Текст книги "Послание из тьмы"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Джек Лондон,Стефан Цвейг,Герберт Джордж Уэллс,Чарльз Диккенс,Марк Твен,Гилберт Кийт Честертон,Брэм Стокер,Клапка Джером Джером,Мэри Шелли,Эдвард Фредерик Бенсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Браун-Смит на мгновение умолк, нахмурился и наконец вытащил из стола потрепанный блокнот.

– Вот, слушайте: «И провел Йешу в Египте много времени, и изучил там много колдовских трюков, а затем вернулся в Антиохию».

Он сделал паузу и вопросительно взглянул на инспектора. Ледоу, поначалу слушавший его с наигранно равнодушным видом, не выдержал и ошеломленно пробормотал:

– Постойте, Грегори. Вы хотите сказать, что «лжепророк из Египта»…

– Не совсем так, мой друг, – торжествующе усмехнулся Браун-Смит. – Я не хочу сам это сказать. Я хочу, чтобы вы это сказали.

– Нет, нет, – замахал на него руками инспектор. – Не торопите меня. А с чего вы взяли, что это реальное историческое лицо? Может быть, он тоже вымышленный герой?

– Тоже? – ехидно переспросил библиотекарь. – Что ж, одна эта оговорка уже дорого стоит. Но самое интересное то, что историчность лжепророка – а заодно и Февды – подтверждает само Святое Писание.

– В самом деле?

– Извольте убедиться. – Браун-Смит протянул инспектору увесистый том Нового Завета. – «Деяния апостолов», глава двадцать первая, стихи тридцать седьмой и тридцать восьмой.

– Ну-ка, ну-ка. – Инспектор торопливо, но бережно перелистывал страницы. – Так, вот она, двадцать первая глава: «При входе в крепость Павел сказал тысяченачальнику: можно ли мне сказать тебе нечто? А тот сказал: ты знаешь по-гречески? Так не ты ли тот Египтянин, который перед сими днями произвел возмущение и вывел в пустыню четыре тысячи человек разбойников?»

Он поднял глаза на библиотекаря.

– А где здесь сказано про Февду?

– Вернитесь немного назад, Чарльз, – объяснил Браун-Смит. – Глава пятая, стихи с тридцать четвертого по тридцать шестой.

Ледоу отыскал нужную страницу и прочитал:

– «Встав же в синедрионе, некто фарисей, именем Гамалиил, законоучитель, уважаемый всем народом, приказал вывести Апостолов на короткое время, а им сказал: мужи Израильские! подумайте сами с собою о людях сих, что вам с ними делать. Ибо незадолго перед сим явился Февда, выдавая себя за кого-то великого, и к нему пристало около четырехсот человек; но он был убит, и все, которые слушались его, рассеялись и исчезли».

Инспектор замолчал, еще раз пробежался взглядом по странице и положил книгу на стол, не закрывая ее.

– Ну что вы на это скажете, Чарльз?

– А что я должен сказать? – пожал плечами Ледоу. – Не вижу здесь ничего подозрительного. По-моему, упоминание реальных исторических событий придает больше достоверности самому рассказу. Лично у меня возникло ощущение, что именно так все и происходило.

– Безусловно, происходило, – согласился Браун-Смит. – Только не с теми людьми и не тогда. Обратите внимание, синедрион на этот раз собрался вскоре после праздника Пятидесятницы, то есть почти сразу после распятия Христа. И при этом Гамалиил говорит: «незадолго перед сим явился Февда». А на самом деле – если, конечно, верить Евангелию – «незадолго перед сим» проповедовал Иоанн Креститель. А с Февдой – если верить уже Флавию – расправился Куспий Фад, который был наместником в Иудее с сорок четвертого по сорок шестой год от рождества Христова. То есть на десять с лишним лет позже.

– Вот как? – насторожился Ледоу. – А «Египтянин»? Когда он пришел на Елеонскую гору?

– Еще позже. Марк Антоний Феликс оставался наместником Иудеи с пятьдесят второго по пятьдесят девятый год. Но и в «Деяниях» египтянин упоминается в связи с более поздними событиями. Апостол Павел совершал свои путешествия как раз в эти годы. Так что здесь никакого противоречия нет.

– Согласен, здесь нет. А как насчет вот этой фразы? – Инспектор поднял со стола Библию. – Сразу же после упоминания Февды тот самый законоучитель говорит: «После него во время переписи явился Иуда Галилеянин и увлек за собою довольно народа; но он погиб, и все, которые слушались его, рассыпались».

Он остановился и снова отложил книгу, на этот раз уже закрытую.

– Вы же знаете, мой друг, я не такой знаток истории, как вы, – продолжил Ледоу, – и поэтому могу ошибаться. Но что-то мне подсказывает, что Иуда Галилеянин жил чуть раньше Христа.

– Совершенно верно, – сказал библиотекарь. – Согласно Флавию, выступление Иуды из Гамалы случилось во время переписи Квириния, которая проходила в шестом-седьмом годах от рождества Христова.

– Превосходно, – кивнул инспектор и с хищной усмешкой задал следующий вопрос: – Но почему же тогда ваш законоучитель говорит, что Иуда явился «после» Февды? Что-то не складывается с последовательностью событий, вы не находите?

– Да, судя по всему, Гамалиил здесь ошибся, – не моргнув глазом, признал Браун-Смит.

– Ошибся, значит? – скептическим тоном повторил Ледоу. – Но тогда он мог точно так же ошибиться и с Февдой. Так что его оговорка ничего не доказывает.

– Нет, вовсе не так же! – с непривычной горячностью воскликнул библиотекарь. – В случае с Февдой почтенный равви вообще не ошибся. Он рассказал именно так, как было. И не его вина, что автор «Деяний» забыл изменить имя реального персонажа на вымышленного Иоанна Крестителя.

– Ах, вымышленного?

– Разумеется.

– А Иуда Галилеянин – тоже вымышленный?

– Нет.

– Тогда как же…

Инспектор прервался на полуслове, когда прямо перед его лицом мелькнуло крыло Сангумы. Испуганный громкими голосами сычик вылетел в окно. Но через мгновение уже снова уселся на подоконнике, настороженно поглядывая на спорщиков, словно размывал, можно ли уже возвращаться в комнату или пока не стоит.

Друзьям поневоле пришлось сбавить жáру и продолжать разговор уже более спокойным тоном.

– Видите ли, в чем дело, Чарльз. Почтенный Гамалиил действительно мог перепутать Иуду Галилеянина с его же собственными сыновьями. Судя по всему, они, как и отец, не ладили с властями. И тот же Флавий сообщает о том, что их распяли на крестах по приказу наместника Тиберия Александра. То есть между сорок шестым и сорок восьмым годом – после Февды, прошу заметить.

Инспектор молча выслушал его и принялся в задумчивости расхаживать по комнате.

– Стало быть, – произнес он после длительной паузы, – на самом деле вся евангельская история произошла лет на пятнадцать позже?

– Не совсем так, – ответил Браун-Смит. – На пятнадцать лет позже произошли события, которые легли в основу евангельской легенды.

– Но кому и зачем понадобилось заменять реальную историю вымышленной? – спросил Ледоу. – У вас есть какое-то объяснение?

– У меня – нет, – внезапно погрустневшим голосом произнес Браун-Смит. – Но, если позволите, я прочту вам, что думает об этом наш приятель мсье Таксиль. Помните, я вам говорил, что последние страницы его книги заслуживают внимания? Но затем наш спор ушел в другую сторону, и вы так и не дочитали. И совершенно напрасно. Там автор пытается ответить именно на эти вопросы.

– Сделайте одолжение, – согласился инспектор, снова усаживаясь на стул. – И если можно – сразу по-английски. Иначе я могу не уловить нюансов, и вам же потом придется еще раз мне объяснять.

– Чего не сделаешь в память о колючках, которые вы когда-то вытаскивали из моей героической плоти, – вздохнул бывший скаут и снова раскрыл книгу, из-за которой и завязалась вся эта дискуссия. – Слушайте: «Однако секта Иуды Галилеянина продолжала существовать как тайное общество со своими религиозными наставниками. Под руководством Менахема, сына основоположника секты, а также его родича Елеазара иудаиты, или зелоты, ревнители веры, начиная с шестьдесят четвертого года развивают бешеную активность. Они захватывают Иерусалимский храм, крепость Антония, весь верхний город и укрепленный дворец Ирода, устраивают римлянам настоящую резню и заставляют отступить военачальника римской армии Цестия Галла. Разгромив его армию, они поднимают затем восстание по всей Палестине, убивая повсюду своих соотечественников, придерживавшихся более умеренных взглядов. Все это привело в конце концов к появлению в Палестине Веспасиана во главе шестидесятитысячной армии…»

Временами он останавливался и беззвучно шевелил губами, то ли переводя в уме трудные фрагменты текста, то ли решая, что из него можно упустить.

– «В течение всей осады города Давидова между осажденными шли яростные споры. Затем начался страшный голод, из-за которого многие сходили с ума.

Рассказывают о неком простолюдине по имени Иисус, который ходил по городу и громко осуждал раздоры между вождями восставших. «Горе вам! – кричал он. – Горе всем нам! Горе Иерусалиму! Горе мне!» Однажды, когда он выкрикивал свои мрачные пророчества с городской стены, его убило камнем, выброшенным римской катапультой. Иудео-христиане тут же провозгласили его мучеником и пророком…

После разрушения Иерусалима уцелевшие жители стали рабами, поэтому первые христиане появились именно среди рабов. Они вели тайную религиозную пропаганду, собирались тайком в катакомбах, привлекая на свою сторону рабов-язычников идеей грядущего освобождения. И вполне вероятно, что именно иудаиты для своей тайной пропаганды придумали те самые братские вечера, которые превратились позднее в таинство евхаристического причастия, и что именно тогда возникли в их среде противоречивые смутные легенды, в которых смешались и перепутались воспоминания об Иоанне и Симоне, об Иуде и Иисусе».

Поначалу инспектор слушал друга с напряженным вниманием, подавшись всем телам вперед. Но с каждым мгновением его поза становилась все более расслабленной, взгляд – рассеянным, а улыбка – снисходительной.

– Я вижу, мне не удалось вас впечатлить, Чарльз, – немного разочарованно заметил Браун-Смит.

– После всего услышанного ранее – да, не очень, – согласился Ледоу. – Хотя идея довольно красивая, по-французски изящная, но слишком легковесная для нас, островитян. Я даже готов поверить, что древние христиане назвали своего бога в честь городского сумасшедшего. Пусть так. Но чтобы они смирились с тем, что сочинители этой истории втоптали в грязь имя их настоящего учителя, превратив его в предателя, – нет, это совершенно неправдоподобно. Мой дорогой Грегори, у вас с мсье Таксилем богатая фантазия, но что-то вы здесь недодумали. Пожалуй, я загляну к вам на той недельке, – добавил он с ехидной усмешкой, пытаясь одним этим выпадом отыграться за все уколы, пропущенные за вечер. – И тогда вы расскажете мне что-нибудь более убедительное.

Инспектор поднялся со стула, явно собираясь попрощаться с другом.

– Не торопитесь, Чарльз, – остановил его библиотекарь. – Вы ведь так и не выполнили мою просьбу.

– Какую?

– Я просил вас помочь разобраться со свидетельством Флавия, – с мягкой улыбкой напомнил Браун-Смит.

– Да? – пожал плечами инспектор. – А мне показалось, что мы уже все решили: в первой своей книге Флавий не упоминает о Христе, потому что сам ничего о нем не слышал. Хотя после распятия якобы прошло больше сорока лет. А через двадцать лет ему кто-то уже рассказал эту историю. Приходится сделать вывод, что ее придумали как раз в период между датами написания этих двух книг.

– Не спорю, – согласился библиотекарь, подманивая к себе сычика банкой с мучными червями. – Но ведь Флавий не мог этого не понимать.

– Не мог.

– Зачем же тогда он лжесвидетельствовал?

– А зачем вообще свидетели меняют показания? – задал встречный вопрос инспектор и сам же на него ответил: – Под нажимом служителей закона или настоящих преступников. Как по-вашему, Грегори, мог на Флавия кто-то надавить?

Браун-Смит осторожно, чтобы снова не вспугнуть Сангуму, развел руками.

– Если только его покровители – император Веспасиан и его сыновья. Но никто из них не был христианином, а значит, и не был заинтересован в подтверждении легенды. Сомнительно также, чтобы Флавия могли запугать какие-то тайные приверженцы христианства.

– Хорошо, а подкупить? Или, допустим, попросить о дружеской услуге.

– Это не исключено, – кивнул Браун-Смит. – Но и не доказуемо. Не говоря уже о том, чтобы установить имя этого человека.

– А вы все-таки попробуйте, – не отступал инспектор. – Может быть, Флавий все-таки назвал какое-то имя или некие известные современникам обстоятельства. Когда человека вынуждают к нежелательным публичным действиям, он нередко оставляет такой намек.

– Право, даже не знаю, – задумчиво потер подбородок Браун-Смит. – В предисловии к «Иудейским древностям» Флавий благодарит за помощь некоего Эпафродита. Так звали раба и секретаря императора Нерона, который помог своему хозяину совершить самоубийство. Позже этот Эпафродит служил и у семейства Веспасиана, пока его самого не зарезали.

– А он мог быть тайным христианином?

– Трудно сказать наверняка, если он действительно был тайным. Хотя… – Браун-Смит осторожно снял Сангуму с локтя и снова подошел к стеллажам. – Кажется, я встречал это имя где-то в раннехристианских текстах.

Он довольно долго листал старые, пахнущие пылью тома, пока наконец не потряс с торжествующим видом одним из них.

– Вон он – наш Эпафродит! А может быть, это совсем другой человек. Но он упоминается в числе семидесяти апостолов. А Метафраст называет его епископом города Таррацина в Италии. Совсем недалеко от Рима. Так что он вполне мог видеться с Флавием, даже если не был тем самым рабом-советником. А тот, в свою очередь, действительно оставил в рукописи намек на то, что на него оказывали давление. И не один! – неожиданно добавил Браун-Смит.

– Кто не один? – удивленно спросил инспектор.

– Не кто, а что, – поправил библиотекарь. – Намек не один.

Ледоу продолжал смотреть на него с недоумением.

– Не понимаете? – усмехнулся библиотекарь. – Но ведь это же так просто, Чарльз! Смотрите, Флавий по настоянию Эпафродита вставляет в рукопись рассказ об Иисусе. Не вычеркивая при этом реальный исторический эпизод, положенный в основу легенды. Вероятно, он рассчитывает, что внимательный читатель наткнется на этого двойника, сопоставит факты и все поймет. А если не поймет, не наткнется? Нужно ему подсказать. И Флавий уже сам сочиняет третью историю – про того самого сумасшедшего по имени Иисус. Она же откровенно пародийная, неужели вы не видите? Впрочем, вам простительно, но как этого не увидел Таксиль? Мастер мистификации не распознал в другом такого же мастера. Вот где настоящая трагедия, друг мой!

– Вы думаете? – рассеянно произнес Ледоу.

– А как же! Если даже близкий вам по духу человек не понимает, где вы говорите серьезно, а где дурачитесь, – это очень грустно.

– А я близкий вам по духу человек? – спросил инспектор таким тоном, словно хотел задать совсем другой вопрос: «А я не понимаю?»

– Можете не сомневаться, дорогой Чарльз, – успокоил его Браун-Смит.

Впрочем, успокоил ли?

Инспектор заметно скис, а через минуту встал и немного натянуто проговорил:

– Что ж, я, пожалуй, все-таки пойду.

Он направился к выходу, но вдруг оглянулся на друга, снова принявшегося кормить сычика.

– Скажите, Грегори, – нерешительно проговорил Ледоу. – Этот ваш Сангума… Я давно хотел спросить: это тот самый сычик, которого вы привезли из Трансвааля, или он просто похож на прежнего?

– Сам не знаю, друг мой, – с серьезным видом ответил библиотекарь. – У птиц ведь нет документов. Но, возможно, это и к лучшему. По крайней мере, мне не приходится доказывать их подлинность.

Стефан Цвейг

Стефан Цвейг – один из многих авторов этого сборника, о котором можно смело сказать, что он «не нуждается в представлении». Однако новелла «Рахиль спорит с Богом» (1928) нашим читателям абсолютно не знакома: в советское время она не переводилась по одним причинам, в постсоветское – по другим… едва ли есть необходимость объяснять, по каким именно. Между тем для Цвейга это очень необычное произведение, написанное на стыке нескольких жанров: научно-популяризированного моделирования одного из библейских сюжетов, чисто литературной фантастики – и, конечно, «рассказа ужасов».

Рахиль спорит с Богом

…И снова этот упрямый и коварный народ нарушил клятву, данную в Иерусалиме. И снова он приносит кровавые жертвы своим медным истуканам – Тиру и Амону. Копоть от всесожжения языческих жертв густо покрыла каменные алтари в святилище Бога, что построил царь Соломон; но, словно этого оказалось мало, идоложертвенники еще и установили посреди Соломонова храма изваяние свирепого божества Баала. И кровь закланных для него животных обагрила храмовые стены останками жертвоприношений, так что тяжкий смрад окутал священные некогда приделы.

И узрел Господь, что сотворили отступники с Его святынями, и страшный гнев воспылал в Нем. Он простер Свою десницу, и глас Его потряс небеса: Его долготерпению пришел конец, Он решил искоренить этот грешный город, а всех его обитателей превратить в прах и рассеять оный по пустынным землям. Ужасный гром прокатился по всему сотворенному миру из конца в конец, возвещая о Его решении.

Содрогнулась Земля, услышав Божий гнев. Водные потоки низверглись с гор и ринулись в океан. Как пьяные, зашатались сами горы, и пали скалы, точно люди, преклоняющие колени. Взвились в небо птицы, исполненные смертного страха, и даже ангелы покрылись своими громадными крыльями, как шатром, не в силах вынести рокот ярости огненного шквала.

Только люди далеко внизу, в обреченном на погибель городе, ничего не знали о своей близкой участи. Ho и они ощутили, как содрогнулась под ногами земля, увидели, как поблекло небо, лишь мгновение назад бывшее ясным и безоблачным, ощутили, как пронесся над землей ужасный порыв урагана, от которого кедры ломались, точно былинки, а вырванные с корнем кусты взвивались в воздух подобно живым тварям в высоком прыжке. Вслед же за ураганом пришли черные тучи, и все погрузилось в кромешную тьму.

Воздух вокруг был исполнен грохота, рушились дома, твердь уходила из-под ног. А когда люди вновь обратили свои взоры к небу, то вместо него увидели грозное облако раскаленной серы, и огненные потоки обрушились на их головы. И рвали отступники на себе одежды, посыпали волосы прахом, простирались ниц, моля о пощаде, но тщетны были все их упования. Лишь росло и ширилось страшное облако.

А потом вдруг ослепительный свет озарил Землю. Свет Божьего гнева.

Так уж определено, что только ангелы способны лицезреть Божий лик: людям, как живым, так и мертвым, заповедано это, как не по силам никому из смертных преодолеть на обычной ладье огненный поток. Однако трубные звуки Божьего гласа мертвые услышать способны – даже ранее живых. Тогда пробудятся они, и придут на суд Создателя, и выслушают Его приговор. И, быть может, постараются оправдать живых.

И вот услышали мертвецы в своих могилах гневное слово Его, и воспряли их души из вечного сна, и восстали из могил их тела. Как птицы к гнезду, которому грозит разорение, праотцы устремились к гибнущему Иерусалиму и, толпой собравшись вокруг Всевышнего, умоляли Его пощадить их детей, отвратив месть от стен святого города. В первых рядах тех, кто возносил эту мольбу, были патриархи: Исаак, Иаков и Авраам. Но гром небесный был ответом на все их призывы: Бог возвестил и подтвердил – Его долготерпению пришел конец, решение бесповоротно. Храм будет разрушен, город тоже, а населяющие его святотатцы поплатятся своими жизнями.

И когда праотцы впали в ужас от этих слов, с пламенной речью обратились к Господу пророки: Моисей, Самуил, Илия и Исайя. Но и они были отвергнуты. И вот уже восполыхали молнии, готовые испепелить храм и здания обреченного города.

Так было попрано мужество тех, кого издавна чтил народ, и удалились они, трепеща, от Господа. И больше никто не осмелился возбудить Его гнев. Но когда испуганно умолкли все земные голоса – тогда тихой поступью вышла вперед Рахиль, праматерь Израиля. Шла одна; шла, одолевая лес своих страхов. Столь же ясно, как пророки с патриархами, услышала сквозь могильный сон гневные слова Всевышнего – и слезы хлынули из ее глаз, когда она узнала, какая участь ждет ее детей и внуков. Собрала все свои силы Рахиль и предстала перед Господом. Преклонила колени, простерла руки к Нему и заговорила:

– Сердце трепещет в моей груди, когда я обращаюсь к Тебе, Всемогущий, но ведь это Ты создал такое трепетное сердце, и Ты позволил губам моим обратить мой страх в молитву к Тебе, в мою любовь к Тебе. А страх перед несчастьем детей моих дает мне силы обратиться к бесконечной доброте Твоей. Ты не наделил меня высшей мудростью, но все же дал мне разум, и, повинуясь ему, я не нахожу ничего другого, как только рассказать о себе самой, о том, как я сама усмирила свой гнев. Я знаю, Тебе известно все, что я только намереваюсь сказать – каждое слово, прежде чем оно превратится в звук и каждое движение, прежде чем его сделает наша земная рука. И все же, умоляю Тебя, выслушай терпеливо историю моего греха.

Рахиль говорила низко склонясь, однако это не мешало Богу видеть ее лицо и слезы на ее глазах. Потому Он сдержал Свое нетерпение и гнев, как то иной раз случалось Ему делать прежде, выслушивая страждущих.

Но когда Бог сдерживает Свои чувства, то пространство оборачивается пустотой, а время прекращает течение свое. Ветер не решался дуть, гром – греметь, ползучее не ползло, крылатое не летало, даже пар от дыхания не вырывался ни из чьих уст. Остановили свое падение крупицы в песочных часах, недвижно ждали херувимы. Все замерло под Солнцем, даже Солнце усмирило свой бег, недвижно встала Луна, стих рокот водных потоков.

Однако далеко внизу, на Земле, у подножья престола Господня, люди ни о чем не догадывались – ни о словах Рахили, ни о внимании Бога. С изумлением смотрели они на застывшие волны шторма, осознавали, что ветер тоже утих, и видели, как перестала приближаться туча, черная, как гробовая доска, и перекрывающая уже почти весь небосвод. Но и сами не могли пошевелиться. Страх, холод и мрак сковали их – так саван плотно окутывает мертвое тело.

Рахиль между тем почувствовала, что Бог внимает ей. Подняла к Нему взор, не стыдясь того, что лицо ее изборождено дорожками слез, и продолжала, отважно преодолевая страх перед Господом:

– Я была пастушкой, дочерью Лавана, в стране, что лежит неподалеку, к востоку отсюда. Однажды утром мы гнали овец на водопой и увидели, что огромный камень, обвалившись, перекрыл источник. Мы не могли его сдвинуть, но тут появился неизвестный юноша и помог нам. Он поразил всех нас своей силой и красотой. Это был Иаков, сын сестры моего отца, и как только он назвал себя, я ввела его в отцовский дом. Прошел всего один час, как мы увиделись, и уже наши взгляды, встретившись, пламенели, а наши сердца тосковали друг без друга. Ночью я не могла заснуть, меня будила страсть: смотри же, Господи, я не стыжусь своей крови, кто, как не Ты, сделал это – растопил мое сердце и зажег в нем страстное пламя любви? Только перед Тобой, мой Господь, могу раскрыться: в ту самую ночь я, дева, возжелала Иакова, страстно ожидая того мгновения, когда не только наши взгляды, но и тела наши смогут слиться в едином любовном порыве. Так что оба мы не воспрещали этому огню жечь нас и в первый же день дали обещание принадлежать друг другу.

Мой отец Лаван, однако, – и Ты, мой Господин, знаешь это – был человеком суровым, жестким, как та каменистая земля, которую он взрезал своим плугом, твердым, как рога быков, которых он впрягал в ярмо. И когда Иаков сообщил о желании отвести меня в свой дом, отец захотел подвергнуть моего избранника серьезному испытанию, дабы узнать, будет ли этот человек по его воле верным в службе и железным в терпении. И потребовал Лаван от соискателя моей руки – о Всевышний, Ты знаешь это, – чтобы ради меня тот прослужил ему семь лет. Моя душа содрогнулась, услышав названный срок, и застыла кровь в жилах Иакова – таким бесконечно долгим казался нам, нетерпеливым, этот отрезок времени. Для Тебя, Господи, семь лет – только падение капли, взмах ресниц, дуновение ветра в небесах вечности. Для нас же, людей, – это большáя часть жизни, той, в которой едва лишь мы удаляемся от темноты, окутывающей нас до выхода в освященный Тобой свет, как уже она снова окутывает нас, возвещая вечную ночь нашей смерти. Как вешний поток, несется наша жизнь, и ни одно истраченное мгновение не возвращается назад.

Эти семь лет казались нам вечностью. Наши тела неистово стремились друг к другу. Наши губы умирали от жажды поцелуя. Но Иаков был верен клятве, к которой принудил его мой отец, и мы укрощали наши сердца к послушанию и долготерпению.

Однако как же тяжело далось это терпение Твоим существам, мой Господин! А ведь это Ты дал нам такое страстное сердце, зная, как глубоко сидит в нас страх перед краткостью нашего земного срока. Мы знаем, мой Господин, как недолго длится весна нашей жизни, как быстро сменяет ее лето, а потом осень. Поэтому так горит нетерпение в нашей земной крови, так велико желание любить и радоваться каждой уходящей минуте. Чего стоило нам научиться ждать, зная, что мы все время стареем, какое надо было иметь терпение, чтобы обуздывать нашу страсть каждую ночь, как только сумели мы не сгореть в этом истощающем пламени, уберечься от поспешного шага, который мог стать гибельным! Тем не менее, мой Господин, – о, тем не менее мы совладали с собой и оставались сильны против всех соблазнов. Каждый день казался нам тысячью дней тоски, так мы любили друг друга. И все же они прошли, эти семь лет ожидания, хотя никто не сможет сказать, будто они пролетели для нас как один-единственный день. Но я по-прежнему, мой Господин, любила Иакова, и любовь Иакова ко мне тоже не ослабевала.

Но вот миновали назначенные семь лет, радостно я подступила к Лавану, моему отцу, и потребовала от него возвести шатер бракосочетания. Однако отец не разделил моей радости. Сумрачным было его лицо и наглухо запечатаны уста, которым следовало изречь согласие. Он велел позвать мою сестру Лию.

Лия – ты знаешь это, мой Господин – моя первородная сестра, она на два года старше меня. Некрасивое лицо Ты ей выбрал, мужчины совсем не обращали на нее внимания, и так долго никто не желал ввести ее в свой дом, что она, казалось, перестала огорчаться. Но я-то видела ее страдания и пыталась ее утешить. Так вот, отец сказал мне: «Ты не должна прежде старшей сестры выходить замуж!» – и отказался воздвигнуть для меня брачный шатер. Но не просто отказал он, а задумал что-то совсем недоброе. Я спряталась, стремясь прознать, о чем он будет говорить с сестрой, и вот что я услышала:

«Послушай, Лия, вот уже семь лет Иаков, сын моей сестры, работает на меня ради того, чтобы жениться на Рахили. Но я не допущу, чтобы младшая дочь покинула дом прежде первородной и та навсегда осталась бы в родительской семье, на посмеяние всем служанкам. Это против воли Божьей, это безумие, это порок, и это против наших обычаев. С начала времен, от сотворения мира, Всевышний постановил, чтобы мы заполняли этот мир людьми и чтобы всяк сущий на Земле прославлял его имя. Не хочет Он, чтобы этот обычай был прерван, чтобы кто-то на всю жизнь остался без зачатия и плода. Ни один овен и ни одна ярка из тех, что ночуют в моих хлевах, не остаются без того, чтобы увеличить себя, преумножить свой род, – как же я буду страдать, если мое собственное дитя пребудет в таком стыде и позоре. Поэтому приготовься, Лия, возьми свадебное покрывало, плотно закрой свое лицо, и я отведу тебя к Иакову вместо Рахили».

Так говорил отец Лие, а та содрогалась боязливо и молчала. Как только мое сердце услышало об этом вероломстве, вспыхнуло оно гневом против Лавана, моего отца, и против Лии, моей сестры, – прости меня за это, мой Господин! Подумать только, семь лет возлюбленный служил моему отцу ради меня, семь лет страдали мы ради нашей любви – и теперь моя сестра должна получить то, без чего не полна ни душа моя, ни плоть! Мой разум не мог вынести этого, и я восстала против своего отца. Да, я взбунтовалась против собственного отца! Вот так же это сделали сейчас мои дети против Тебя, наш вечный Отец: гнев легко пробуждается в нас, когда происходит несправедливость.

Я поспешила к Иакову, шепотом рассказала ему все услышанное, и мы договорились, что нам делать, если отец и вправду приведет завтра вместо меня мою сестру. Я подам моему возлюбленному знак, который сделает невозможным обман: войдя в шатер как невеста, трижды поцелую его в лоб; а сестре этот знак неведом. И Иаков признал, что мой замысел мудр.

Вечером велел Лаван укутаться в свадебное покрывало не мне, а сестре моей Лие. Двукратно он занавесил этим покрывалом ей лицо, чтобы Иаков не раскрыл обман прежде, чем познает ее тело. Меня же отец отвел в укромную каморку, чтобы никто из слуг не сообщил мне весть о задуманном. Как сова, сидела я там, под самой крышей нашего дома, в темноте и в одиночестве. С приближением вечера боль росла в моей груди, а сердце готово было остановиться от тревоги – столь не желала я венчания моей сестры с Иаковом! И когда снизу донеслись звуки праздничных кимвалов, я стиснула зубы в отчаянии: боль и ненависть разрывали мою душу подобно двум львам.

Пала я на пол своей каморки и лежала, запертая и забытая, снедаемая собственным гневом. Когда же тьма снаружи совсем сгустилась и сделалась подобной мраку, окутавшему мое естество, внизу тихо открылась дверь. То была Лия, моя сестра, – она тайком пробралась ко мне перед своей свадебной дорогой. Я узнала ее по шагам, но как только я их услышала, моя вражда к ней вдруг пропала, когда же шаги затихли, мое сердце замерло.

Лия приблизилась; ее руки коснулись моих волос, мягко и нежно. Вглядевшись, я поняла, что облако страха заволокло звезды ее глаз. Признаюсь тебе, мой Господин, возликовало тогда во мне злое торжество. Да, я ощущала радость при мысли, что возмездие неизбежно и что Лия тоже это предчувствует: недаром ведь страх и тревога овладели ею в этот горький день, так и не ставший для меня свадебным. Однако она, недогадливая, даже не подозревала, какие чувства кипят во мне. А ведь мы родные сестры, мы делили молоко одной матери и так любили друг друга с самого раннего детства!

Лия доверчиво обняла меня за плечи – и пролепетала дрожащими от страха губами:

– Как же нам быть, сестра? Мне так больно от того, что сделал наш отец. Он отобрал у тебя возлюбленного и дал его мне: это отвратительно, мне непереносим обман, но я не могу противиться отцовской воле. И все равно моя душа протестует при мысли о том, что придется сделать. А еще я боюсь, Рахиль, того мгновения, когда нам с Иаковом предстоит встретиться: может ли быть, что он при первом же взгляде не распознает меня? И позор – он семикратно падет на меня, если он меня раскроет и выгонит из шатра и из дома. До третьего поколения будут дети насмехаться: а-а, это та самая Лия-уродина, которая жадно устремилась к мужчине, не ей предназначенному, а он ее узнал и выгнал, как изможденную ослицу, посмевшую притвориться молодой кобылой. Что я должна сделать, Рахиль, чтобы этого не случилось и чтоб позор не пал на меня, невиновную? Помоги мне, моя сестра, помоги, умоляю тебя изо всех своих сил.