечательных атрибутов Парижа является племя тряпичников. Ранним утром – а парижская жизнь начинается именно в эти часы – почти на любой улице, напротив каждого двора или переулка, а также между домами, точно так же как в некоторых американских городах и даже отчасти в Нью-Йорке, можно увидеть большие деревянные ящики, куда прислуга или постояльцы выбрасывают накопившийся за день мусор. Вокруг них копошатся, переходя с одного пастбища на другое, изможденного вида оборванцы, мужчины и женщины, весь рабочий инвентарь которых составляют холщовые мешки или корзины, переброшенные через плечо, а также миниатюрные грабельки, которыми они разрывают для подробного осмотра содержимое мусорных ящиков. Все, представляющее ценность, они подцепляют этими грабельками и складывают в корзины, манипулируя своими инструментами с такой же легкостью, с какой китайцы управляются с палочками для еды.

Париж – весьма централизованный город, а централизация и систематизация – близкородственные понятия. В прежние времена, когда централизация только зарождалась, ее предвестницей была систематизация. Все одинаковые или схожие по назначению предметы собирались в одно целое, в некоем центральном пункте. Представьте себе бесчисленные tentaculae, что расходятся лучами во все стороны из центра, где возвышается огромная голова с мыслящим мозгом, зоркими глазами, смотрящими во все стороны, и чуткими ушами, улавливающими любой звук. И ненасытной пастью, проглатывающей все, что в нее попадает.

Другие города походят на различных птиц, зверей или рыб, с естественным аппетитом и нормальным пищеварением. И только Париж предстает нам в образе гигантского спрута. Продукт централизации ad absurdum, ни в чем ином не проявляющий столь причудливого и явного сходства с осьминогом, как в работе своей пищеварительной системы.

Те здравомыслящие туристы, что добровольно отдают себя в цепкие объятия мистера Кука либо же мистера Гейза и «покоряют Париж» за три дня, часто оказываются озадачены, узнав, что обед, который стоил бы в Лондоне порядка шести шиллингов, в кафе на Пале-Ройяль обойдется в три франка. Не было бы никакой нужды удивляться, если бы они помнили и всесторонне изучили такую особенность Парижа, как систематизация, каковой обязаны своим появлением и парижские chiffonier.

Париж пятидесятых годов мало чем напоминает сегодняшний, а тот, кто видел Париж Наполеона и барона Османа, едва ли сможет осмыслить положение вещей, в котором город находился сорок пять лет назад.

К числу немногого, что не претерпело значительных изменений, можно отнести и обширные пространства, где скапливаются отходы. Мусор остается мусором в любой части света и во все эпохи, семейное сходство всех мусорных куч поистине идеально. Поэтому путешественник, посетивший окрестности Монружа, способен без большого труда мысленно перенестись в 1850 год.

В тот год я остановился в Париже на длительный срок. Я был безумно влюблен в одну юную леди, и она отвечала мне взаимностью, но, уступая родительской воле, дала обещание не видеться и не вступать в переписку со мной на протяжении целых двенадцати месяцев. Мне также пришлось согласиться на это испытание в призрачной надежде добиться расположения ее родителей. По условиям соглашения я должен был покинуть страну и не писать моей возлюбленной до тех пор, пока не истечет год.

Как и следовало ожидать, время для меня тянулось мучительно медленно. Никто из моей семьи или же моего окружения ничего не мог мне поведать об Элис, и ни у одного из ее родственников, как ни горько это признавать, не хватило великодушия хотя бы при случае переслать утешительную весть о ее добром здравии. Шесть месяцев провел я в скитаниях по Европе, но, так и не найдя забвения в этих странствиях, решился направиться в Париж, обладающий, по крайней мере, удобным сообщением с Лондоном на тот случай, если я по благосклонности фортуны получу позволение вернуться раньше назначенного срока.

Мое положение как нельзя лучше подтверждало справедливость изречения «Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце», поскольку в придачу к страстному желанию поскорее увидеть дорогое мне лицо, меня терзала непреходящая тревога из-за того, что какой-нибудь злосчастный случай помешает мне встретиться с Элис в должное время, после всех испытаний, в которых я хранил верность ее надеждам и своим чувствам к ней. А потому любое задуманное мною рискованное предприятие таило в себе некое болезненное удовольствие, будучи чревато значительно более серьезными последствиями, чем при обычных обстоятельствах.

Как и многие другие путешественники, я истощил запас городских достопримечательностей к исходу первого месяца, а весь второй провел в поисках любых развлечений, какие только мог отыскать. Посетив несколько самых известных предместий, я начал открывать для себя terra incognita, дикую пустыню, невообразимо далекую от всего, что пишут в путеводителях, хотя и расположенную по соседству с этими привлекательными ландшафтами.

Таким образом, я приступил к ее систематическим исследованиям, каждый день заново поднимая путеводную нить в том месте, где обронил ее накануне.

Со временем странствия привели меня в окрестности Монружа, и я увидел перед собой Ultima Thule для любого, кто изучает общественное устройство, землю столь же малоисследованную, как истоки Белого Нила. Я вознамерился познакомиться с жизненными устоями шифонье – их привычками, обычаями и взглядами на окружающий мир.

Это была трудновыполнимая и не самая приятная работа, с мизерной надеждой на должное понимание и оценку. Однако мое упрямство возобладало над здравым смыслом, и я погрузился в новые исследования, призвав на помощь всю ту энергию, что позволяла мне достичь цели в любом важном и значительном начинании.

Однажды чудесным сентябрьским днем я углубился в святая святых Мусорного города. Несомненно, в этих местах обитало множество шифонье, о чем недвусмысленно свидетельствовало некое благоустройство и упорядоченность в расположении мусорных куч. Я лавировал между этими холмами, стоявшими вдоль дороги, словно часовые, с твердым намерением проложить путь к самым отдаленным их пределам.

Продолжая свою прогулку, я заметил вдалеке несколько согбенных фигур, снующих туда-сюда и с очевидным любопытством поглядывающих на чужака, что забрался в их владения. Эта местность казалась своего рода маленькой Швейцарией, так что, петляя между кучами, я был не в состоянии заранее наметить дальнейший путь.

Некоторое время спустя я набрел на некое подобие небольшого поселения или же коммуны шифонье. Ряд жалких лачуг, какие можно встретить разве что на самых отдаленных окраинах Алленских болот – примитивные постройки с плетеными стенами, обмазанными глиной и кровлей, сложенной из любого твердого мусора, подвернувшегося под руку. Неприветливый во всех отношениях пейзаж, и, по здравому рассуждению, даже нарисованный акварелью он едва ли стал бы выглядеть более живописно. Среди этих хижин выделялось одно из самых причудливых сооружений – язык не поворачивается назвать его постройкой, – какие мне когда-либо приходилось видеть. Исполинский древний гардероб, очевидно, попавший сюда из будуара Карла VII или же Генриха II и приспособленный под жилье. Двухстворчатые двери были распахнуты настежь, открывая взгляду его внутреннее устройство. Одна половина гардероба представляла собой общую гостиную размером приблизительно шесть футов на четыре, в которой собрались вокруг жаровни и дымили своими трубками шестеро престарелых солдат времен Первой республики в грязных, протертых до дыр мундирах. Очевидно, все они принадлежали к разряду mauvais sujet, мутные взгляды и обмякшие лица недвусмысленно намекали на объединявшую их всех любовь к абсенту, но в усталых, измученных глазах дремала дикая жестокость, которая, вероятно, становилась еще резче в недолгие моменты пробуждения от пьянства.

Вторая половина гардероба сохранилась в первозданном виде, за исключением того, что все шесть полок были отрезаны на половину длины и на них теперь располагались постели из тряпья и соломы. Это зрелище вовсе не пришлось мне по нраву, поскольку место было весьма уединенное, а здешние обитатели выглядели отъявленными злодеями.

Однако я не видел пока никаких причин для паники и продолжал идти своей дорогой, забираясь в эту Сахару все глубже и глубже. Путь мой выдался на редкость извилистым, и я, к стыду моему, выписав серию виражей, подобно тому, как катаются на коньках «голландским шагом», в какой-то степени потерял ориентировку и вынужден был свериться с компасом.

Пройдя еще немного, я обогнул осыпавшуюся кучу мусора и увидел сидевшего на ее вершине старого солдата в дырявом плаще.

«Эге, – сказал я самому себе, – вон он, истинный символ Первой республики».

Старик даже не оглянулся на меня, продолжая с флегматичным видом смотреть в землю. Я снова мысленно отметил: «Смотри, до чего может довести война. Этот человек давно утратил все свое любопытство».

Однако, сделав несколько шагов, я внезапно обернулся и понял, что любопытство его вовсе не умерло, – то выражение, с которым ветеран смотрел мне вслед, выглядело крайне подозрительным.

Между тем приближался вечер, и я начал задумываться о возвращении. Однако множество тропинок разбегались в разные стороны и вели к одинаковым с виду холмам, и выбрать из них одну правильную оказалось непростой задачей. Попав в затруднительное положение, я хотел было спросить дорогу, но не увидел вокруг ни единой живой души. Тогда я решил еще немного пройти вперед, пока не встречу кого-нибудь – только не одного из ветеранов.

Одолев две-три сотни ярдов, я вышел к одинокой лачуге, похожей на те, что встречались мне прежде, – с той лишь разницей, что эта оказалась необитаемой, с едва державшейся крышей и тремя сохранившимися стенами, но полностью открытой с четвертой стороны. По всем признакам это место предназначалось для сортировки отходов. Там сидела морщинистая и согнувшаяся под грузом лет старуха, и я решился подойти к ней, чтобы спросить дорогу.

Она поднялась при моем приближении, и, выслушав просьбу, тут же пустилась в объяснения, а мне пришло на ум, что здесь, в самом центре царства мусора, собрана воедино вся история парижских тряпичников – и я могу услышать о ней во всех подробностях из уст одной из старейших здешних обитательниц.

Я приступил к расспросам, и ответы старухи оказались в высшей степени занимательными – она была одной из тех самых ceteuces, что собирались каждый день возле гильотины, и играла важную роль в кругу этих женщин, символизирующих собой жесткость революции.

«Мсье, вероятно, устал», – сказала вдруг она и предложила мне шаткий табурет.

Я предпочел бы не садиться на него, по многим причинам, но бедная старуха была так любезна со мной, что я не посмел обидеть ее отказом, тем более что меня весьма заинтриговал ее рассказ о взятии Бастилии, так что я поддался на уговоры, лишь бы поскорее услышать продолжение.

Пока мы разговаривали, возле избушки появился старик – еще более древний, морщинистый и согбенный, чем моя собеседница.

«Это Пьер, – сообщила она. – Мсье может послушать и его историю, ведь Пьеру довелось побывать повсюду, от Бастилии до Ватерлоо».

По моей просьбе Пьер пристроился на другом табурете и погрузился в пучину воспоминаний о революции. Этот старик, одетый как огородное пугало, оказался таким же ветераном, как и те шестеро, которых я повстречал раньше.

Теперь я сидел посреди приземистой хижины со старухой по левую руку от себя и стариком по правую, однако оба они располагались ко мне лицом. Помещение было завалено причудливыми предметами старинной мебели и многими другими вещами, от которых я предпочел бы держаться в стороне. В углу лежала груда тряпья, которая казалась живой от копошившихся в ней паразитов, а также груда костей, от которой исходил аромат, способный потрясти кого угодно. Бросая время от времени взгляд на эти кучи, я каждый раз отмечал блеск глаз какой-нибудь из крыс, которые заполонили все вокруг. Обстановка в хижине была и без того отвратительна, но наиболее ужасное зрелище являл собой старый мясницкий топор с испачканной в крови железной рукояткой, прислоненный к правой стене. И все же эти подробности не вызывали у меня никакого беспокойства. Воспоминания двух стариков казались настолько восхитительными, что я слушал и слушал, пока не наступил вечер и длинные тени от мусорных куч не заполнили все пространство между ними.

Постепенно в душе моей начала зарождаться тревога. Не могу сказать почему, но я никак не мог успокоиться. Это было инстинктивное предупреждение об опасности. Психические способности часто стоят на страже человеческого разума, и, как только раздается сигнал тревоги, они начинают действовать, порой даже бессознательно.

Так вышло и со мной. Я задумался о том, где я нахожусь, и кто меня окружает, и как я должен действовать в случае нападения, а затем в голове у меня без видимых внешних причин вспыхнула четкая мысль: я попал в беду. Благоразумие подсказывало: «Веди себя спокойно, не подавай виду» – и я вел себя спокойно, не подавая виду, что чувствую на себе недобрые, хитрые взгляды. «Их по крайней мере двое, если не больше». Боже мой, какая это была жуткая мысль! Возможно, хижину с трех сторон окружают злоумышленники! Возможно, я очутился в логове банды головорезов, каких могла произвести на свет только случившаяся полвека назад революция.

Вслед за ощущением опасности ожила и моя наблюдательность, я сделался даже более бдительным и осторожным, чем обычно. Взгляд старухи то и дело возвращался к моей руке, и после быстрого осмотра мне стала ясна причина такого интереса – мои украшения. На левом мизинце я носил большой перстень с печатью, а на правом – кольцо с крупным бриллиантом.

Что ж, если уж мне и в самом деле угрожала опасность, первым делом следовало отвести от себя подозрения. Поэтому я перевел разговор на ремесло тряпичника… затем заговорил о канализационных трубах, о различных вещах, которые порой там находят, и наконец постепенно добрался до драгоценностей. Затем, ухватившись за благоприятную возможность, я спросил у старухи, что она об этом знает. Она ответила, что знает, но не слишком много. Я вытянул правый мизинец, показал кольцо и поинтересовался ее мнением об украшении. Она пожаловалась, что глаза в последнее время начали подводить ее, и склонилась к моей руке.

«Прошу прошения, так вам, верно, будет удобнее», – с беззаботным видом заявил я, стащил кольцо с пальца и передал ей. Алчный огонь озарил иссохшее лицо старухи, как только она коснулась камня. Она украдкой бросила на меня взгляд, быстрый, словно вспышка молнии. Затем снова сгорбилась над кольцом, почти спрятав лицо и будто бы внимательно разглядывая бриллиант. Старик посмотрел вдаль, а затем извлек из кармана завернутую в бумагу пачку табака и трубку, которую тут же принялся набивать. Я воспользовался недолгой передышкой, когда оба они отвлеклись от наблюдения за моим лицом, и поспешно оглядел хижину, уже погруженную в сумерки. Вокруг по-прежнему были разбросаны дурно пахнущие груды разнообразного хлама, ужасный окровавленный топор все так же стоял у стены в правом углу, и повсюду сквозь полумрак зловеще сверкали крысиные глаза. Точно такой блеск я разглядел в щели между досками над самой землей. Нет, постойте! Эти глаза были крупнее, сверкали ярче и с большей злобой.

Сердце мое замерло, в голове все смешалось, и я ощутил нечто похожее на опьянение, едва находя в себе силы удерживать тело в вертикальном положении. Затем, мгновение спустя, я уже был спокоен, хладнокровен, полон сил и готов к любым неожиданностям, полностью возвратив контроль над своими чувствами.

Теперь я в полной мере ощущал грозившую мне опасность. Отчаянный народ окружал хижину со всех сторон и внимательно наблюдал за мной! Трудно было даже предположить, сколько их прячется сейчас на земле под этими стенами. Я понимал, что я сильнее каждого из них, и они тоже это понимали. Кроме того, они понимали, что я, как истинный англичанин, не сдамся без боя, и потому ждали удобного момента для нападения. Я почувствовал, что за несколько последних секунд получил значительное преимущество, поскольку знал теперь об опасности и правильно оценивал ситуацию. Пришло время испытать мое терпение – боевое испытание начнется несколько позже.

Старуха подняла голову и с удовлетворенным видом произнесла:

«Очень хорошее кольцо, в самом деле прекрасное! Ах, боже мой! Когда-то и у меня были такие кольца – много колец, и браслеты, и серьги! О, в те славные времена весь город плясал под мою музыку! А теперь они забыли меня! Забыли? Да они даже не слышали обо мне! Возможно, их деды еще помнят меня, по крайней мере некоторые из них!»

Старуха рассмеялась резким, каркающим смехом. А затем, вынужден это признать, поразила меня, вернув кольцо с некоторым старомодным изяществом, в котором чувствовался оттенок сострадания и грусти.

Старик посмотрел на нее с неожиданной злостью, приподнялся с табурета и хриплым голосом обратился ко мне:

«Дайте взглянуть!»

Я уже собирался протянуть ему кольцо, однако старуха остановила меня:

«Нет! Не отдавайте его Пьеру! Пьер большой чудак. Он вечно все теряет, а это кольцо такое красивое!»

«Стерва!» – воскликнул взбешенный старик.

Старуха внезапно снова заговорила, возможно, чуть громче, чем это было необходимо:

«Подождите! Я хочу рассказать вам об одном кольце».

Что-то в ее интонации неприятно кольнуло мой слух. Возможно, все дело было в моем обострившемся восприятии или предельном нервном возбуждении, но мне вдруг показалось, будто обращается она вовсе не ко мне. Оглянувшись украдкой, я различил крысиные глазки за грудой костей, но не обнаружил тех глаз, что прятались за задней стеной. Однако уже через мгновение они появились вновь. Сказав свое «Подождите!», старуха предоставила мне отсрочку, а ее сообщники вернулись на прежние позиции.

«Однажды я потеряла кольцо – прекрасное кольцо с бриллиантом, раньше принадлежавшее самой королеве. Его подарил мне один откупщик, позднее перерезавший себе горло, потому что я прогнала его прочь. Я думала, что кольцо украли, и подозревала в этом кого-то из своих людей, но так и не нашла никаких следов. Полиция же решила, что оно упало в канализацию. Мы спустились туда – я была в лучшем своем платье, потому что не могла никому доверить судьбу моего чудесного кольца! С тех пор я узнала много нового о канализационных трубах, а также о крысах, но я никогда не забуду ужас, который тогда испытала, – стена сверкающих глаз начиналась сразу за границей света зажженных факелов. Итак, мы очутились прямо под моим домом, обыскали все сливные отверстия и там, в грязи, нашли мое кольцо, а затем вернулись назад. Но перед этим обнаружили кое-что еще! Когда мы уже подходили к двери, толпа канализационных крыс – в человечьем обличии на сей раз – окружила нас. Они рассказали полицейским, что один из них не вернулся назад из этой трубы. Он отправился туда незадолго до нас и, если даже заблудился, все равно не мог уйти далеко. Они попросили нас помочь в поисках своего товарища. Меня пытались не пустить вместе со всеми, но я настояла на своем. Это было новое волнующее приключение, и разве я только что не возвратила себе кольцо? Мы прошли не так уж много, прежде чем наткнулись на то, что искали. Там скопилось немного воды, и дно трубы было засыпано битым кирпичом и прочим мусором. Этот человек сражался до конца, даже после того, как погас его факел. Но их было слишком много! Они быстро с ним справились! Кости были еще теплыми, но уже без единого кусочка мяса. Они сожрали даже своих сородичей, и крысиные кости лежали вперемешку с человеческими. Они восприняли все спокойнее тех других – которые прозывались людьми, но принялись потешаться над своим мертвым товарищем, хотя и собирались помочь ему, пока он был жив. Что за вздор! Какая разница – живой он или мертвый?»

«И вам не было страшно?» – удивился я.

«Страшно? – рассмеялась она. – Мне страшно? Спросите у Пьера! Правда, я была тогда моложе, чем сейчас, и, когда мы шли по этой трубе, окруженные стеной голодных глаз, двигающейся вслед за светом факелов, я чувствовала себя неуютно. Но я шла впереди мужчин! Такая уж у меня привычка. Я никогда не позволяла мужчинам быть впереди меня. Все, что мне нужно, – это оружие и возможность! И они съели его целиком – не оставив никаких следов, кроме обглоданных костей; и никто не узнал об этом, не услышал ни единого слова!»

Она снова зашлась в приступе отвратительного смеха, вытерпеть который было выше моих сил. Однажды наша великая поэтесса так описала свою поющую героиню:

 
О, послушай ее пенье,
Ближе к Богу быть не может.
 

Те же слова подходили и к смеху этой старой карги, с единственной разницей, что не может быть ближе не к Богу, а к дьяволу резкий, злобный, самодовольный, жестокий смех, а в придачу – хитрая ухмылка на ужасном лице, напоминающем маску из древней трагедии, и блеск желтых зубов на бесформенных деснах. Этот смех и эта ухмылка яснее всяких громогласных слов объяснили мне, что моя смерть уже предрешена, и убийцы дожидаются только подходящего момента, чтобы покончить со мной. Я прочитал между фраз ее жуткой истории отданный сообщникам приказ:

«Подождите, – словно бы говорила она. – Ваша очередь еще не пришла. Я должна нанести первый удар. Найдите мне оружие, и я не упущу своей возможности. Он не должен уйти! Не дайте ему закричать, и никто никогда не узнает об этом. А крысы доведут дело до конца».

Становилось все темнее, приближалась ночь. Я незаметно осмотрел хижину – все было по-прежнему. Окровавленный топор в углу, кучи мусора и глаза, выглядывающие из-за груды костей, а также сквозь щели у самого пола.

Пьер с показной сосредоточенностью снова набил трубку, затем разжег ее и задымил.

«Надо же, темно-то как! – воскликнула старуха. – Пьер, будь хорошим мальчиком, засвети лампу!»

Пьер поднялся, чиркнул спичкой и поднес ее к фитилю висевшей на стене лампы с отражателем, отбрасывающим свет во все стороны.

Очевидно, ею пользовались, когда разбирали мусор по ночам.

«Не эту, глупенький, не эту! Фонарь!» – поправила его старуха.

Пьер тут же задул лампу.

«Хорошо, матушка, хорошо, сейчас я его найду».

Он поспешил в левый угол хижины, а старуха повторила из темноты:

«Фонарь, фонарь. О, это самый удобный светильник для таких бедолаг, как мы. Фонарь – верный друг революции. И друг шифонье. Он продолжает служить даже там, где все остальное бесполезно».

Едва она произнесла эти слова, как вся постройка заскрипела и по крыше словно бы что-то протащили.

Я снова прочитал между строк и расшифровал ее рассказ о фонаре:

«Пусть один из вас заберется на крышу с удавкой и задушит его, если у нас ничего не получится и он выскочит наружу».

Я заглянул в щель и заметил темные очертания петли на фоне грязновато-бурого неба. Вот теперь я точно оказался в западне!

Пьеру не понадобилось много времени, чтобы отыскать фонарь. Я же не отводил глаз от темного силуэта старухи. И когда Пьер чиркнул спичкой, я успел заметить, что она подняла с земли невесть как оказавшийся там длинный острый нож или кинжал и тут же спрятала его в складках своего одеяния. Скорее всего, это был хорошо заточенный разделочный нож с острым концом.

Фонарь загорелся.

«Неси его сюда, Пьер, – велела старуха. – Поставь возле входа, чтобы мы могли полюбоваться на него. Посмотрите, как он прекрасен! Он отгоняет от нас тьму – как раз то, что нужно»!

То, что нужно для ее замысла! Фонарь светил прямо мне в лицо, оставляя в полутьме и ее, и Пьера, сидевших по разные стороны от меня.

Время нападения приближалось, но теперь мне было ясно, что сигнал должна подать старуха, и я внимательно наблюдал за ней.

Я был совершенно безоружен, но заранее решил, что делать. Первым же движением необходимо схватить стоявший в углу топор, а затем пробиваться к выходу. Или, по крайней мере, сопротивляться до конца. Я оглянулся, чтобы определить местоположение топора, поскольку не имел права на ошибку, дальше время будет стоить очень дорого, если оно вообще у меня будет.

Боже милостивый, топор исчез! Весь ужас положения мгновенно обрушился на меня, но мучительнее всего было думать о том, какие страдания все это принесет Элис. Либо она решит, что я обманул ее, – а любой любящий или когда-то любивший человек может представить невыносимую горечь подобных мыслей, – либо будет все так же ждать меня, даже после того как я покину этот мир, и тогда отчаяние вкупе с несбывшимися надеждами отравят всю ее дальнейшую жизнь. Сама беспредельность ожидающей ее боли придала мне сил и помогла выдержать испытывающие взгляды злоумышленников.

Думаю, я ничем не выдал себя. Старуха смотрела на меня, как кошка на мышь, ее правая рука, спрятанная в складках платья, сжимала, как я теперь знал, тот жуткий длинный нож. Стоит ей только увидеть растерянность или досаду на моем лице, она сразу поймет, что настало время действовать, и набросится на меня, как тигрица, уверенная в том, что застанет жертву врасплох.

Я посмотрел в ночную темноту и обнаружил еще одну причину для беспокойства. Вокруг хижины, на незначительном расстоянии от нее, виднелись темные силуэты; пока что снаружи было тихо, но я прекрасно понимал, что противники готовы к нападению.

Я снова оглядел внутреннее убранство хижины. В минуты сильного возбуждения или опасности, которая также приводит в возбуждение, мозг человека начинает работать удивительно быстро, соответственно возрастают и способности, зависящие от работы мозга. И вот мне представилась возможность убедиться в этом. Я сразу понял, что топор вытащили через отверстие, пробитое в гнилых половых досках. Какой же дряхлой должна быть древесина, чтобы проделать это без малейшего намека на шум!

Хижина превратилась в настоящую западню, она была окружена со всех сторон. А на крыше лежал душитель, готовый набросить удавку мне на шею, если я сумею ускользнуть от кинжала старой ведьмы. Спереди путь к спасению преграждало неизвестное количество сторожей. Сзади меня тоже поджидало множество отчаянных головорезов – я все еще видел в щелях между досками блеск их глаз, они лежали на земле и ждали сигнала. Нужно было решаться – или сейчас, или никогда!

С беззаботным, насколько возможно, видом я чуть повернулся на табурете, чтобы дать опору правой ноге. Затем вскочил, нагнул голову, прикрывая ее руками, и, ведомый боевым инстинктом рыцарей древности, с именем дамы моего сердца на устах с разбега навалился на заднюю стену хижины.

Как бы внимательно ни наблюдали за мной Пьер и старуха, внезапность моего маневра ошеломила их. Пробивая своим телом гнилую древесину, я успел разглядеть, как старуха тигриным прыжком вскочила с табурета, и услышал ее тяжелое, яростное дыхание. Моя нога наткнулась на что-то мягкое и шевелящееся, я отскочил в сторону и только тогда понял, что наступил на одного из спрятавшихся позади хижины злодеев. Не считая обломанных ногтей и оцарапанных рук, я остался невредим и бросился вверх по склону холма, слыша за спиной глухой треск рушащейся хижины.

Этот подъем обернулся сущим кошмаром. Холм был невысокий, но с чрезвычайно крутым склоном, и на каждом шагу из-под ног у меня поднимались тучи золы и пыли. Я задыхался от пыли и зловония, но понимал, что только быстрота может спасти мне жизнь, и упорно продолжал карабкаться вверх. Секунды казались часами, но выигранные за счет внезапности мгновения, в сочетании с молодостью и силой, обеспечили мне изрядное преимущество, и, хотя несколько темных силуэтов преследовали меня в гробовом молчании, пугающем сильнее любых криков, я сумел беспрепятственно достичь вершины. Много позже, при подъеме на конус Везувия по мрачным ступеням, затянутым едким дымом, воспоминания об этой ужасной ночи в окрестностях Монтружа набросились на меня с такой силой и отчетливостью, что я едва не лишился сознания.

Холм оказался одним из самых высоких в этом краю пыли и мусора, и когда я, задыхаясь, с бьющимся подобно кузнечному молоту сердцем, поднялся на его вершину, то различил вдали слева от себя багровое сияние в небесах, а еще ближе – отблески огней. Благодарение Господу, теперь я знал, где нахожусь и в какой стороне пролегает дорога к Парижу!

Задержавшись еще на две-три секунды, я оглянулся назад. Мои преследователи далеко отстали, но упорно продолжали погоню в гробовом молчании. От хижины остались одни развалины, среди которых метались чьи-то темные силуэты. Они были четко видны в пламени разгоравшегося пожара: огонь от упавшего фонаря перекинулся на солому и груды тряпья. Но вокруг по-прежнему стояла мертвая тишина. Ни единого звука! Как бы то ни было, несчастные старики мужественно встретили смерть.

Однако я мог позволить себе лишь беглый взгляд на эту картину, потому что заметил несколько темных фигур, огибающих холм, чтобы перехватить меня на спуске. Моя жизнь опять висела на волоске. Они пытались направить меня к дороге на Париж, но я, подчиняясь мгновенному порыву, бросился в правую от себя сторону. В самое время: не успел я сделать и десяти шагов, как бдительные стражи заметили мой маневр, и один из них едва не сразил меня, метнув тот самый жуткий мясницкий топор. Вряд ли во всей округе отыскалось бы второе такое оружие.