Текст книги "Английский детектив. Лучшее за 200 лет"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Чарльз Диккенс,Гилберт Кийт Честертон,Даниэль Дефо,Клапка Джером Джером,Эрнест Уильям Хорнунг,Григорий Панченко,Эрнест Брама,Эллен Вуд,Квинси Де
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Не собираюсь оправдывать свое поведение. Но поставьте себя на мое место. Внесите дополнительно в условия задачи мою пылкую ревность, и до этого момента немало подогревавшуюся. Что бы вы сделали?

Полагаю, то же, что и я. Думаю даже, ни один мужчина в мире не поступил бы иначе.

Кипящая волна ярости захлестнула меня. Я схватился за выдвижной ящик письменного стола. Он был заперт, однако я этого попросту не заметил: пожалуй, окажись там железный сейф, и ему бы не устоять. В одно мгновение ящик был не просто взломан – буквально вырван из пазов, так что от столика отлетели куски дерева.

Моему взгляду предстало много самых разных бумаг, но поверх них лежало письмо. Вот оно, это тайное послание, спрятанное от меня под замок!

Не колеблясь ни единой минуты, я вскрыл его. Постыдное деяние, скажете вы? Опять-таки не буду спорить. Но когда человек ослеплен жгучей ревностью, он не всегда может контролировать себя… Я должен был узнать, верна ли мне женщина, которую любил больше жизни. А цена этого узнавания в тот миг ничего для меня не значила!

И так уж вышло, что после взгляда на первую же строчку меня охватило чувство искреннего счастья, смешанного с раскаянием. Я усомнился в моей избраннице, оскорбил ее недоверием – и все это напрасно! «Уважаемый месье Вардин…» Даже распаленный ревностью глупец вроде меня обязан был признать, что так начинаются деловые, а не любовные письма…

Я уже был готов поместить этот лист обратно в конверт, мысленно произнося бесчисленные извинения и с ужасом думая, как мне теперь объяснить Эне внезапный приступ безумной ревности и простит ли она меня, – когда мой взгляд вдруг зацепился за еще одно слово. Скорее всего, это произошло случайно, из-за его созвучия с фамилией адресата.

Это слово было «Верден». Я снова пробежал письмо глазами – и тут же обнаружил в следующей строчке слово «Ипр». Пораженный ужасом, склонился над покосившимся, изломанным письменным столиком и начал внимательно читать.

Разрешите мне прочесть вслух вам это письмо (точнее, перевод: оригинал написан на французском). Опять-таки благодарю суд за то, что мне было разрешено снять с него копию.

Усадьба Меррифильда, Радчерч.

Уважаемый месье Вардин,

Стингер сообщил мне, что он держит Вас в курсе всего, что происходит в Челмсфорде и Колчестере. Поэтому писать я буду не об этом. Бригада территориальных войск переброшена к Мидленду, а приписанная к ней тяжелая артиллерия базируется возле Кромера, но это временные меры. Речь идет об учениях, а не о подготовке к переброске на материк.

Теперь – самая главная новость, которую я получила от информатора, работающего непосредственно в Военном министерстве. В течение недели от Вердена должно быть предпринято очень серьезное наступление, которое будет поддержано столь же серьезными военными действиями на ипрском направлении. Это – чрезвычайно крупномасштабные планы, Вы должны оповестить о них фон Штармера как можно скорее, коль потребуется – отправьте в Голландию спецкурьера спецрейсом, пускай даже на моторном катере. Что касается точной даты и дополнительных подробностей, то я надеюсь вытянуть это у моего информатора сегодня же вечером. Но уже полученная информация столь важна, что действуйте сразу, не дожидаясь следующего письма.

Не рискну отправить это послание обычным путем: деревенские почтмейстеры, как Вы, конечно, знаете, порой бывают столь же медлительны, сколь и любопытны. Поэтому лично отвезу письмо в Колчестер, вручу его Стингеру – а он уже отправит его в Лондон вместе со своей почтой.

Искренне Ваша,

Софи Хеффнер

Разумеется, первое чувство, которое я испытал, прочитав письмо, было полное ошеломление. Но оно тут же сменилось гневом, на сей раз холодным и не мешающим работе мысли.

Итак, женщина, боготворимая мною, была немецкой шпионкой. Ее обман и предательство по отношению ко мне – очень скверное дело; но неизмеримо весомей ее опасность для наших военных успехов и, шире, – интересов государства. Моя неуместная разговорчивость могла стоить армии большого поражения, а тысячам, если не десяткам или даже сотням тысяч людей, – жизни. Британская законность еще может предотвратить столь ужасные последствия, но только ежели я сам забуду о своей сентиментальности и начну действовать активно и бескомпромиссно.

Миг спустя на лестнице, ведущей к спальне мисс Гарни, то есть Софи Хеффнер, прозвучали торопливые шаги – и моя бывшая возлюбленная показалась в дверном проеме. Увидев меня (я, с конвертом в руках, продолжал сидеть за разгромленным письменным столом), она резко остановилась. Лицо ее залила смертельная бледность.

«Что это у вас? – произнесла она срывающимся голосом. – Как вы смели взламывать мой секретер и просматривать мою переписку?!»

Ничего не отвечая, я продолжал сидеть и смотреть на нее. Думал при этом лишь об одном: как лучше осуществить то, что непременно должно быть сделано.

Эна (буду называть ее так) вдруг резко бросилась вперед, стремясь выхватить из моих рук письмо. Перехватив ее запястья, я отбросил женщину в сторону, швырнув на стоящую у стены оттоманку с такой силой, что та развалилась. Затем я дернул за шнур звонка и, когда на звук колокольчика явилась горничная, потребовал как можно более срочно позвать сюда хозяина.

Вы уже знаете, что в семье Меррифильдов к Эне… к этой женщине относились почти как к дочери. Сквайр, добродушный пожилой человек, был потрясен и напуган моими словами. Показать ему письмо я не мог (это означало дальнейшее разглашение военной тайны), но он все же поверил мне, что доказательства есть и что от нас сейчас в буквальном смысле слова зависит судьба родины.

«Как мы должны действовать? – спросил он. – Я просто представить себе не мог, будто под моим кровом творятся столь ужасные вещи! Но раз так… Каков наш долг, капитан?»

«Мы будем вынуждены сделать вот что, – сказал я. – Эта женщина должна быть арестована – и вплоть до того момента, как мы сумеем передать ее в руки полиции, ей ни с кем не следует общаться. Да, возможность общения стоит полностью исключить! Судя по тому, что нам известно, есть основания предполагать, что у нее имеются тайные союзники: прямо здесь, в Радчерче. Вы сможете дать гарантию, что сумеете продержать ее в полной изоляции до тех пор, пока я не схожу к Уоррену в Педли-Вудроу? Я вернусь оттуда с полицейской охраной и ордером на арест».

«Можно запереть ее в спальне…» – предложил Меррифильд.

И тут эта женщина впервые подала голос:

«Не волнуйтесь, господа, – промолвила она. – Я готова остаться, как вы это назвали, под арестом. Согласна даже дать вам слово, что не буду бежать. Но вы, капитан Фаулер, – ах, какую неосторожность, какую глупость вы намерены совершить! Я помню, как-то раз вы с досадой сказали о себе, что слишком часто принимаете решения прежде, чем подумаете о последствиях. Сейчас в самый раз о них подумать. Если я попаду в то ведомство, которое у вас занимается контрразведкой, – всем станет известно, что доверенные вам тайны вы, мой друг, даже не продали, а просто отдали даром. И это станет концом по меньшей мере вашей военной карьеры, а то и… Подведя меня под кару закона, вы тем самым караете и себя самого. Неужели это не ясно?»

«Наверно, вы правы», – ответил я Меррифильду, не обращая внимания на ее слова.

«Что ж, если вы желаете этого…» – Женщина поднялась и проследовала за нами. Оказавшись напротив двери в холл, она вдруг рванулась туда, как спринтер. Но я помнил, что снаружи, прямо у входа, стоит ее мотоцикл, – и был настороже. Нам удалось схватить ее прежде, чем она подбежала к выходу из дома. Совладать с ней оказалось непросто даже вдвоем, женщина, пытаясь освободиться, дотянулась до руки сквайра и сомкнула на ней зубы так, что брызнула кровь. Мы не ослабляли хватку, и вскоре безвыходность положения нашей пленницы стала очевидной, однако она сопротивлялась до последнего, кусаясь и царапаясь, как разъяренная дикая кошка. Даже скрутив ее, мы были вынуждены не взвести женщину по лестнице – идти она отказалась, – а прямо-таки тащить ее волоком, почти нести. Мы впихнули ее в комнату, захлопнули прочную дверь, ключ провернулся в замке. Было слышно, как женщина, оказавшись внутри, кричит от ярости и бьется в дверь всем телом.

«Окно выходит в сад», – сказал сквайр, перевязывая платком глубокую рану на ладони.

«Сколько до земли?

«Сорок футов. Не беспокойтесь. Я подожду здесь, пока вы возвратитесь. Думаю, проблем не возникнет: леди под замком».

Я сбегал в свою комнату и принес оттуда запасной револьвер. Он оказался незаряженным; пришлось вынуть тот, что был у меня в кобуре, и достать из барабана два патрона.

«Вот, возьмите на всякий случай. Обстоятельства таковы, что вам может потребоваться оружие».

«Зачем?»

«Нам не стоит рисковать. Помните, что я говорил о ее возможных сообщниках?»

«Спасибо. Все будет в порядке, капитан. У меня тут есть тяжелая трость, да и садовника при случае можно кликнуть. Так что идите за нарядом полиции, а я здесь побуду на страже».

Я обдумал сложившуюся ситуацию и решил, что мы учли все возможные меры безопасности.

Две мили, разделявшие усадьбу Меррифильда и Педли-Вудроу, я пробежал без единой остановки. Но сперва не оказалось на месте полковника, а потом какое-то время пришлось потратить на улаживание юридических формальностей: местный судья не сразу согласился выписать ордер на арест. Когда наконец все эти проблемы были разрешены, выяснилось, что полицейским еще предстоит заверить этот ордер. Хорошо хоть военный конвой мне могли выделить, не дожидаясь окончания данной процедуры. Но я был слишком обеспокоен тем, что сейчас происходит в усадьбе, поэтому бросился назад сразу, едва лишь стало ясно – конвой будет отправлен вскоре и по надлежащему адресу.

Уже наступил вечер, когда я достиг перекрестка, где дорога Педли-Вудроу – Радчерчем пересекает скоростное шоссе, ведущее к Колчестеру. До усадьбы оставалось около полумили. Еще не окончательно стемнело, но дальше чем на двадцать-тридцать футов уже ничего невозможно было разглядеть.

Миновав шоссе, я сделал в направлении Радчерча всего несколько шагов, как вдруг услышал рев мотоцикла, с бешеной скоростью несущегося мне навстречу. Машина стремительно приближалась по темной дороге, фара ее не была включена. Я отпрыгнул в сторону, чтобы избежать столкновения, мотоцикл пронесся вплотную – и, как ни темно было вокруг, мне удалось узнать ездока…

Это оказалась она – женщина, которую я любил больше жизни. На ней не было мотоциклетного шлема, длинные светлые волосы развевались за ней на ветру – и при взгляде на нее сразу вспоминались древние легенды ее настоящей родины: сказания о валькириях, которые, оседлав крылатых коней, во весь опор скачут над землей сквозь ночной мрак к месту грядущей битвы.

В тот миг, когда мотоцикл молнией промчался мимо, я за одно мгновение представил, что последует дальше. Она беспрепятственно доберется до Колчестера; увидится с ожидающим ее там другим сотрудником немецкой разведки; возможно, после этого мы сумеем арестовать ее, или его, или их обоих – но почти наверняка будет уже слишком поздно. Информация тайными каналами уйдет по нужному адресу. Победа союзников и жизнь тысяч наших солдат – все это сейчас повисло на тончайшем волоске…

Револьвер уже был у меня в ладони, и я выстрелил дважды – вдогонку, едва различая цель, метя по контуру. Надежды попасть почти не было, однако послышался короткий вскрик, звук падения, грохот опрокинувшегося мотоцикла…

Мне нечего больше сказать вам, господа присяжные. Все остальное вы уже знаете. Подбежав к месту падения, я нашел ее лежащей на обочине. Обе пули попали в цель, одна из них прошла сквозь мозг, так что гибель была мгновенной. Я все еще стоял над ее телом, окаменев и ничего не замечая вокруг, когда, задыхаясь от бега, подоспел Меррифильд. Он не видел, как пленница выбралась из своего заточения, но, похоже, она с величайшей отвагой и умением ухитрилась спуститься по лозам плюща, покрывавшего стену здания. Лишь когда со двора донесся звук мотоциклетного мотора, Меррифильд понял, что произошло.

Он едва успел это рассказать (удивляюсь, что я запомнил его слова – в том состоянии, в каком находился!), как тут же, почти одновременно, прибыли солдаты и полиция. По иронии судьбы им пришлось арестовать не сотрудницу германской разведки, а меня – человека, который ее остановил…

В суде первой инстанции причина преступления выглядела ясной: вспышка безумной ревности. Я не отрицал этого и не называл свидетелей, которые могли бы выступить в мою пользу. Это тогдашнее молчание объясняется только одним: наступление во Франции еще не началось, поэтому привести доводы в свою защиту означало раскрыть военную тайну, то есть сделать именно то, к чему стремилась германская разведка… Однако теперь печать с моих уст снята: факт наступления уже перестал быть для кого-либо секретом, оно блестяще развивается, а исход его теперь зависит от кого угодно, только не от шпионов. Поэтому прошу заслушать мое признание.

Да, я виновен и вина моя тяжка. Но, признавая это, не могу счесть себя виновным в убийстве той женщины, за которое вы сейчас меня судите. Моя вина в другом: я, пускай косвенным образом и по неведенью, мог стать виновником убийства тысяч своих соотечественников – и действительно стал бы им, если бы не те два выстрела, что могли ведь и не попасть в цель.

Я изложил все факты, господа. Вручаю свою судьбу в ваши руки. Если вы освободите меня – надеюсь, мне будет даровано право послужить своей стране на фронте, чтобы с оружием в руках смыть со своей чести то пятно, которое оставил миг неуместной откровенности. Коль признаете виновным – приму свою участь безропотно.

В любом случае ваше решение позволит мне избавиться от тех ужасных воспоминаний, что до сих пор не отпускают меня.

По крайней мере, надеюсь на это…

Эрнест Уильям Хорнунг

Хорнунг – вначале друг Артура Конан Дойла, а затем и вовсе его родственник, точнее, свойственник (муж младшей сестры). Без этого он едва ли сумел бы получить от своего знаменитого шурина разрешение использовать пару, во многом напоминающую Холмса и Ватсона, в качестве героев «антидетектива». Строго говоря, по закону такого разрешения не требовалось, ведь «джентльмен-взломщик» Раффлз и его простоватый друг Мандерс (более известный под своим еще школьным прозвищем Банни, то есть «кролик», «зайчишка-несмышленыш»), – безусловно, самостоятельные персонажи; но у викторианцев были собственные представления об этике.

Конан Дойл это разрешение дал, кстати, не очень охотно: ему показалась сомнительной сама идея наделять «шерлокхолмсовскими» качествами преступника, пускай даже и «благородного». Однако потом сумел оценить тот цикл рассказов и повестей, в котором развернулись приключения Банни и Раффлза, «рыцарей-разбойников» отнюдь не без страха и точно не без упрека.

Этот рассказ, впрочем, описывает всего лишь третье из их совместных приключений. В данном случае – неудачное: даже Раффлзу не все и не всегда удается.

Но в дальнейшем он не упустит шанса взять свое. То есть чужое.

Костюмированное представление

В те дни весь Лондон гудел пересудами о человеке, чье имя теперь давно и прочно забыто. Рубен Розенталь сколотил миллионы на алмазных приисках Южной Африки и возвратился на родину, чтобы наслаждаться обретенным богатством сообразно собственным вкусам. История его успеха была хорошо известна каждому читателю вечерних газет ценой в полпенни: они смаковали бесконечные анекдоты об изначальной крайней бедности и нынешнем безудержном мотовстве, перемежая их любопытнейшими подробностями о весьма эксцентричных порядках, которые миллионер завел в своем жилище в Сент-Джонс-Вуд[54]54
  …в Сент-Джонс-Вуд… – Сент-Джонс-Вуд – район в северо-западной части округа Вестминстер, состоящий преимущественно из уединенных частных вилл, построенных во второй половине XIX века. Ныне это исключительно престижный район, но в описываемую эпоху Сент-Джонс-Вуд в первую очередь имел репутацию места, где состоятельные джентльмены устраивают «любовные гнездышки» для внебрачных связей либо селятся люди, предпочитающие держаться подальше от посторонних глаз. В Сент-Джонс-Вуд, согласно мнению авторов того времени, «обитали» авантюристы Ирэн Адлер (А. Конан Дойл, «Скандал в Богемии») и граф с графиней Фоско (У. Коллинз, «Женщина в белом»).


[Закрыть]. Там он содержал целую свиту чернокожей прислуги из кафров Южной Африки, находившихся буквально в положении рабов; оттуда он отправлялся в светские вылазки, сияя бриллиантами немыслимых размеров на манишке и на пальце, в сопровождении профессионального боксера наигнуснейшей репутации, который, тем не менее, являлся далеко не самым худшим элементом в окружении Розенталя. Таковы были светские сплетни; впрочем, их подтверждали и достоверные факты, полученные в результате полицейского вмешательства, закончившегося судом, подробные отчеты о котором с большим смаком и огромными заголовками были оперативно предоставлены вышеупомянутыми газетами.

Этим и ограничивались сведения о Рубене Розентале на тот день, когда Клуб Старой Богемии, переживавший далеко не лучшие дни, почел выгодным для себя организовать торжественный обед в честь столь состоятельного адепта клубных принципов. Сам я на банкете не присутствовал, однако один из членов клуба пригласил туда Раффлза, а уж он поторопился поведать мне о приеме, едва тот окончился.

– Это было самое необычайное представление, которое мне доводилось лицезреть, – объявил он. – Что касается именно субъекта – я, конечно, заранее приготовился увидеть нечто гротескное, однако и у меня буквально дух захватило. Начать с того, что на вид он – просто поразительный детина: росту – больше шести футов, грудь – как бочонок, огромный крючковатый нос, шевелюра же с бакенбардами – наиярчайшего рыжего цвета, какой только можно себе вообразить. Пил как пожарная машина, а напившись, произнес спич, который я не пропустил бы и за десять фунтов. Жаль только, тебя там не было, друг мой Банни.

Я уже и сам начинал об этом сожалеть: Раффлза ни в коей мере нельзя было назвать человеком легковозбудимым, а сейчас он был возбужден как никогда. Уж не последовал ли сам примеру Розенталя? Это предположение, конечно, шло вразрез со всеми моими познаниями о природе А. Дж. Раффлза, однако такой внезапный полуночный визит – всего лишь, чтобы поведать о том, как пообедал в клубе, – мог, полагаю, служить мне некоторым оправданием.

– И что же он сказал? – рассеянно поинтересовался я, пытаясь проникнуть в скрытую истинную причину его прихода и теряясь в догадках, в чем она могла бы состоять.

– Что он сказал! – воскликнул Раффлз. – Легче перечислить, чего он не сказал! Он похвалялся своим возвышением, хвастал богатствами и крыл общество на чем свет стоит: и за то, что, дескать, его принимают только из-за денег и за то, что пренебрегают им – ясное дело, исключительно из зависти, что их у него такая прорва. Потом бросался именами, причем с самой что ни на есть очаровательной вольностью, и божился: именно на таких, как он, держится величие старушки-империи – при всем уважении к присутствующей Старой Богемии. А в доказательство тыкал в огромный бриллиант у себя на манишке мизинцем, украшенным другим таким же камнем: мол, кто из наших надутых принцев сможет похвастать такой парой? Камни и вправду были превосходные, с необычным пурпурным оттенком – сразу видно, сто́ят немыслимых гор денег. По крайней мере, старина Розенталь клятвенно заявлял, что не расстался бы с ними и за пятьдесят тысяч, а затем требовал доложить ему, где еще найти человека, который бы разгуливал с двадцатью пятью тысячами на груди и еще с двадцатью пятью – на пальце. Нет такого человека! А если бы и был, у того пороху бы не хватило выйти с ними на улицу. А у него – хватает, и сейчас он расскажет почему! И прежде чем ты успел бы выговорить «Джек Робинсон», выхватил откуда-то огромный револьвер!

– Но ведь не за столом же?

– За столом! Посреди собственной застольной речи! Однако это еще ничего по сравнению с тем, что он намеревался делать дальше. Он настаивал на том, чтоб ему позволили пулями выбить свое имя на стене – в таком случае, мол, мы увидим, почему он не боится расхаживать повсюду, обвешанный бриллиантами. Тогда горилле Первису, его наемному телохранителю-боксеру, пришлось буквально силой урезонивать хозяина – до тех пор, пока тот не оставил свою затею. Несколько мгновений у нас царила настоящая паника: один парень возносил молитвы, укрывшись под обеденным столом, все официанты разом бросились к нам, чтоб унять этого субъекта.

– Поразительно гротескная сцена!

– Да, вполне – но я бы предпочел, чтоб они позволили ему ни в чем себе не отказывать и уж пойти до конца. Он ведь просто сгорал от желания продемонстрировать нам, как может сам позаботиться о пурпурных бриллиантах. А что касается меня, Банни, мне очень не терпелось посмотреть на это.

И Раффлз склонился ко мне, медленно расплываясь в лукавой улыбке, которая наконец-то открыла истинную цель его прихода.

– Ты сам, что ли, задумал их украсть?

Он пожал плечами.

– Признаю́, звучит ужасно банально. Но ты прав, я полон решимости прикарманить эти камушки! Если уж начистоту, я давненько о них подумывал: просто невозможно постоянно слышать об этом типе, о его горилле-боксере и бриллиантах, и не почувствовать, что несомненно обязан попытаться их увести. Однако если уж дело дошло до размахивания револьвером и практически вызова всему миру, то выбора вовсе не остается. Меня буквально вынуждают это сделать! Мне было суждено услышать такой вызов, Банни, и я обязан его принять. Жаль только, не хватило мне духу сказать ему это прямо там, на месте.

– Вообще говоря, – выразил я возражение, – учитывая состояние наших дел, я сейчас не вижу в этом необходимости. Хотя ты, конечно, можешь на меня рассчитывать.

Возможно, в моем голосе не прозвучало особенного энтузиазма – несмотря на то что я и силился его изобразить. Ведь с момента нашего «подвига» на Бонд-стрит едва минул месяц, и мы вполне могли позволить себе некоторое время вести себя примерно. Дела наши шли превосходно: я накарябал по его совету вещицу или две; воодушевленный Раффлзом, даже написал статью о краже драгоценностей, совершённой нами же; и на текущий момент мне вполне хватало приключений именно такого рода. Я полагал, что стоит понимать, когда дела твои обстоят неплохо, и не видел смысла пускаться на новый риск, прежде чем меня на то вынудят обстоятельства. С другой стороны, боялся создать впечатление, что хоть в малейшей степени расположен нарушить союз, заключенный нами месяц назад. Однако Раффлза задело вовсе не отсутствие энтузиазма с моей стороны.

– Необходимость, дорогой мой Банни? Берется ли за перо писатель, только когда голод постучится в двери? Рисует ли художник лишь ради куска хлеба насущного? Должны ли ты и я быть всего лишь вынуждены пойти на преступление подобно какому-нибудь Тому из Боу[55]55
  …из Боу… – Боу (происходит от старинного названия Стратфорд-атте-Боу) – район в восточной части Лондона. В историю вошел в том числе как центр рабочего протестного движения против нечеловеческих условий труда и чрезвычайно низкой оплаты, а в особенности как центр движения сурфажисток (представительниц первой волны феминизма).


[Закрыть] или Биллу из Уайтчепела[56]56
  …из Уайтчепела… – Уайтчепел – район Лондона в Ист-Энд. В конце XIX – начале XX века его население, по причине близости к лондонским докам, составляли преимущественно иммигранты, в частности, ирландского и еврейского происхождения, а также рабочий класс. Район отличался крайней бедностью и шокирующими масштабами преступности, детской смертности и проституции. В районе Уайтчепел совершал свои злодеяния знаменитый серийный убийца Джек-потрошитель.


[Закрыть]? Ты делаешь мне больно, дорогой приятель. И не смейся, ибо это так. Искусство ради искусства – отвратительное клише, но, призна́юсь, идея мне близка. В этом деле мои побуждения исключительно невинны, ибо весьма сомнительно, что нам когда-либо удастся сбыть такие своеобразные камни. Однако если я не попытаюсь их добыть – после сегодняшней-то ночи! – то никогда больше не смогу смотреть людям в глаза.

Его взгляд при этом грозно сверкал – а возможно, и озорно поблескивал.

– Нам придется нелегко, – только и смог вымолвить я.

– Но разве я бы загорелся так, если бы все было просто? – воскликнул Раффлз. – Дорогой мой друг, да я бы с радостью ограбил собор Святого Павла, однако мне уже совесть не позволяет просто-напросто умыкнуть кассу, пока управляющий зазевался: для меня это не менее бесчестно, чем таскать яблоки из корзинки у бедной старухи. То небольшое дельце в прошлом месяце оказалось само по себе недостойной затеей, так как было вызвано необходимостью – хотя я надеюсь, избранная нами изящная стратегия его до некоторой степени оправдала. И насколько же интереснее дело, а риск более благороден в случае, когда перед нами хвастают, что ежечасно настороже! Идеальной мишенью был бы, например, Банк Англии; но там потребовалось бы с полдюжины таких, как мы, да еще несколько лет на подготовку. Рубен Розенталь, между тем, – добыча как раз нам по зубам. Мы знаем, он вооружен. Известно и то, что Билли Первис – хороший боец. И эти бриллианты не преподнесут нам на блюдечке, это уж я тебе обещаю. Однако что из того, друг Банни, что из того? Человек должен пытаться ухватить то, что за пределами вытянутой руки, мой мальчик, иначе на кой дьявол нам даны небеса?

– Как по мне, лучше бы нам пока не выходить за наши пределы, – отвечал я, смеясь, поскольку его напору было невозможно противостоять, и, невзирая на все опасения, у меня уже начал вырисовываться план.

– Доверься мне, – был его ответ. – Ведь я все время буду с тобой. К тому же, как полагаю, почти все вероятные сложности очевидны с самого начала. Оба парня пьют словно черти – это должно значительно упростить нашу задачу. Но мы не станем торопиться, и сперва все как следует разузнаем. Думаю, найдем с дюжину способов провернуть это дело и нам еще придется выбирать, какой больше по душе. В любом случае сперва следует последить за домом – хотя бы с неделю. Возможно, потом потребуются другие приготовления, которые продлятся намного дольше. Словом, дай мне неделю, и я узнаю больше. Разумеется, если ты в деле.

– Конечно в деле! – отвечал я возмущенно. – Однако зачем давать тебе неделю? Почему мы не можем следить за домом вместе?

– Потому что одна пара глаз увидит ровно столько же, сколько и две, а внимания привлечет меньше; никогда не стоит охотиться вдвоем без крайней на то нужды. Но к чему этот оскорбленный вид, Банни! Тебе тоже хватит работы, когда время придет, уж это я обещаю. И на твою долю станет веселья, можешь не беспокоиться, еще и получишь собственный пурпурный бриллиант в придачу – если нам повезет.

В целом, однако, разговор оставил во мне прохладное впечатление, и я до сих пор помню уныние, охватившее меня после ухода Раффлза. Все безрассудство – чистое, беспричинное и совершенно необязательное безумие предприятия, на которое я согласился, – казалось теперь очевидным. Все те парадоксы, коими так упивался Раффлз, и переусложненность дела, оправданная не более чем наполовину, казавшиеся заманчивыми лишь благодаря силе его убеждения в тот момент, когда он их излагал, по здравому размышлению меня совершенно не привлекали. Я восхищался тем духом чистого озорства, с которым он хотел рискнуть своей свободой и самой жизнью, однако, поразмыслив, понял: сам я этим духом совершенно не заражен. При этом у меня ни на миг не возникло мысли отказаться от участия в затее: наоборот, задержка, определенная Раффлзом, лишь воспламенила мое нетерпение. Вполне вероятно, что немалая доля моего недовольства была вызвана весьма обидной его решимостью обходиться без меня до самого последнего момента.

Не обнадеживало и то, что эта черта натуры характерна и постоянна в его отношении ко мне. Целый месяц мы с ним были, я полагаю, самыми закадычными приятелями во всем Лондоне, однако наша связь оставалась престраннейшим образом неполной. При всей очаровательной искренности, в Раффлзе наличествовала жилка некой капризной сдержанности, достаточно ощутимая, чтоб вызывать заметное раздражение. В нем чувствовалась инстинктивная скрытность отпетого преступника. Он умел устраивать тайны из обыденных, казалось бы, вещей. Например, я так и не узнал, где и как он распорядился драгоценностями с Бонд-стрит, на вырученные средства от которых мы с ним до сих пор могли вольготно прожигать жизнь не хуже сотен прочих светских молодых франтов Лондона. Он последовательно скрывал от меня и это, и прочие детали, о которых, как мне казалось, я уже заслужил право знать все. Также я не мог не вспоминать, каким образом он вовлек меня в свои комбинации впервые – при помощи обмана, не будучи уверенным, достоин ли я доверия.

На тот случай я не обижался уже давно, однако задевала его нынешняя недоверчивость в отношении меня. Я держал свои чувства при себе, и все же терзали они меня ежечасно, а в неделю, последовавшую за обедом в честь Розенталя, – как никогда прежде. Когда я встречался с Раффлзом в клубе, он не рассказывал мне ничего; когда навещал приятеля в апартаментах, его не было дома – либо он предпочитал, чтобы я так думал.

В один из дней он сказал мне: дело продвигается хорошо, но медленно – игра оказалась более рискованной, чем он предполагал; а когда я начал задавать вопросы, тут же умолк. Именно тогда, раздосадованный Раффлзом, я и принял свое решение. Если уж он скрывает от меня результаты своих изысканий, я исполнился решимости начать свое собственное расследование – и тем же вечером оказался у парадных ворот миллионера.

Дом, который занимал Розенталь, полагаю, – самый большой особняк в районе Сент-Джонс-Вуд. Он расположен у пересечения двух широких улиц, при этом ни по одной из них не проходят автобусные маршруты, и я сомневаюсь, найдется ли много столь же тихих мест в радиусе четырех миль. Безмолвным казался и сам огромный квадратный дом, стоящий посреди сада с лужайками и декоративным кустарником; свет был приглушен – миллионер со своими приятелями, по-видимому, проводил вечер где-то в другом месте. Стена, окружавшая сад, имела высоту всего-то около двух футов. Боковая дверь, расположенная с одной стороны, вела в застекленную галерею; с другой была пара деревянных, покрытых лаком ворот – в ближнем и дальнем концах полукруглого въезда, и те и другие распахнуты настежь. Все выглядело настолько неподвижным, что я набрался смелости и решил войти разузнать что-нибудь о самой территории; собственно, я как раз собирался это сделать, когда услыхал быстрые шаркающие шаги позади. Обернувшись, оказался лицом к лицу с мрачной рожей и грязными сжатыми кулаками одетого в лохмотья бродяги.

– Болван! – выговорил он. – Полный идиот!

– Раффлз!

– Да, точно, – прошептал он яростно, – всей округе расскажи, выдай меня, заори еще громче!

С этими словами он развернулся и пошел прочь по улице, подволакивая ноги, передергивая плечами и бормоча что-то под нос, как будто я в ту минуту отказался подать милостыню. Несколько секунд я постоял, ошарашенный, возмущенный и совершенно растерянный; затем пошел следом. Его ноги волочились, колени подгибались, спина была скрючена, голова тряслась; походкой он напоминал восьмидесятилетнего старика. Вскоре Раффлз остановился подождать меня в затемненном месте, одинаково отдаленном от двух уличных фонарей. Когда я подошел, он раскуривал короткую глиняную трубку, набитую дрянным табаком, при помощи весьма зловонной спички. В ее пламени я разглядел на его лице слабую усмешку.

– Прошу прощения за вспышку, Банни, но это и правда было очень глупо с твоей стороны. Целую неделю я изворачиваюсь как могу – прошу милостыню под дверью в один вечер, прячусь в кустах на следующий, – в общем, делаю все, что во власти смертного, лишь бы не стоять и не таращиться на дом, как только что поступил ты. Это костюмированное представление, а ты врываешься на сцену в обычном наряде. Уверяю тебя, они настороже, они поджидают нас день и ночь. Самый крепкий орешек, за который мне когда-либо доводилось браться!