Текст книги "Послание из тьмы"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Джек Лондон,Стефан Цвейг,Герберт Джордж Уэллс,Чарльз Диккенс,Марк Твен,Гилберт Кийт Честертон,Брэм Стокер,Клапка Джером Джером,Мэри Шелли,Эдвард Фредерик Бенсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Шаклефордское привидение

Вводные данные:

Действие происходит в небольшом городке (Шаклефорд), предположительно в одном из восточных штатов. Действующие лица – семья (хозяева дома), родственники (включая дальних) и соседи. На круг их примерно дюжина, всех возрастов и типов характера. Плюс еще негритянские и ирландские слуги, каждый с подобающим акцентом.

Хозяева дома – убежденные сторонники спиритизма.

Завязка: пропал (по общему мнению – убит) Бенсон, богатый родственник. Заподозренного в убийстве семья считает невиновным. Ничего не удается доказать.

Семья решает провести спиритический сеанс и обратиться за разгадкой к духам.

Доверительный разговор двух родственников:

«По секрету: у меня есть кое-какие предположения насчет того, куда он делся. Последние несколько месяцев он занимался научными экспериментами, стремясь достигнуть невидимости. И в какой-то момент, похоже, достиг своей цели! Могу ли я это доказать? Попробую… Помнишь, на днях из клетки исчез попугай, а еще в доме недосчитались трех кошек и маленькой комнатной собачонки? Нет, их не украли. Нет, не сбежали. Нет. Все они остаются здесь. Просто теперь они невидимы. (Шаг в сторону – и «из пустоты» доносится жалобный визг собачки, которой наступили на хвост.) Теперь веришь? Ой, бедняжка, ну извини, не хотел сделать тебе больно… (Оба вслепую шарят по полу, пытаясь нащупать невидимую собачонку, но та все время уворачивается.) – «Зачем он это сделал?» – «Да, резонный вопрос: не самое полезное в мире изобретение… Но он был от него буквально без ума – и, восторгаясь собственной гениальностью, решил закрепить успех. Правильно: попробовать на человеке, на ком же еще… В общем, позавчера поздно вечером он притащил в дом какого-то незнакомого парня – кажется, бродягу – и предложил ему сто долларов, если тот рискнет испытать на себе средство, которое сделает его невидимым в течение недели». – «И что же? Не получилось?» – «Наоборот, получилось слишком хорошо: и секунды не прошло, как молодой человек не просто стал невидимым, а, кажется, вообще дематериализовался! (В стороне слышны шаги, но звук как не от собачьих лап, а скорее как от осторожно ступающих по полу ботинок. Собеседники этого не замечают.) Бог знает, что с ним произошло, но Бенсон был страшно испуган». – «Да, тут есть чего бояться: это же готовое обвинение в похищении и убийстве!» – «Вот именно. В испуге и раскаянии он скрылся… (Там, где только что слышались осторожные шаги, невидимый ботинок наступает на невидимый хвост невидимому животному – но на сей раз оно издает не жалобный визг, а возмущенный мяв.) – «Что это? Вот там – видишь?» – «Не вижу, но слышу: это, надо думать, одна из тех самых кошек». – «Кис-кис-кис, иди-ка сюда…» – «Нет смысла ее подманивать: она нас видит, а мы ее нет». – «Ладно, мне пора отправляться в Карлтон». – «Да и я тут что-то загостился… Ты выезжаешь прямо сейчас?» – «Угу. Поедешь со мной?» – «Да, давай вместе: как говорится, четыре часа в компании пролетают быстрее, чем час наедине».

Родственники уходят. По комнате мечется новое действующее лицо: молодой человек, незнакомый и… невидимый. Хватает с серванта лежащее там ручное зеркальце, жадно смотрится в него – и в отчаянии отбрасывает: «Не вижу себя!» Через миг, с изумлением присмотревшись: «А теперь я не вижу и зеркальце!» Берет с полки книгу – и убеждается: «Все, к чему я прикоснусь, становится невидимым!» Кладет книгу на место, но от этого она не становится видимой. В ужасе: «Значит, если я, например, поздороваюсь с человеком за руку – он тоже?..»

Поэкспериментировав (с чем?), приходит к выводу, что «заражение невидимостью» через прикосновение передается только на предметы, а живым объектам оно не страшно.

Видит на столе блюда с едой, какое-то время борется с искушением – и преодолевает его: «Это не мое! Да, мне случалось бродяжничать – но я еще никогда не воровал! Так что же, мне теперь придется голодать? Ужасная ситуация, если честно: я ведь никак не могу заработать на жизнь! Даже просто заговорить с человеком не смогу без риска напугать его до смерти…»

Входят двое цветных слуг, Джим и Салли. Болтают друг с другом, обсуждая предполагаемое убийство Бенсона и предстоящий спиритический сеанс. Наступают на хвост очередной невидимой кошки – и от ужаса вопят громче нее.

«Снова! То ж самое снова: аж четвертый раз с позавчера, вот взаправду тебе говорю!» – «А я тебе скажу еще взаправдее: этот дом проклят, тут завелись эти… при-ви-де-ни-я… ну, нечистики, короче…» – «Точняк! И как ни крутись: это наши хозяева-спиртисты их накликали!» – «Не спиртисты, а, как их, спиртуалы…» – «Да тут что в лоб, что по лбу!»

Несмотря на свой испуг, слуги быстро и умело завершают сервировку стола. Слыша их разговор и видя расставленные на столе яства, человек-невидимка испытывает прилив бодрости.

«Я спасен! Мне нашлась работа! Их хозяева-спириты вызывают духов – значит, я буду работать духом: совсем недорого, за кров и пропитание! Первая плата – авансом!»

Берет кое-что со стола. Слуги, заметив нехватку блюд, обвиняют друг друга, ссорятся, но ничего не подозревают.

Наступает вечер. Хозяева дома проводят спиритический сеанс.

Медиум размещает на столе планшетку с бумагой для «переписки с духами», вставляет в отверстие карандашный грифель. Громко произносит вслух вопросы. Человек-невидимка пишет ответы.

Проверяют записи. Все удивлены: вопросы задавались духам Вебстера, Байрона, Шекспира и пр., а ответы слишком легкомысленны для этих мужей, кроме того содержат грамматические ошибки.

Семья приступает к ужину. Невидимка время от времени «конфискует» еду или питье, но ужинающие списывают это на проделки своих соседей по столу.

Спиритический сеанс продолжается. Невидимка входит во вкус, начинает наслаждаться своей ролью призрака, усложняет ответы, строчит настоящие послания, очень трудные для понимания. Пока спириты бьются над их расшифровкой, похищает со стола запасную планшетку и запас бумаги для нее. Теперь у него есть возможность «выходить на связь» не только во время официального сеанса – чем он и пользуется, «вступая в контакт» с девушкой, которую он увидел за этим спиритическим ужином и влюбился в нее с первого взгляда.

Позже выясняется, что она – дочь пропавшего Бенсона.

Молодой невидимка пишет девушке: «Дорогая, напугает ли вас, если я заговорю?» Нет, не напугает. В результате их общение упрощается, теперь исчезает нужда в планшетке.

Невидимка: «Я не умер – ведь духи живут вечно. И я не всегда бесплотен: могу материализоваться, если вы того хотите… Действительно хотите? Вы меня не увидите, но что с того, ведь слепой тоже не видит окружающих, однако они от этого не перестают существовать… и не перестают любить… Зрячие и слепые могут вступать в брак, это никем не запрещено… Позвольте мне прикоснуться к вам. Позвольте обнять вас… вот так… Вам это неприятно?»

«Это восхитительно!» – отвечает девушка.

«Поцелуй меня, дорогая. Еще раз. И еще раз, пускай даже вот так торопливо. Ты не хотела бы, чтобы на моем месте был кто-то другой? Чтобы вместо призрака за тобой ухаживал живой человек, созданный из бренной плоти, который в любой миг может оставить тебя вдовой?»

«Бренная плоть и прочее – не страшно, а вот чтобы на твоем месте был другой человек – нет, не хотела бы, любимый!»

«Тс-с… Кто-то идет. Сохрани нашу тайну. Я не буду говорить ни с кем, кроме тебя!»

Почти сразу после этого молодому человеку приходится бежать из дома: кто-то случайно сталкивается с ним или, возможно, усаживается в кресло, где он расположился, – и обитатели дома понимают, что, кем бы ни был их загадочный посетитель, он точно не является бесплотным духом.

Спасаясь от преследования, он пробегает по только что натертому мастикой паркету – и все в ужасе видят, как на поверхности пола «из ничего» проступают следы ботинок… а следом за ними тянутся две цепочки кошачьих следов и одна собачьих.

Тот, кого обвиняют в убийстве Бенсона, схвачен – но предстает не перед обычным судом, а перед толпой линчевателей. Сомнений в его вине никаких, и через сук уже переброшена веревка с петлей. Голос невидимки: «Отпустите этого человека! Я – Бенсон, и я умер от своей собственной руки!» Мгновенное замешательство: линчеватели скорее изумлены, чем испуганы, посеять среди них панику нелегко.

Нещадно погоняя лошадь, к толпе подлетает сам Бенсон: «Не вешайте его! Никто не убит!» – «Как же не убит, сэр: вы и убиты, пусть не этим человеком, а сейчас ваш бесплотный дух примчался сюда, обгоняя вас, и принял всю вину на себя… э-э… гм… да, тут и вправду что-то не сходится».

Бенсон, обращаясь к пустоте: «Слава богу, что все обошлось! Где вы? Держите флакон: выпейте поскорее вот эту усовершенствованную микстуру – и все как рукой снимет! Я теперь навеки ваш должник!..» – «Раз так, могу я в качестве уплаты долга жениться на вашей дочери?» – «Ну… Если она согласна – то да!»

Молодой человек выпивает микстуру – и вновь становится видимым.

Счастливый финал.

Грегори Сквайрз

Сквайрз – загадочный автор: о нем как о человеке неизвестно вообще ничего, так что, можно предположить, перед нами псевдоним. Вот только неизвестно чей: какого-нибудь увенчанного лаврами мэтра, решившего попробовать себя в «непрофильном» жанре? Талантливого любителя, не стремящегося к литературной славе под собственным именем? Известного ученого (не все же позволяли себе такую откровенность, как математик, философ и богослов Чарльз Доджсон, никогда не скрывавший, что он и писатель Льюис Кэрролл – одно и то же лицо), опасающегося, что литературные упражнения идут вразрез с основным делом его жизни? Или, может быть, аристократа (опять-таки далеко не все позволяли себе такую откровенность, как 18-й барон Дансени)?

Предлагаемый рассказ входит в цикл «Дело о персонаже», повествующий о совместных расследованиях детектива-библиотекаря и его друга, инспектора Скотленд-Ярда. Но некоторые из этих расследований настолько необычны, что явно выходят за рамки, отведенные «классическому» детективу, чурающемуся любых сверхъестественных объяснений.

Дело о лжепророках и лжесвидетелях

– Я начинаю подозревать, что вы здесь неплохо устроились, Грегори. – Инспектор Ледоу повесил пиджак на спинку стула и расстегнул жилет. – То у вас нет посетителей, потому что неделю подряд идет проливной дождь. А теперь библиотека пуста, потому что в городе нечем дышать от жары.

По правде говоря, в молодости инспектору приходилось бывать в краях с куда более жарким климатом. Но когда у тебя над головой свистят бурские пули, недосуг думать о том, что сейчас показывает шкала герра Фаренгейта. Впрочем, в такие минуты рядового армии Ее Величества Чарльза Ледоу и книги тоже мало интересовали. А не познакомься он тогда со щуплым пареньком, носящим забавную двойную фамилию Браун-Смит, возможно, без этого интереса и вовсе обошлось бы.

Однако инспектор не привык сожалеть об упущенных возможностях. Да и старая дружба стоит легких неудобств, в которых Ледоу со временем даже научился находить определенное удовольствие.

– Тем больше радует меня гость, пришедший сюда, несмотря на все превратности погоды, – с лукавой улыбкой ответил библиотекарь.

– Скажите на милость, какое восточное красноречие! – подхватил его тон инспектор. – Так и хочется закончить ваш цветастый оборот чем-то вроде «да благословит его Аллах, всемогущий и всемилостивейший». Или же любой другой бог, на ваше усмотрение.

– С вашего позволения, Чарльз, бог один – как бы мы его ни называли, – уже серьезнее ответил Браун-Смит. – Но чему я обязан счастьем еще раз убедиться в его благосклонности?

Инспектор здраво рассудил, что при таком пекле вряд ли долго выдержит словесную дуэль с библиотекарем, ко всему прочему, еще и выросшим в двух шагах от пустыни Калахари, и потому имеющим солидный гандикап.

– Ладно, Грегори, ваша взяла. Последней непередаваемо изящной фразой вы сразили меня наповал. Готов подписать мир на любых условиях.

Он поднял было руки, признавая поражение, но тут же опустил, не будучи уверен, что его рубашка сохранила утреннюю свежесть и белизну в районе подмышек.

– Я даже могу внести первую часть репараций и контрибуций, – добавил он. – Вот та книга, о которой вы меня спрашивали, друг мой.

Ловким движением индийского факира инспектор извлек из внутреннего кармана пиджака бумажный пакет, перевязанный шелковой лентой. Сверток такого размера никак не мог уместиться в обычном кармане обычного пиджака обычного человека. Но одежда старшего инспектора полиции, несомненно, может иметь кое-какие отличия от всей прочей.

Степенный библиотекарь, словно оголодавший коршун, вцепился в добычу и чуть ли не зубами развязал ленту. Внутри оказалась невзрачного вида книжонка с черно-белой, на первый взгляд напоминающей карикатуру иллюстрацией на обложке и криво расположенным названием на французском языке «La Vie de Jesus par Leo Taxil».

К удивлению инспектора, его друг буквально расцвел от счастья при виде этого убожества.

– Действительно, та самая! – воскликнул он на октаву выше обычного своего тембра. – Париж, издательство Фора, рю дю Тампль, сорок шесть. Тысяча девятисотый год. Иллюстрации Пепина. Где вы ее достали, Чарльз? То есть раздобыть ее в Париже-то наверняка не составит проблем. Но по эту сторону Канала… Я оббегал все книжные лавки на Пикадилли и Стрэнде, но так и не нашел ее.

– Мне тоже пришлось заглянуть к нескольким знакомым торговцам на Хаймаркете, – не без самодовольства объяснил Ледоу. – Правда, я не слишком привередничал в выборе: меня устраивали и антиквары, и старьевщики, и даже букмекеры. Видите ли, мой друг, не так уж и важно, чем именно торгует хозяин лавки. Если его дела идут в гору, значит он – пусть самую малость, – но нарушает закон. И не станет из-за пустяков портить дружеские отношения с инспектором полиции. Если уж я показал им тот листок, на котором вы написали название книги, и объяснил, что очень расстроюсь, если до конца недели не отыщу ее, то нетрудно догадаться, что лучше меня все-таки не огорчать. А торговцы – очень понятливые люди, уж поверьте на слово, Грегори. Не удивлюсь, если они и в самом деле отправили гонца на континент – исключительно для того, чтобы сделать мне приятно.

Браун-Смит, похоже, пропустил его объяснения мимо ушей и продолжил рассыпаться в благодарностях:

– Вы так меня выручили, Чарльз, так выручили! – восторженно повторял он. – Не знаю, как бы иначе я объяснялся с куратором. Это ж подумать страшно, какой конфуз! Да, среди наших читателей иногда встречаются дикари, не умеющие обращаться с книгами. Но чтобы сам библиотекарь повредил редкое издание – это все равно что… – Грегори наморщил лоб, но так и не найдя подходящего сравнения, просто развел руками. – Как я могу вас отблагодарить, Чарльз?

– Как всегда – дружеской беседой о каких-нибудь тайнах мироздания, – усмехнулся инспектор. – Но для начала откройте все-таки окно, иначе ваш собеседник в скором времени лишится сознания и не сможет в нужный момент задать вам очередной невежественный вопрос. Да и сычика вашего я давненько уже не видел.

– Именно из-за Сангумы мне и пришлось закрыть окна, – с преувеличенно серьезным видом сообщил Грегори. – Он наказан за неподобающее джентльмену поведение и неумение вести литературную дискуссию. Как бы вы ни расходились во мнениях с автором, это еще не дает вам право разрывать клювом корешок книги.

– Так значит, это ваш сычик испортил ту книгу! Я должен был сразу догадаться!

– Догадывайтесь на здоровье, мой друг, – беззлобно проворчал Браун-Смит. – Лишь бы куратор не догадался. Мне бы очень не хотелось присоединиться к достопочтенному Сангуме и впредь наблюдать за библиотечной жизнью только через оконное стекло.

За окном и в самом деле появилась голова лесного сычика, повадившегося залетать в гости к Браун-Смиту. Сангума с таким обиженным видом постучал клювом в оконную раму, что оба друга расхохотались куда громче, чем это дозволительно даже в пустой библиотеке.

– Что ж, Грегори, – сказал, отсмеявшись, Ледоу, – раз вы сами признаете жестокость подобного наказания, давайте простим нарушителя и впустим его. Тем более, – добавил он, глядя в спину уже направившегося к окну библиотекаря, – что я в данном случае разделяю его негодование. Просмотрел я вашу книжку, насколько позволило мое знание французского. Крайне примитивный пасквиль, способный развеселить разве что моих констеблей. Если бы, конечно, они владели языком Дидро и Вольтера.

– Откровенно говоря, мне тоже кажется, что автору здесь несколько изменило чувство юмора, – заметил Грегори, скармливая сычику первого мучного червя.

– Уж не хотите ли вы сказать, что раньше этот автор писал смешнее?

– Дело даже не в том, как он писал, – вновь посерьезнел библиотекарь. – А в том, какие цели перед собой ставил. В прежних мистификациях мсье Таксиля было больше дерзости, больше полета. Это ведь тот самый весельчак, что выдумывал страшные истории про сатанистов и десять лет – почти как Моисей еврейский народ – водил за нос его святейшество Льва Тринадцатого вместе с кардиналами. Вы должны помнить этот скандал, Чарльз. О нем в свое время много писали.

– Кажется, припоминаю. Там еще что-то было про невесту дьявола. Как же ее звали? Диана…

– Воган.

– Точно, Воган, – кивнул Ледоу. – Выходит, это наш старый знакомый! Тогда вдвойне обидно. Одно дело – высмеивать живых церковников, и совсем другое – выискивать несуразности в Евангелии, написанном почти две тысячи лет назад.

– Совершенно с вами согласен, друг мой, – произнес Браун-Смит, обращаясь то ли к инспектору, то ли к сычику, то ли к ним обоим одновременно.

Но Ледоу, разумеется, принял реплику исключительно на свой счет.

– Так зачем же вам тогда понадобилась эта книжка, Грегори? Судя по всему, она не стоит не только расшатанных нервов почтенных торговцев с Хаймаркета, но даже того шиллинга и двух пенсов, которые я за нее заплатил. А я, да будет вам известно, отказался принять ее в подарок, как бы эти пройдохи ни настаивали. Не хватало еще, чтобы они решили, будто я им теперь чем-то обязан!

Библиотекарь задумчиво посмотрел на инспектора. Уже не в первый раз у Грегори возникло ощущение, что его друг несколько сгущает краски, описывая свои отношения с лондонскими полулегальными коммерсантами. Возможно, таким замысловатым образом Чарльз боролся с собственными сожалениями по поводу упущенных возможностей. Среди городских обывателей в последнее время укоренилось мнение, что полицейский инспектор, при определенной ловкости и широте взглядов, может за время службы обеспечить себе безбедную старость. Не исключено, что подобные мысли посещали и миссис Ледоу. Если так, то и в самом деле лучше отвлечь друга от мрачных дум какой-нибудь занимательной историей.

– Мой дорогой Чарльз, я и сам считал эту книгу пустой и бесполезной, – сказал Браун-Смит, отпуская сычика немного полетать по комнате. – Пока не добрался до последних ее страниц.

– Да? И что же там такого интересного на последней странице?

– Что интересного? Там просто удивительное преображение. Заключительная глава начинается в том же стиле, в каком написана остальная книга. И вдруг резкий поворот. Как будто ярмарочный арлекин посреди очередной комической сценки снимает маску, и под ней оказывается серьезный ученый, высказывающий смелые и неожиданные предположения. У меня даже возникло ощущение, что это очередная мистификация Таксиля. Что он написал всю эту глуповатую и пошловатую книгу ради нескольких абзацев в заключительной главе. Да еще и спрятал их так, что не сразу найдешь. Впрочем, что я вам рассказываю – вы лучше сами взгляните!

– Ну-ка, ну-ка… – заинтригованно пробормотал Ледоу, пролистывая последние страницы книги. – В заключительной главе, говорите? Сейчас мы ее…

Инспектор углубился в чтение, время от времени поднимая голову и беззвучно шевеля губами. Видимо, мысленно проговаривая слова чужого языка, ему было проще вспоминать их значение. Но одну из фраз на французском он все-таки произнес вслух:

– «Et Flavios Josephe lui-meme n’a rien su des predications publiques du Messie Jesus, rien su de ses miracles public, rien su de son crucifiement public…»[36]36
  «И наконец, Иосиф Флавий, сам Иосиф Флавий, ничего не знал о публичных предсказаниях мессии Иисуса, ничего не знал о совершенных им при всем честном народе чудесах» (перевод Б. Савельева).


[Закрыть] Послушайте, Грегори, но ведь это же неправда! Насколько мне известно, как раз Флавий писал про Иисуса, и именно его высказывания обычно приводят в доказательство историчности Христа. Даже термин специальный есть… Э-э, Грегори, ну вы-то должны знать, как звучит на латыни «свидетельство Флавия».

– Testimonium Flavianum.

– Вот-вот, оно самое. Или вы придерживаетесь того новомодного мнения, что этот абзац является позднейшей вставкой переписчика-христианина?

– Вы же знаете, Чарльз, как я не люблю придерживаться чьих-то мнений, – покачал головой библиотекарь. – Тем более что с этим свидетельством все намного сложнее, чем пытаются представить как сторонники его подлинности, так и скептики. Вопрос настолько запутанный, что мне никак не обойтись без консультаций специалиста. А кто разбирается в свидетельских показаниях лучше, чем инспектор полиции?

Последнюю фразу Браун-Смит сопроводил довольно лукавой усмешкой, позволяющей трактовать его слова по-разному. Чем Ледоу немедленно и занялся. Даже сычик Сангума приостановил облет библиотеки, уселся на ближайший стеллаж и с удивленным видом уставился на своего благодетеля.

В конце концов инспектор решил, что не много потеряет, подхватив эту игру.

– Откровенно говоря, – задумчиво произнес он, – я не совсем понимаю, чью сторону вы представляете на этом процессе, друг мой, – обвинения или защиты?

Библиотекарь молча подошел к окну, несколько картинно повернулся в профиль и забросил на плечо край портьеры, словно древнеримскую тогу.

Однако через мгновение он уже снова посерьезнел.

– Мне нравится думать, что я представляю сторону истины. А истина… знаете, Чарльз, она никогда никого не обвиняет, а лишь старается объяснить и понять. Стало быть, в каком-то смысле, оправдать. И почтенного историка Флавия, и легкомысленного сочинителя Таксиля.

– Хорошо, хорошо, хватит уже предисловий, – проворчал Ледоу, лишь наполовину притворяясь теряющим терпение. – Переходите к изложению фактов.

– А факты таковы, что Флавий действительно упоминает Иисуса в своем грандиозном историческом труде «Иудейские древности», законченном незадолго до смерти автора. Но за двадцать лет до этого он пишет другую хронику – «Иудейскую войну», посвященную более близкому и короткому историческому периоду и потому намного более подробную. Но в ней почему-то о Христе не написано ни слова. Что вы на это скажете?

– М-да… Доверие к такому свидетелю, разумеется, падает. – Инспектор поднял голову и задумчиво посмотрел на Брауна-Смита. – Но, насколько я понимаю, других у нас нет и не предвидится?

– Почти.

– Значит, придется выяснять: мог ли он забыть, а потом вспомнить, где-то вычитать или услышать, мог ли кто-то сознательно ввести его в заблуждение и кому это было бы выгодно? В конце концов, не получал ли он сам какой-то выгоды от лжесвидетельства? Да уж, работка предстоит нелегкая.

Инспектор утер воображаемый пот со лба. А впрочем, не такой уж и воображаемый: солнце еще и не думало садиться.

– И для начала давайте уточним даты. Когда, вы говорите, были написаны эти книги?

– Флавий закончил свои «Древности» приблизительно в девяносто седьмом году. «Иудейскую войну» он опубликовал где-то около семьдесят шестого года. А Христа распяли…

Грегори замолчал и виновато развел руки.

– Друг мой, а вам не кажется странным, что нам приходится отсчитывать даты от момента рождения человека, историчность которого мы в итоге и пытаемся установить?

– Кажется, – согласился инспектор. – Однако у нас и так хватает трудностей, чтобы не изобретать себе новые, связанные с пересчетом дат.

– Разумно, – кивнул Браун-Смит. – В таком случае, Иисуса Христа распяли в тридцать четвертом году от его рождества.

– То есть за сорок с лишним лет до того, как Флавий закончил свой первый исторический труд, – подытожил Ледоу. – Вполне достаточный срок, чтобы забыть о любом происшествии.

Сангума вдруг шевельнулся и недовольно заухал. Библиотекарь поспешил к нему с новым угощением, продолжая тем временем разговор с инспектором:

– Я мог бы согласиться с вами, мой друг, если бы Флавий скрупулезно не подмечал другие, куда менее значимые события. Например, о поимке и казни всевозможных разбойников, вроде Элиазара или сыновей Иуды Галилеянина, или о разгоне очередной секты какого-либо проповедника, наподобие Февды или так называемого «лжепророка из Египта».

– А это еще кто такие? – тут же ухватился за новые имена инспектор.

– О, каждый из них достоин отдельного разговора. Но давайте не будем отвлекаться, Чарльз.

– Хорошо, а мог наш Иосиф просто не знать о Христе?

– Исключено, – замотал головой Браун-Смит, и сычик тут же повторил его движение. – Иосиф бен-Матитьяху происходил из рода первосвященников, так что кто-либо из его родственников непременно должен был присутствовать на том синедрионе, где решалась участь Христа. Если, конечно, этот совет имел место в действительности.

– Так, – уже несколько раздраженно протянул Ледоу. – А не мог ли он намеренно умолчать о Христе?

– Мог, – на удивление легко согласился Грегори. – Мог даже исказить факты, но только в одном случае: если нужно было представить в выгодном свете себя самого. Но в интересующих нас событиях он точно не принимал участия, поскольку родился на несколько лет позже.

– Тогда, может быть, он действительно не писал этого свидетельства? – теряя терпение, воскликнул Ледоу. – Может быть, и в самом деле во всем виноват переписчик?

– Возможно, – со скептической усмешкой ответил библиотекарь, и инспектору сразу стало понятно, что на самом деле его друг вовсе не считает это возможным. – Однако тут есть еще одна странность: в тех же «Иудейских древностях» Флавий упоминает и об Иоанне Крестителе. И в подлинности этого фрагмента никто уже не сомневается. Но в «Иудейской войне» наш автор почему-то промолчал и о Крестителе тоже. Как по-вашему, Чарльз, может ли историк умышленно или по забывчивости опустить такой яркий эпизод с роковой красавицей и отрубленной головой пророка, поданной на обед тирану?

– Нет, Грегори, вот теперь я первый скажу, что это маловероятно, – признался инспектор. – Прошло уже три года с тех пор, как супруга водила меня в Ковент-Гарден на «Иродиану», а я до сих пор с содроганием вспоминаю об этой голгофе. Еле досидел до конца. И слава богу, что «Саломею» Вагнера у нас так до сих пор и не поставили.

– Неужели все настолько печально? – с сочувствием спросил Браун-Смит.

– Наверное, нет, – пожал плечами Ледоу. – Супруга уверяет, что получила от этого визита невыразимое наслаждение. Что же касается меня, то я предпочту уханье вашего сычика любой арии Кавальери или де Решке.

Птица как будто поняла, что говорят о ней, и гордо взъерошила перья.

– Что ж, Сангума определенно польщен вашей оценкой, Чарльз, – заметил Браун-Смит. – Но мы опять отвлеклись от темы.

– Ничего удивительного, – проворчал в ответ Ледоу. – Вы с такой легкостью опровергаете все мои предположения, что я уже не горю желанием выдвигать новые. Может быть, у вас имеется своя версия?

Библиотекарь словно бы только и ждал этого вопроса.

– Не то чтобы версия. Скорее, некоторые наблюдения…

– Ну-ну, рассказывайте, – поддержал его инспектор.

Впрочем, при желании в его голосе нетрудно было различить и злорадную нотку. Но у Брауна-Смита такого желания не возникло.

– И вот теперь самое время вспомнить о вышеупомянутых Февде и лжепророке из Египта, – с таинственным видом начал он. – Если позволите, я прочту вам два отрывка из Флавия.

– Из которого?

– В том-то и дело, дорогой друг, что этот лжепророк фигурирует в обеих книгах.

Библиотекарь в сопровождении Сангумы направился к столу у дальней стены и принялся листать пухлый том в потертом кожаном переплете.

– Ага, вот оно: «Около того же времени в Иерусалим явился некий египтянин, выдававший себя за пророка; он уговорил простой народ отправиться вместе с ним к Елеонской горе, отстоящей от города на расстоянии пяти стадий. Тут он обещал легковерным иудеям показать, как по его мановению падут иерусалимские стены, так что, по его словам, они будто бы свободно пройдут в город. Когда Феликс узнал об этом, он приказал войскам вооружиться; затем он во главе большого конного и пешего отряда выступил из Иерусалима и нагрянул на приверженцев египтянина. При этом он умертвил четыреста человек, а двести захватил живьем. Между тем египтянину удалось бежать из битвы и исчезнуть».

Грегори перевернул еще несколько страниц.

– А вот и про Февду: «Во время наместничества Фада в Иудее некий Февда, обманщик, уговорил большую массу народа забрать с собою все имущество и пойти за ним, Февдой, к реке Иордан. Он выдавал себя за пророка и уверял, что прикажет реке расступиться и без труда пропустить их. Этими словами он многих ввел в заблуждение. Однако Фад не допустил их безумия. Он выслал против них отряд конницы, которая неожиданно нагрянула на них, многих из них перебила и многих захватила живьем, остервенев, воины отрубили самому Февде голову и повезли ее в Иерусалим». Ну как, Чарльз, вам ничего здесь не показалось подозрительно знакомым?

– Простите, Грегори, но тут и мои констебли разобрались бы, – буркнул инспектор, ничуть на самом деле не обиженный. – Совпадает место действия. В первом случае – Елеонская гора, во втором – река Иордан. И опять же отрубленная голова.

– Почему всяческих пророков так тянуло на Елеонскую гору, объяснить нетрудно, – перебил его Браун-Смит. – Согласно Книге пророка Захарии, именно здесь в конце света Господь встанет против народов, захвативших Иерусалим. Что же касается реки Иордан, то ритуальные омовения были у древних иудеев весьма популярны. А мест, где можно их провести, в пустыне отыщется не так уж много.

– Ну, знаете ли, Грегори, это нечестно! – теперь уже искренне возмутился Ледоу. – Вы же сами подсунули мне эту аналогию, а теперь уверяете, что совпадения ничего не значат!

Библиотекарь от растерянности уронил книгу на стол.

– Помилуй бог, Чарльз! – воскликнул он и оглянулся на Сангуму, словно за поддержкой. – Я вовсе не собирался насмехаться над вами. Наоборот, я надеялся, что вы поможете мне доказать, что эти совпадения не случайны.

– Вот уж увольте, – все еще обиженно буркнул Ледоу. – Сами теперь и доказывайте.

– Ну, хорошо, – продолжал Браун-Смит, вероятно, не расслышавший его реплики. – Тогда я зачитаю вам отрывок из еще одной рукописи – «Толедота Йешу». Сейчас, сейчас. Где-то у меня выписано. – Он принялся рыться в ящике стола, не прерывая объяснений: – Это еще одна пародия на Евангелие, по духу очень близкая сочинению мсье Таксиля, только написанная полторы тысячи лет назад для правоверных иудеев. Не буду пересказывать все те несуразности, о которых там говорится, но одна подробность из биографии этого Йешу – то есть Иисуса – имеет для нас весьма важное значение. Там прямо так и сказано…