Текст книги "Послание из тьмы"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Джек Лондон,Стефан Цвейг,Герберт Джордж Уэллс,Чарльз Диккенс,Марк Твен,Гилберт Кийт Честертон,Брэм Стокер,Клапка Джером Джером,Мэри Шелли,Эдвард Фредерик Бенсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

Элинор Тисайд

Элинор Тисайд (? – 1917) – малоизвестная британская писательница конца XIX века, личность в некотором смысле загадочная. Год ее рождения не установлен, вероятно, что имя ее является псевдонимом. Известно лишь, что она принадлежала к младшему поколению того круга творческой интеллигенции, который сформировался вокруг знаменитого Уильяма Морриса. Моррис был очень разносторонней личностью: писатель, художник, общественный деятель – причем во всех своих ипостасях он ухитрялся совмещать научно-позитивистский взгляд в будущее и любовь к «светлому Средневековью» как не столько реальному историческому периоду, сколько системе, как сказали бы сейчас, фэнтезийных образов. Молодые люди, центром притяжения для которых стала знаменитая усадьба Морриса «Красный дом» (воплощенная идея о соединении высокого искусства с повседневностью современной жизни), как правило, придерживались сходных взглядов.

Перу Тисайд принадлежит ряд новелл, действие которых происходит во Франции XVII века, а также коротких повестей из жизни несколько поколений аристократической семьи Кингстонов-Клиффордов в вымышленной стране, весьма напоминающей Англию, где действуют некие таинственные силы. Рассказы «Долгий день в холмах» и «Гарри и море» принадлежат именно к последнему циклу, представляя собой, по всей видимости, разные (отстоящие друг от друга лет на двести) эпизоды более крупного произведения, которое, однако, не было написано. (Видения Генри Кингстона, описанные в начале рассказа, намекают на то, что у этого аристократа в ранней юности были нелады с законом, и болезнь, осложнившуюся слепотой, вероятно, следует считать наказанием свыше за эти грехи.) Автор с большим мастерством использует сюжетную канву кельтских мифов (связанные с путешествием в мир фейри мотивы «башни на холме» и «зачарованных островов на западе») в антураже «альтернативной» Викторианской Англии и некоторых более ранних эпох.

Ирландская арфа

Госпожа Шарлотта-Маргарита, моя неизменная покровительница в течение многих лет, носила титул принцессы благодаря замужеству, но она и сама происходила из очень знатного рода, который ныне, увы, волею судьбы пресёкся: Анри, родной брат госпожи, единственный, любимый, опрометчиво примкнул к мятежу против великого кардинала и поплатился за это головой. Умер он бездетным; его жена, сраженная горем, удалилась в монастырь и вскоре тоже скончалась. Его огромные владения были конфискованы[35]35
  Автор, по-видимому, использует некоторые детали биографии известного политического деятеля XVII в. во Франции, герцога Анри де Монморанси (1595–1632), казненного за участие в мятеже. Ему принадлежало, в частности, поместье Шантильи в 45 км от Парижа. В этом поместье подолгу жила супруга герцога, Мария-Фелисия.


[Закрыть].

Отчаяние моей госпожи было безгранично, гордость была глубоко уязвлена тем, что король, близкий родственник ее мужа, не снизошел к ее мольбам и отказался помиловать Анри. Когда ничего уже нельзя было исправить, слабый монарх сообразил, что не стоило настраивать на враждебный лад могущественную семью, и, чтобы задобрить принцессу, вернул ей часть конфискованного – не самую ценную, но самую памятную и любимую: загородное поместье в десяти лье от Парижа.

Это поместье, где покойный брат госпожи провел лучшие, счастливейшие годы своей жизни, где все было устроено по его вкусу, и стало главной резиденцией принцессы. Именно здесь и случилась та странная история, которую я хочу поведать вам.

Стояла осень – пятая или шестая после несчастья, набросившего тень на всю дальнейшую жизнь госпожи. Когда осень наступает на землю нашу всерьез, даже молодым становится невозможно проявлять жизнерадостность. Мокрая трава, бурая листва уже не тешат глаз, прогулки по излюбленным дорожкам не приносят отрады. Влажный, резкий ветер несет с далекого океана громадные серые тучи. И поневоле из глубин души начинают всплывать затмевающие ее воспоминания, в иные времена года не беспокоящие нас. В такие дни принцесса охотно устраивала музыкальные вечера.

Разузнать о новых, прежде не слыханных музыкантах, отыскать их, пригласить, подготовить зал и зазвать гостей – все эти приятные хлопоты уже сами по себе благотворны, и я с удовольствием участвовала в них.

На этот раз неутомимый и всесторонне осведомленный управляющий госпожи Шарлотты-Маргариты, Гурвиль, рекомендовал послушать двух музыкантов, прибывших из-за моря, точнее из Англии. «В них, по отзывам людей, более меня сведущих в музыке, есть нечто волшебно-чарующее», – писал Гурвиль. Как было пройти мимо такого чуда? Приглашение было отправлено, и в середине ноября братья Дэвис явились к нам в карете, которую выслали им навстречу по их просьбе, «чтобы не пострадали драгоценные наши инструменты».

Поглазеть на приезжих сбежалась вся свободная от работы прислуга. Признаться, и я с барышнями поглядывала в щелочку между занавесками гостиной. Пожитки музыкантов умещались в двух небольших сундучках, привязанных, как и положено, на запятках. Однако из кареты вынесли два объемистых кофра странной формы – толстые треугольники со срезанными углами, один поменьше, другой едва протиснули в дверцу кареты. Моросил мелкий дождь, но инструменты благополучно затащили в дом.

Братья прожили у нас до весны, и мы вдоволь насладились их искусством; но я запомнила отчетливо только тот, первый концерт.

Мы собрались в недавно отделанном заново Стеклянном зале: шесть арок, соответствующих шести окнам от пола почти до потолка, были застеклены, вместо каменных плит настелили узорчатый паркет, и прежняя галерея превратилась в светлый нарядный зал с чудесным видом на широкую террасу, каменную балюстраду с вазами и зеленый лабиринт. Более того, у одной из торцовых стен возвели беломраморный камин, изукрашенный античными мотивами, и слушателям были обеспечены все удобства. Камеристка рассказала мне, что музыканты, едва приведя себя в порядок после поездки, попросили показать им зал – и остались очень довольны, поскольку звуки в нем раздавались громко и отчетливо.

К девяти часам вечера, отужинав, общество собралось в зале. Посередине его поставили кресла для принцессы, ее дочери и меня, за нашими спинами – еще дюжину стульев для приехавших из города дам, девиц и моих милых дочек. Остальные расположились вдоль стен. Шагах в десяти перед нами красовались те таинственные инструменты, которые хранились в кофрах. Это были две арфы – одна стояла прямо на полу, другая, поменьше, – на простом табурете, чуть ли не кухонном. Арфы были из темного дерева и покрыты замысловатой резьбой.

Как только госпожа принцесса заняла свое место, а мы с герцогиней Анной сели слева и справа от нее, лакей открыл дверь в дальнем конце зала, и появились музыканты. Сразу сделав общий поклон, они приблизились к арфам и еще раз поклонились хозяйке дома.

– Приветствуем вас, прославленная покровительница искусств! – взмахнув рукой, громко произнес один из братьев, по-видимому старший. – Ваше приглашение для нас – высокая честь. Мы постараемся развлечь вас наилучшим образом. Но поначалу позвольте сделать короткое разъяснение…

– Говорите, – с улыбкой позволила принцесса. – Мы с удовольствием узнаем, кто вы, откуда и какова ваша музыка.

– Братья мы, госпожа. Зовут меня Фергюс, а младшего моего – Арджил. Родом мы со славного острова Эрин, который другие именуют Ирландией. Среди наших соплеменников многие хорошо поют и играют. Арфистом был наш добрый отец, он же и обучил нас. Но Эрин – уединенная страна, чужеземцы появляются у нас редко. Для того чтобы расширить пределы славы нашей земли, мы с братом пустились в странствия, и вот сегодня будем исполнять свой обет здесь, под этим великолепным и гостеприимным кровом… – Фергюс поклонился еще раз и продолжил: – Однако прежде чем мы начнем, вам следует узнать кое-что о наших чудесных спутницах! – Ирландец бережно провел рукою по изгибу большой арфы. – Знайте же, благородные господа, что инструмент, сделанный из дерева, некогда росшего в лесах, несет в себе память о нем, и потому лучше всего звучит, когда мы устанавливаем его на деревянном полу или, как вы видите, на простом, некрашеном деревянном предмете…

– Позвольте поинтересоваться, – вмешался вдруг г-н де Гурвиль, – как это дерево может что-то «помнить»? Ведь памятью может обладать лишь мыслящее существо! А деревья и вообще всякая растительность не способны мыслить, у них нет для этого соответствующих органов. А рассказы о живой, то бишь одушевленной растительности – не что иное, как выдумки непросвещенных народов древности. Так утверждает новейшая наука!

Я с досадой поглядела на Гурвиля: до чего бестактно было его вмешательство! Братья Дэвис, однако, ничуть не смутились. Они переглянулись с той улыбкой, которую приписывают древним жрецам-авгурам, посвященным в тайны, недоступные простым смертным.

– Ученые любят точность, – спокойно ответил Фергюс. – Что нельзя измерить или взвесить, то для них не существует. Но неужели вы полагаете, что наука уже познала все сущее? Разве не осталось еще много нераскрытых тайн?

– У каждого века своя наука, – добавил Арджил. – Учености наших предков-друидов дивились римляне, коих ныне никто не упрекнет в невежестве, не так ли? А друиды знали толк в музыкальных инструментах!

– Возможно, знания древних просто еще не описали словами, привычными современным ученым, – примирительно заметил Фергюс, осадив укоризненным взглядом разгорячившегося брата. – Мы же привыкли говорить языком поэтическим. В этом и вся разница. Так или иначе, то, о чем я хочу рассказать вам, – вполне природное явление. Дело в том, что дрожание струн арфы затухает медленно, они звучат еще долго после того, как мы коснемся их. Становясь неслышимой человеческому уху, мелодия стремится уйти в землю, и потому звук полноценно раскрывается лишь перед тем, кто касается земли ногами, а еще лучше – сидит на ней. Прекрасные дамы услышат все, поскольку находятся вблизи. Остальным слушателям я предлагаю присесть на пол…

Разумеется, последние слова юноши вызвали удивление общества. Раздались смешки, возмущенный ропот.

– Я понимаю, насколько странна эта моя просьба… – жалобно округлив глаза, сказал Фергюс. – Но поверьте, госпожа, это не дерзкая шутка и не глупая прихоть!

– Я хочу, чтобы вы показали себя наилучшим образом, – громко сказала принцесса, и ропот стих. – Сейчас мы все устроим!

Она подала знак лакеям, и спустя четверть часа публика уже разместилась – мужчины прямо на полу, женщины – на принесенных коврах и подушках.

– Чудесно! – весело воскликнул Фергюс. – А теперь приступим!

Он кивнул брату, и зазвучала мелодия, словно свитая из нескольких текучих напевов. Оба музыканта были хороши собою, но старший выглядел более подтянутым, строгим; его русые волосы стягивал на затылке черный шнурок, тонкие губы были плотно сжаты, а взгляд серых глаз направлен в неведомую даль. Черный бархатный костюм сидел на его ладной фигуре как влитой, белые чулки идеально натянуты, узкие полотняные манжеты безукоризненно чисты, и лишь одна вещь нарушала строгость этого наряда – плетеный из разноцветных шерстяных нитей пояс. Арджил был ниже ростом, черные кудри вольно рассыпались по плечам. Он прикасался к струнам так, будто отщипывал виноградины от грозди, а старший, казалось, проводил пальцами по воде. Каким-то чудом из этих неприметных движений рождалась мелодия, таинственная и ясная одновременно, она и восхищала, и навевала сон – не от скуки, а от блаженного покоя, как тихий летний вечер. Я осознала, что музыка стихла, только услышав рукоплескания.

Изящно поклонившись, Фергюс произнес:

– Господа, я намеренно не сообщил название этой пьесы, чтобы ознакомить вас с удивительным свойством нашего инструмента: арфа поет сама. Касаясь струн, мы зачастую не знаем, что услышим, и, создав мелодию, спрашиваем у друзей: «Как по-вашему, о чем это?» И слышим в ответ самые разные описания. Тому, что мы сейчас сыграли, я дал название «Рассвет в лесу». Но я уверен, что каждому из вас представился свой образ… – Он обвел взглядом зал и чуть заметно улыбнулся, увидев, что г-н де Гурвиль, сидевший на стуле в углу возле входа, чинно сложив руки на животе, блаженно дремлет. – Арфа не бывает грубой и громкой, она дарит покой, будит мысль и проясняет память. Поэтому названия всех наших пьес условны и служат лишь для запоминания…

Я не слишком музыкальна по природе, но чародейская арфа увела меня в далекие и теплые края, где я когда-то мечтала побывать с моим милым мужем, но так и не успела… Чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам – слезы, которым я не смела дать волю на людях уже столько лет, – я, как всегда, обратилась к источнику несгибаемой твердости: взглянула на принцессу Шарлотту-Маргариту. Она смотрела на ирландцев со спокойной улыбкой, руки ее небрежно лежали на подлокотниках кресла. Прекрасное, лишь слегка увядшее лицо казалось воплощением внимания, но я заметила, что глаза принцессы влажно блестят. «Что с вами?» – прикрываясь веером, спросила я. «Разве мало у меня причин для слез?» – еле слышно ответила она, не повернув головы.

Зоркий и чуткий Фергюс уловил наше состояние и тотчас, кивнув брату, заиграл что-то веселое, а Арджил запел так, что вскоре все мы заулыбались, и даже господин де Гурвиль встрепенулся.

О, в тот вечер скучать никому не пришлось! Арджил пел на своем родном языке, а Фергюс предлагал нам отгадать, о чем песня. Получалось порой весьма точно, порой смешно или чуть-чуть, в меру, непристойно – мы чудесно провели время!

Только около полуночи братья сыграли прелестную прощальную пьесу и отправились отдыхать, а гостей пригласили в соседнюю залу, где были сервированы легкие закуски; сама же принцесса, сославшись на духоту, открыла одну из застекленных дверей, ведущих на террасу, и вышла. Я последовала за ней.

Сады лежали перед нами в сырой темноте ноябрьской ночи, еле слышно шелестя последними не опавшими листьями. Пахло пожухлой травой; роскошный цветник, с подрезанными на зиму и присыпанными кустами роз, казалось, смыло темной волной. Но госпожа Шарлотта-Маргарита неотрывно всматривалась в эту осеннюю пустоту, где не на что было смотреть.

– Мне рассказывали, будто ирландцы доселе владеют волшебством древних друидов, – вдруг промолвила она. – Сейчас я готова поверить этому. Эти арфисты… Поглядите! Вы видите их?

Я знала, что музыканты отказались даже от ужина, сославшись на усталость; с какой стати было им среди ночи покидать теплую постель, выходить в холод и сырость? Разве что и впрямь ради какого-то колдовства…

Жутковато мне стало, но я все-таки посмотрела в ту сторону, куда указывала принцесса.

По дорожке, обсаженной цветущими розами, не спеша шли двое – мужчина и женщина. Кавалер, намного выше дамы ростом, был без шляпы, густые каштановые волосы вились по широкому воротнику. Дама, держащая его под локоть, склонила на его плечо гладко причесанную голову. Походка женщины была грациозной, но чуть неуверенной, ее спутник ступал легко, как свойственно хорошим танцорам и фехтовальщикам. Они медленно уходили вглубь сада; мы могли их видеть, потому что светлый ореол окружал их, словно облачко летнего тепла, а розы, погребенные на зиму розы на их пути вспыхивали рубинами или жемчужной белизной – и гасли, как только они проходили. Лиц мы не видели; но это памятное, изысканно-простое платье Марии-Фелисии, этот воротник, давно вышедший из моды… это неразделимое единство молодых супругов…

– Боже мой, боже… – прошептала Шарлотта-Маргарита. – Вы понимаете, Изабель? Они приходили, чтобы послушать музыку!

Долгий день в холмах

Прозрачный, радужно искрящийся ручеек медленно растекался по увядшему лугу, и уже травы распрямлялись, зеленея, и готовились расцвести – но легкое прикосновение сухих пальцев матери остановило прилив радости. Эдвард вздрогнул, взглянул снизу в лицо леди Адель, но она смотрела в сторону дома.

– Отец? – спросил он тихо.

– Да. Прошу тебя, не спорь с ним хотя бы сегодня!

– А чем сегодня отличается от всех прочих дней? – сердито бросил Эдвард, но тут же прикусил губу: мама ни в чем не виновата!

Он поднялся с колен и оглянулся. Отец уже спускался в сад.

– Я намного бодрее себя чувствую, – сказала леди Адель, пытаясь утешить сына. – И даже хочу есть. Позавтракаешь с нами здесь? День такой чудесный!

– Завтракать? Нет, мама… Я не голоден. И вообще… У меня дела в городе. Срочные…

Эдвард, конечно, и не надеялся, что мать ему поверит, но нельзя же убегать совсем молча? Он быстро пошел навстречу сэру Эдгару, рассчитывая проскочить без вопросов, но твердая рука удержала его на первой ступеньке лестницы.

– Сколько еще раз мне следует повторить внушение, чтобы оно до тебя дошло? Когда ты усвоишь, что от твоих выходок матери может стать только хуже?

– Я говорил с доктором, – сквозь зубы возразил Эдвард. – Он не отрицает, что сила…

– Мало ли чего в теории не отрицает наука! – взорвался отец. – А на практике все это оказывается фиглярством либо детской игрой. Мы демонстрируем всему миру сыновнюю любовь! Смотрите все, я часами просиживаю у ног матери, не щажу себя, чтобы ей помочь, хвалите меня за это!

– Отец!

– Молчи! Где была твоя сыновняя любовь полгода назад? Леди Адель уже тогда была нездорова, и что ты уделял ей, кроме «Доброе утро, матушка» в час дня, когда отоспишься? Ты болтался неизвестно где, волочился за развратницами, а мать не спала ночей, дожидаясь, не придешь ли ты! Каждая такая ночь укорачивала ей жизнь. А теперь ты намереваешься восполнить потери патетическими жестами и заклинаниями?

– Отец!!

– Да, я твой отец, родитель пустозвона и бездельника, не способного думать ни о чем, кроме своих удовольствий. Неужели ты не понимаешь, что мать подыгрывает тебе, чтобы не расстроить, не огорчить дитя? Она, в отличие от тебя, умеет любить!

У сэра Эдгара дрожали руки и в глазах стояли слезы, но сын не видел этого – он упорно смотрел на мраморную ступеньку, по которой цепочкой ползли муравьи.

– Куда ты смотришь? Ты меня слышишь? – В ярости граф Клиффорд взял его за подбородок и заставил глядеть себе в лицо. – Запомни: я запрещаю тебе устраивать эти фокусы. Выбирай – или ты ведешь себя пристойно и помогаешь мне скрасить матери ее последние дни, или я отправляю тебя в Клиффорд. Ты понял?

У Эдварда перехватило горло, и ответить он не смог. Отшатнувшись от разгневанного родителя, он помчался вверх по лестнице, по двору, ничего не видя перед собой, и чудом не сбил с ног горничную, которая несла завтрак для их сиятельств.

* * *

Эдвард влетел в свою спальню, рухнул на постель и замер в полном отчаянии. Весь его ясный, веселый, прекрасно уравновешенный мир, подточенный месяцами подавляемой тревоги, обрушился и стал безобразной, бессмысленной грудой обломков. Он так старался! Столько всего прочитал, продумал! Не то плохо, что отец не понимает, – когда-нибудь можно будет договориться. Другое страшно: а если он прав? «Отец прав, а я – именно бессердечный себялюбец, ищущий похвал? И маме от меня одни огорчения? Что я возомнил, куда занесся?»

Эдвард застонал и съежился, словно у него свело живот.

– Сударь, вам нехорошо? Позвать врача?

Эктор! Откуда он? А-а, да ведь по утрам он убирается в гардеробной…

– Со мной все в порядке. Ступай.

– Вы же еще не завтракали.

Да. Не завтракал, хотя голоден зверски, как всегда после очередной попытки исцеления. Эктор заметил это. Отец – нет. И к лучшему, что нет, иначе непременно попрекнул бы обжорством в такое время, когда…

– Иди. Я ничего не хочу. Если леди Адель спросит, скажи, что я поел.

Недоверчиво покачивая головой, камердинер вышел.

Все-таки его появление направило мысли Эдварда в другое русло. Он сказал матери, что у него дела. Нет никаких дел. Да и раньше стоило ли называть делом то, зачем он бывал в городе? Но и выставить себя явным вралем так не хотелось…

Эдвард встал и поплелся в гардероб. Дела нет, а идти придется. Он выбрал в шкафу самый скучный костюм, серый с синими шнурами, с сомнением взглянул на аккуратно развешенные кружевные воротнички и ограничился тем, что вытащил воротник рубахи поверх камзола. Натянул какие-то сапоги, нахлобучил первую попавшуюся шляпу и вышел, никем не замеченный, через черный ход.

Он шагал, не разбирая дороги, и не налетал ни на кого лишь потому, что благоразумные прохожие, завидев юного кавалера с безумными глазами, сами торопились посторониться. Каких только предположений они не строили! И все же никто из них не мог бы догадаться, в чем причина терзаний долговязого юнца.

Снова и снова он перепроверял все, что делал и думал в прошедшие полгода. Существование Древнего народа неоспоримо. От него остались почти не тронутые временем крепости и храмы – даже где-то на окраине столицы они есть, кажется. Сохранились рукописи, обычаи, язык. Ученые мужи не отрицают, что если и не было это племя бессмертным, то долголетием отличалось неимоверным. Разве не означает это наличие особых свойств и сил? Дальше: в народе говорят, что Древние вступали в брак исключительно по любви, и потому брали в жены и крестьянок, а не одних знатных девиц, как пишут в учебниках. И древняя кровь может оказаться у кого угодно: у кружевницы, у того же Эктора – а с ней и таинственная сила. Ее только нужно пробудить.

«…Когда же настанет особенная година, – подсказала Эдварду безупречная память, – будь то великая радость либо тревога жестокая, тоска сердечная, воспрянет сия дремлющая сила, и тогда любящие услышат друг друга на огромных расстояниях, и сумеешь ты исцелить любимое существо одним касанием ладони своей…» Как можно пренебрегать такими точными указаниями? «А маму я люблю больше всех на свете. Она учила меня ходить, учила обращению с людьми, она помогла мне повзрослеть, не натворив тяжких грехов, она умеет улаживать наши с отцом раздоры, и как мне жить без нее?»

Об эту мысль он споткнулся, как об острый камень, и остановился. Вот оно! Нашел! «Я не матушку спасаю, а свое благополучие. Не ее люблю, не отца, а себя…»

Он постоял, зажмурившись, пока сердцу не надоело колотиться о ребра, перевел дыхание и медленно открыл глаза, осваиваясь в новой действительности.

Однако он не обнаружил ничего ужасного. Ноги сами принесли его привычным путем к Мраморной арке, за которой в приятной перспективе тянулись аллеи Выездки. Самое место для бездельника в любой час дня и ночи!

Впрочем, бездельники пока спали, а для деловых людей час отдыха не настал, и потому пейзаж был пустынен. Эдвард побрел по пешеходной аллее куда глаза глядят. Но то, что видели его глаза, было непонятно: почему при ясном солнце небо почти черное, а листва не зеленая, а серая? Это пыль или пепел? А тут еще и земля стала уходить из-под ног. Конечно, ей противно, когда ее топчет этакий мерзавец… Или это все-таки землетрясение?

Так и не разобравшись в странных феноменах, Эдвард кое-как добрел до ближайшей скамьи и упал на нее, уже ничего не видя.

Из темной пустоты его извлекла чья-то шершавая и теплая рука. Он осторожно приоткрыл веки.

– Сударь, сударь, вам лучше? Выпейте еще воды!

К его губам поднесли кожаную флягу. Он глотнул раз, другой, и холодная вода показалась ему восхитительнее любого вина.

– Вкусно, – шепнул Эдвард и сделал еще глоток.

– Что же в воде вкусного? – Неведомая спасительница засмеялась. – Это разве что моим цветам вкусно!

– Цветам? Они, значит, живые и способны ощущать? – Он окончательно сообразил, что разговаривает не с самим собой, и увидел рядом женщину в одежде небогатой горожанки. У ее ног стояли две корзины с аккуратно разложенными букетами, цветы были перевязаны зелеными и красными ленточками. – А-а! Вы цветы продаете?

– Да, сударь, – улыбнулась она, явно радуясь, что незнакомец оживает. – Только пришла. Смотрю, вы не то сидите, не то лежите; я сперва думала, поранили вас, да одежа ваша не порвана и крови нет. Хорошо, догадалась водички вам дать…

– Правильно догадались, – слабо улыбнулся он в ответ. – У меня в душе все засохло. А я вообще-то живой?

– Вполне! – весело подтвердила цветочница. – Правда, со здоровьем у вас, похоже, плохо, сударь. Вы такой бледный… Хворь какая-то пристала к вам.

– Ничего подобного, – запротестовал Эдвард. – Я здоров. Только… чуть-чуть устал.

Эдвард никак не ожидал найти искреннее сочувствие у одной из тех, кого встречал ежедневно, не трудясь запоминать лица. С внезапным интересом он поглядел на аллею, на продавцов сластей, булочек и напитков, уже занявших боевые посты поближе ко входу, – первые потребители этих благ как раз появились под аркой. Сколько же времени прошло?

Эдвард машинально похлопал себя по боку, нащупывая часы, – но, разумеется, он забыл их взять.

– Мне нужно домой, – пробормотал он и встал. Чересчур резко. В глазах потемнело, пришлось схватиться за спинку скамьи, чтобы не упасть.

– Э, да вам совсем худо! – встревожилась женщина. – Вы не сердитесь, сударь, ежели я глупость спрошу, а все же… вы давно ели?

Вопрос застал Эдварда врасплох. Он основательно потерялся в глубинах своей беды.

– Что-то ел… да, кажется, вчера…

– Как же так! – ахнула цветочница. – Нужно скоренько съесть что-нибудь. Вот, возьмите!

Она достала из сумки, висевшей через плечо, завернутые в платок два куска хлеба с тонким ломтиком сыра и протянула ему.

– Это излишне, – из гордости отказался Эдвард. – Я могу купить. Вон там уже продают…

Он полез в карман, потом в другой – денег не нашлось тоже. Разумеется, если Эктор вовремя не подсунул, благородный кавалер сам о таких мелочах не вспомнит!

– Украли? – не без доли насмешки участливо вздохнула женщина.

– Нет, – смиренно признался Эдвард. – Забыл…

Как часто бывает, пальцы его в ту же минуту сомкнулись на монете во внутреннем кармашке камзола. Золотой! С каких пор он завалялся? Ладно, главное, что удастся купить еды, не злоупотребив великодушием доброй простолюдинки. Эдвард собрался было с духом, чтобы оторваться от скамьи, поблагодарить и удалиться с честью. Но вдруг понял отчетливо, как будто ему прямо сказали, что цветочницу опечалит его уход. «Ей горячо хочется быть тебе полезной. Отказавшись, ты оставишь темный прочерк в ее жизни…» Иррациональное ощущение шепчущего голоса было настолько острым, что Эдвард невольно помотал головой, словно вытряхивая залетевшие неведомо откуда слова. Нет! И так уже он понаставил темных прочерков!

И опять, словно шепнул кто-то, он мгновенно определил, что и как сделает.

– Неприлично мне показываться на людях в таком виде, – озабоченно проговорил Эдвард, хотя на самом деле ему было безразлично, даст его внешний вид повод для сплетен или нет. – Потому, боюсь, мне все-таки придется ограбить вас. Вы еще не передумали?

Женщина улыбнулась и вложила сэндвич в его ладонь.

Он стал откусывать понемножку; она наблюдала за этим с удовольствием, и Эдвард почувствовал ее настроение, как теплый ветер. Кажется, пока дело шло на лад.

– Скажите, – спросил он, доев угощение до крошки, – есть отсюда какой-то другой выход?

– Как же не быть, имеется, – с готовностью ответила женщина, – мы ведь не с парадного краю заходим! Только этот лаз без навыка не найти.

(Новый порыв теплого ветра.)

– Ну, если так, проводите меня!

– Я бы и рада, – затуманилась цветочница. – Но с ними-то что делать? – Она приподняла свои корзины. – Завянут же…

– Не завянут, – уверенно сказал Эдвард. Ощущение нашептывания прошло, он уже точно знал – это он сам читает в душе незнакомки, сам решает, как правильнее повести себя. Взмахом руки Кингстон-младший указал на аллею. – Там всегда околачиваются мальчишки, верно? Приведите одного… нет, двух. А я пока постерегу ваше достояние.

Брови женщины отразили высшую степень изумления, и Эдвард уловил нежную мелодию, как будто рядом заиграли на флейте. Очень быстро она привела парочку мальчиков, белобрысого и рыжего в веснушках, явно отобрав самых чистеньких и опрятных.

– Королевскую улицу знаете?

– Знаем, знаем! – усиленно закивали разноцветные головы.

– Дом под ключом? Серый, с гербом ключа и короны?

Головы закивали еще усерднее.

– Превосходно. Берите эти цветы, все, и тащите туда. Если подергать бронзовый колокольчик, блестящий такой, выйдет очень-очень серьезный старик, вы ему сразу: «Для госпожи графини». Если спросит, от кого, отвечайте: «Сюрприз!» Ясно?

– Сур-приз, – старательно повторил белобрысый.

– А когда денежки? – храбро поинтересовался рыжий.

– Денежки получите у хозяйки по возвращении. Марш!

Посланцев как ветром сдуло. Цветочница прижала ладони к щекам.

– Ах, сударь, что же вы делаете!

– Я? – брови Эдварда насмешливо округлились. – Ничего особенного. Подарок. А это вам!

– Но, сударь, это слишком много!

– Разменяете и рассчитаетесь с этими чертенятами, – беспечно ответил Эдвард. – Пойдемте же!

Для Эдварда, как и для большинства завсегдатаев, Выездка заканчивалась полукруглой площадкой, замыкающей обе аллеи. Выложенная мраморными плитами, охваченная фигурной балюстрадой, эта площадка была устроена лет восемьдесят назад, но молодежи казалась вечной. Посередине балюстрады возвышалась арка, такая же, как у входа, но с глухой нишей, где расположилась манерная богиня плодородия, а фоном всему сооружению служила плотная и с виду непроходимая живая изгородь. Однако провожатая Эдварда ловко нырнула в щель между изгородью и балюстрадой, ухватившись за ножку угловой каменной вазы. Следом и он сумел протиснуться на четыре шага вглубь, наступая на валяющийся под опорной стенкой мусор. Здесь переплет колючих ветвей неожиданно расступился – скорее всего, их кто-то вырубил специально. От просвета вниз, разрезая дикую поросль кустарника, уводила неровная тропинка. Через несколько минут Эдвард увидел, что скрывала от фешенебельной публики пышнотелая богиня.

В общем-то, немножко подумав, он мог бы и сам сообразить, что мир на Выездке не заканчивается, да вот все некогда было… Естественно, речка привольно текла дальше по долине, прячась среди таких зарослей, где растерялся бы и самый ревностный ботаник. До холмов, за которыми, видимо, уже начиналось побережье, было не меньше полутора миль, и левый, пологий склон почти сплошь покрывали красные, желтые, лиловые прямоугольники, мало похожие на огороды. Ближе к гребню белые домики, облепленные пристройками, соблюдали видимость улицы.

– Высокие небеса! Такое чудо, а я не видел! Это все цветы?

– Цветы для дома, для сада, для храма. – В голосе женщины слышалась гордость, будто она создала это видение своими руками. – Да еще и зелень, и овощи на всякий вкус. Сады тоже есть вон там, подальше. Только вам в другую сторону, сударь. Направо, там мостик через речку, а за ней по дороге, хорошая дорога, проезжая, мимо Выездки в город и выйдете…

Теперь цветочница зачастила, словно торопясь доложить вызубренный урок строгому учителю. Какие-то внутренние препятствия мешали ей уступить собственному влечению; природа этого влечения была Эдварду ясна, и все же новым своим чутьем он улавливал, что за таким поведением кроется душевная тайна.