Текст книги "Английский детектив. Лучшее за 200 лет"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Чарльз Диккенс,Гилберт Кийт Честертон,Даниэль Дефо,Клапка Джером Джером,Эрнест Уильям Хорнунг,Григорий Панченко,Эрнест Брама,Эллен Вуд,Квинси Де
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

Джером К. Джером

Джером К. Джером для многих стал автором, олицетворяющим британский юмор. Однако вообще-то юмор Джерома очень своеобразный: грустная улыбка для него куда более характерна, чем веселая. А поскольку этот автор как писатель отдал дань многим жанрам, включая детективный, то не стоит удивляться, что немало его произведений выдержано в минорной тональности. В конце концов, детектив – особенно такой, сюжет которого базируется на убийстве, – вещь невеселая по определению. И вдвойне – если он проходит с реалистически изображенными декорациями викторианского законодательства, на самом деле довольно негибкого, в ряде случаев откровенно бездушного, а то и попросту жестокого. Джером ведь недаром считался автором, умеющим очень тонко передать дух викторианской эпохи…

Вдоль глухой стены

К Эджвер-роуд примыкала ведущая на запад улочка, вид которой меня очень привлек, и я свернул туда. Это было место тихих домов, окруженных садиками, и каждое из зданий в загородной манере имело особое название, что алебастровой лепниной красовалось на арке ворот. Хотя уже сгущались сумерки, мне без труда удалось их прочесть: «Под ракитником», «Кедровая сень», «Кернгорм»[68]68
  Очень живописная местность в высокогорной Шотландии, отличающаяся обилием скал причудливой формы.


[Закрыть]… Этот последний дом был на этаж выше других, с маленькой башенкой, так сказать, на макушке, – башенкой, удивительным образом разветвляющейся поближе к вершине, а вдобавок увенчанной конической крышей, напоминающей шляпу колдуньи. Особенно усилилось такое сходство, когда чуть ниже карниза вдруг засветились два маленьких окна, словно бы пара злобных глаз, внезапно глянувших на меня.

Улица свернула вправо, окончившись пустошью, которую пересекал канал, протекающий под низким арочным мостом. Все те же тихие дома, окруженные небольшими садами, и я наблюдал, как трудится вышедший на свою вечернюю работу фонарщик, будто очерчивая зажженными уличными фонарями линию канала, переходившего чуть поодаль, за мостом, в озеро с островом посередине. Похоже, я сделал круг, потому что вскоре очутился на том же месте, где был, однако не думаю, что за это время встретил хотя бы десяток прохожих. Следовало уже искать путь обратно в Паддингтон.

Мне думалось, что возвращаться стоит по пути, которым я сюда пришел, но сумерки, должно быть, обманули меня. Хотя как именно возвращаться – наверное, не очень важно. Они хранили в себе какой-то скрытый секрет, эти тихие улочки с едва доносящимися до меня звуками шагов за плотно натянутыми шторами, звуками слабо слышимых голосов за тонкими и непрочными стенами. Иногда звучал смех, внезапно затихавший, как казалось; а затем – все так же неожиданно донесшийся крик ребенка.

На маленькой улочке, где стояли вплотную друг к другу особняки напротив глухой высокой стены, я увидел, как занавеска в одном из окон приподнимается, – из-за шторы на меня глянуло женское лицо. Единственный на улице фонарь находился как раз почти рядом с тем домом. Сначала я подумал, что лицо было девичьим, но затем, когда присмотрелся, мне почудилось, что это, по-видимому, старуха. Холодный синий свет газового фонаря искажал цвета, и лицо выглядело мертвенно-бледным.

Необычайными казались глаза этой женщины. Как будто они сосредоточили в себе весь свет, что делало их сверхъестественно большими и блестящими. Или же все лицо было маленьким и хрупким, и на его фоне глаза особенно привлекали внимание.

Она, возможно, заметила меня, так как занавеска опустилась снова, – и я возобновил свой путь.

Не было вроде бы для того особых причин, однако этот случай сохранился в моей памяти. Штора, вдруг поднимающаяся, словно бы занавес в небольшом театре, едва видимые очертания скудно обставленной комнаты и женщина, стоящая там, как бы в свете рампы, – вот что рисовало мне воображение. Но внезапно опустившаяся занавеска прерывала еще не начатый спектакль. В тот день на углу улицы я обернулся: штора поднялась опять, и я вновь увидел силуэт – тонкий, поистине девичий силуэт на фоне бокового окна.

Тут же какой-то мужчина едва не сбил меня с ног. Это была не его вина, а скорее моя: я остановился слишком резко, чтобы он успел обойти меня. Мы стали извиняться друг перед другом, обвиняя в случившемся темноту. Возможно, виновато мое воображение, но мне показалось, вместо того чтобы идти своей дорогой, мужчина развернулся и последовал за мной. Не оборачиваясь, я достиг следующего перекрестка, а затем обернулся достаточно быстро, чтобы застать врасплох любого преследователя, – однако того прохожего нигде не было видно. Я не стал задерживаться и вскоре возвратился на Эджвер-роуд.

Один или два раза, гуляя в праздном настроении, вновь стал искать эту улицу, однако безуспешно; казалось бы, тот эпизод навсегда улетучился из моей памяти, но как-то вечером, по дороге домой из Пэддингтона, я наткнулся в районе Хэрроу-роуд на женщину, тогда виденную мной. Я не спутал бы ее ни с кем другим. Она почти коснулась меня, выходя из рыбной лавки, и, не сразу успев отдать себе в этом отчет, я обнаружил, что иду за ней. На сей раз я тщательно запоминал дорогу, и через пять минут ходьбы мы вышли к той самой улице. Блуждая прежде в ее поисках, я, вероятно, не раз оказывался в какой-нибудь сотне ярдов от нее. Я задержался на углу. Женщина не заметила меня; когда она была уже рядом с домом, из тени в свет фонаря вышел мужчина и присоединился к ней.

Я отправился погостить к своим приятелям-холостякам в тот же вечер, а после ужина, пока воспоминание об этом эпизоде было еще свежо, рассказал о нем друзьям. Точно не помню, как возникла в нашем разговоре эта тема – кажется, в связи с обсуждением Метерлинка[69]69
  …Метерлинка… – Морис Метерлинк – знаменитый бельгийский писатель и драматург. Для его произведений характерна ситуация, когда какие-либо персонажи (особенно женские) постоянно стремятся к счастью или совершенству, но вне зависимости от их конечного успеха либо поражения в финале обычно выясняется, что всем управляет судьба, а не человеческие стремления.


[Закрыть]. Я упомянул о том, до чего потрясла меня внезапно поднимающаяся занавеска: словно бы, очутившись в пустом театре, я увидел незнакомую и втайне разыгрываемую пьесу. Мы перешли на другие темы, а когда я уже собрался было домой, один из гостей, тоже мой приятель, спросил меня, какой дорогой я возвращаюсь. Я ответил, и он предложил прогуляться вместе в этот замечательный вечер. И позднее, уже на тихой Харлей-стрит, пояснил: его целью было отнюдь не только получить удовольствие от моей компании.

– Любопытно, – сказал мой приятель, – но сегодня вдруг мне вспомнился случай, о котором я почти забыл за прошедшие с тех пор одиннадцать лет. И ваше описание, как выглядит эта женщина, напомнило мне о нем. Я заинтересовался, неужели это одна и та же дама?

– Глаза, – промолвил я, – вот что впечатлило меня в ней.

– Да-да, именно глаза – они мне запомнились в той даме. Помните ли вы, как вернуться на эту улицу?

Мы шли некоторое время молча.

– Вам, наверное, покажется странным, – наконец ответил я, – но если мы отправимся туда, меня будет тревожить мысль, не причиню ли я ей какого-нибудь вреда. Что это за случай, о котором вы говорите?

– Вы можете быть полностью спокойны на сей счет, – заверил он меня. – Я исполнял обязанности ее адвоката – если, конечно, это та самая женщина. Как она была одета?

Я не понял, почему он задал такой вопрос. Вряд ли мой приятель мог полагать, что она будет носить ту же одежду, которая была на ней одиннадцать лет назад.

– Не думаю, что заметил, – ответил я. – Ну, блуза, пожалуй. – Но тут же вспомнил: – Ах да, на ней было что-то необычное. Кажется, широкая полоса из бархата на шее.

– Я так и предполагал, – сказал он. – Да, сходство такое, что это, видимо, именно она.

Мы достигли Мэрилебон-роуд, откуда каждый из нас пошел своим путем.

– Постараюсь зайти к вам во второй половине дня, если смогу, – пообещал мой приятель. – Можно отправиться на прогулку вместе.

Он действительно зашел ко мне около половины шестого, и, когда мы достигли той улочки, единственный фонарь на ней уже зажегся. Я указал своему приятелю на дом, и он, подойдя к стене, посмотрел на номер.

– Совершенно верно, – сказал он. – Я навел справки сегодня утром. Она была выпущена шесть недель назад, согласно правилам об условно-досрочном освобождении.

Приятель взял меня за руку:

– Стоять и ждать здесь будет бесполезно. Как говорится, «слепому что ночь, что день»… – не очень понятно объяснил он. – Наверняка это было хорошей мыслью – поселиться в доме как раз напротив фонарного столба.

Ему уже пора было идти: он был к кому-то приглашен на тот же вечер; однако впоследствии рассказал мне эту историю – точнее, ту ее часть, которую знал до нынешних пор.

* * *

Это было в первые дни кампании за создание участков озеленения в лондонских пригородах. Одним из пионеров таких участков стал Финчли-роуд. Он в ту пору лишь начинал застраиваться, и, к примеру, на улице Лэйлхем Гарденс воздвигли только с полдюжины домов, почти все незаселенные. Улица та к тому же находилась на самой окраине пригорода, сразу за ней уже начинались поля. Резко обрываясь, она вела к крутому спуску, за которым был пруд, а по другую его сторону – небольшой лесок. Единственный дом, где кто-то поселился, принадлежал молодой супружеской паре по имени Хэпуорт.

Муж оказался довольно приятным с виду, чисто выбритым молодым человеком, о точном возрасте которого судить трудно. Зато о жене можно было сказать, ничуть не сомневаясь, что возраста она еще совсем юного. В мистере Хэпуорте ощущалось слабоволие; по крайней мере, такое предположение высказывал агент по продаже дома. Как он утверждал, Хэпуорт то принимал решение о покупке, то вдруг отказывался от него. Джетсон – так звали агента – почти уже не надеялся успешно заключить с ним сделку. В конце концов инициативу взяла миссис Хэпуорт, и дом на улице Лэйлхем Гарденс все же был приобретен.

Мистеру Хэпуорту пришлось не по вкусу, что особняк слишком далеко отстоит от соседних домов. Хэпуорт часто бывал в отъезде в то время, в командировках, и беспокоился, что жена его станет чересчур тревожиться в одиночестве. Он проявлял большую настойчивость в этом вопросе, но супруга во время обсуждения сделки с агентом шепотом уговорила мистера Хэпуорта согласиться. Это был один из тех изящных, как елочные игрушки, маленьких домиков, которые многим не слишком нравятся, зато другие от них без ума. Она, как видно, оказалась в числе последних.

К тому же, по утверждению миссис Хэпуорт, такое приобретение их не разорит, в отличие от любых других домов на Лэйлхем Гарденс. Наверно, так и было; впрочем, если финансовые обязательства, предоставленные молодыми Хэпуортами, и отличались чем-то не совсем обычным, на это все равно никто не обратил внимания. Дом продали на условиях, стандартных для компании, занимавшейся такими делами: в качестве задатка – банковский чек (он был надлежащим образом оплачен), а сам дом служил гарантией остальной суммы. Поверенный компании, с согласия Хэпуорта, расписался как юридический представитель обеих сторон.

В начале июня, когда Хэпуорты переехали в дом, обставлена у них была только спальня и не было ни одного слуги; впрочем, каждое утро приходила женщина, помогавшая заниматься домашней уборкой, которая оставалась в доме до шести вечера. Ближайшим соседом молодой пары оказался Джетсон. Его жена и дочери стали гостить у Хэпуортов и очень привязались к ним обоим. Между одной из дочерей Джетсона, самой младшей, и миссис Хэпуорт возникла, кажется, по-настоящему тесная дружба. Сам же молодой Хэпуорт всегда отличался особым очарованием, но было видно, что ему приходится предпринимать большие усилия, чтобы проявлять обходительность. У Джетсонов возникло ощущение, будто он постоянно чем-то встревожен. Они описывали его – хотя, конечно, уже впоследствии, после тех событий, о которых сейчас пойдет речь, – как «человека, словно бы ежеминутно видящего призраков».

Однажды, около десяти вечера, когда Джетсоны, как раз гостившие у Хэпуортов, собирались уже уходить, внезапно послышался резкий стук в дверь. Оказалось, явился помощник Джетсона, который должен был уехать ранним утренним поездом, и обнаружил, что нуждается в кое-каких дополнительных инструкциях. Но едва только прозвучал стук, в глазах Хэпуорта возник явный ужас. Он оглянулся на свою жену чуть ли не с отчаянием, и Джетсонам показалось – хотя опять-таки, возможно, эта мысль пришла им в голову только впоследствии, – что в ее глазах промелькнуло презрение, в следующий миг сменившееся жалостью. Она поднялась и уже сделала несколько шагов к двери, однако молодой Хэпуорт остановил ее и вышел сам. Что особенно любопытно, Хэпуорт, по словам помощника Джетсона, не стал открывать парадную дверь, но направился к ней с черного хода, обогнув дом вокруг задней стены.

Случай этот озадачил Джетсона, особенно невольная вспышка презрения, возникшая во взгляде миссис Хэпуорт. Ведь, как всегда казалось, она обожает своего мужа, а из двоих супругов, без сомнения, именно она любила его больше, чем он ее. У них не было ни друзей, ни знакомых, за исключением Джетсонов. Никто другой из числа ближайших соседей Хэпуортов не утруждался тем, чтобы заглянуть к ним в гости, а если говорить о посторонних посетителях, то, как известно, их до сих пор и вовсе не бывало на улице Лэйлхем Гарденс.

Следующее странное событие произошло в прекрасный вечер незадолго до Рождества. Джетсон возвращался домой из своей конторы, находящейся на Финчли-роуд. Весь день стоял туман, и с наступлением ночи он покрыл улицы сплошной белесой пеленой. Вскоре после своего ухода с Финчли-роуд Джетсон заметил человека, на котором был длинный желтый макинтош и мягкая фетровая шляпа. У Джетсона вдруг возникла мысль, что это моряк; наверно, из-за высоко поднятого воротника – моряки ведь часто по привычке носят плащ как зюйдвестку. На углу Лэйлхем Гарденс незнакомец свернул и бросил взгляд в сторону названия улицы на фонарном столбе, так что Джетсон успел внимательно осмотреть этого человека. Очевидно, таинственный прохожий искал именно Лэйлхем Гарденс. Джетсоном овладело любопытство, так как все дома на улице, кроме жилища Хэпуортов, пока пустовали, и потому, остановившись на перекрестке, он стал внимательно наблюдать за прохожим. Дом Хэпуортов был, конечно же, единственным, где горел свет. Прохожий, приблизившись к воротам, чиркнул спичкой – вероятно, чтобы рассмотреть номер. Убедившись, что это именно тот дом, который он искал, мужчина распахнул ворота и направился к парадному входу.

Джетсон ждал, что сейчас раздастся звук дверного молотка либо электрического звонка, и был удивлен, когда вместо этого услышал, как прохожий трижды с силой ударил в дверь тростью. Ответа не последовало, и Джетсон, окончательно заинтригованный, переместился к другому углу, откуда ему было лучше видно. Прохожий дважды повторил троекратный стук в дверь, каждый раз все громче и громче, и на третий дверь открылась. Кто именно отворил ее, Джетсон понять не смог.

Он увидел только одну из стен передней, где висела пара абордажных сабель, скрещенных над картиной с изображением трехмачтовой шхуны, которая, как Джетсон помнил, находилась там давно, с первых дней их знакомства. Дверь открылась достаточно широко, чтобы гость смог в нее протиснуться боком, и, когда он это сделал, тут же захлопнулась. Джетсон уже повернулся было, чтобы направиться домой, но любопытство побудило его бросить еще один взгляд назад. Ни одно из окон дома не светилось, хотя за минуту до того он видел свет в окне первого этажа.

Все эти подробности оказались чрезвычайно важными впоследствии, однако в то время ничего не побуждало Джетсона увидеть в них хоть что-то выходящее за рамки обыденности. Да, Хэпуортов за шесть прошедших месяцев не посещали ни друзья, ни родственники, но отсюда еще не следует, будто таковые не могут их посетить вообще. Из-за тумана гость, возможно, решил, что проще стучать в дверь тростью, чем вслепую шарить в поисках кнопки звонка. Вечером Хэпуорты, как правило, находились в комнатах, окна которых не выходили на фасад, а в гостиной свет мог быть выключен ради экономии.

Джетсон рассказал об этом случае, вернувшись домой, не как о чем-нибудь примечательном, а словно про обычный предмет для соседских пересудов. Единственной, кто, кажется, придал значение данному эпизоду, была младшая дочь Джетсона, девушка лет восемнадцати.

Она задала своему отцу пару вопросов о том, как вел себя прохожий, и в тот же вечер, выскользнув из своей комнаты, побежала к Хэпуортам. Однако дом нашла пустым – во всяком случае, никто не ответил, когда она позвонила в дверь, и внутри, как показалось девушке, царила зловещая тишина.

На следующее утро Хэпуортов решил посетить мистер Джетсон: волнение дочери запоздало передалось ему. Миссис Хэпуорт открыла Джетсону дверь, и впоследствии в своих показаниях на суде он отметил, что ее внешний вид неприятно поразил его. В то утро она предвосхитила вопросы Джетсона, сразу же объяснив, что получила очень нежелательные новости и вместе с супругом волновалась из-за них всю ночь. Ее мужа вдруг вызвали в Америку, и ей как можно скорее надо будет последовать за ним. Миссис Хэпуорт добавила: она придет к Джетсону в контору немного позже в тот же день, чтобы договориться насчет продажи дома и мебели.

Рассказ миссис Хэпуорт, казалось бы, достаточно правдоподобно объяснял визит незнакомца, и Джетсон, выразив ей свое сочувствие и пообещав любую помощь, какая будет ему по силам, отправился на работу. Миссис Хэпуорт, явившись к нему в контору днем, вручила Джетсону ключи, оставив один для себя. Она попросила выставить мебель на аукцион, а дом, по ее словам, следовало продать на любых условиях. Миссис Хэпуорт пообещала, что постарается встретиться с Джетсоном снова перед отплытием, но если это не удастся, сообщит ему свой адрес. Она казалась совершенно спокойной и собранной. Перед разговором в конторе Джетсона миссис Хэпуорт заглянула к его жене и дочерям, чтобы попрощаться с ними.

Покинув контору, женщина остановила такси и вернулась на Лэйлхем Гарденс собрать свои вещи перед поездкой. А в следующий раз Джетсон увидел ее уже в судебном зале на скамье подсудимых, обвиненную за соучастие в убийстве мужа…

* * *

Тело его обнаружили в пруду в нескольких сотнях ярдов от места, где обрывалась улица Лэйлхем Гарденс. Неподалеку на пустом участке строился дом, и рабочий, зачерпнув ведром воду, уронил свои часы в пруд. Опечаленный потерей, он вместе с помощником принялся прочесывать дно граблями – и, случайно зацепив что-то массивное, обнаружил на зубьях клочки одежды, после чего пруд весьма тщательно обыскали. При иных обстоятельствах труп никогда бы не нашли.

Тело, к которому убийцы прикрепили несколько утюгов, соединенных железной цепью с замком, погрузилось глубоко в мягкий ил и, скорее всего, осталось бы там, пока не истлело бы. Ценные золотые часы, подаренные, как вспомнил по рассказам Джетсон, молодому Хэпуорту его отцом, оказались именно в том кармане, где тот их обычно хранил, а в илистой грязи было найдено кольцо с камеей, которое он всегда носил на среднем пальце. Очевидно, убийство относилось к категории преступлений, совершённых в состоянии аффекта. Предположили, убийцей стал человек, до замужества миссис Хэпуорт являвшийся ее любовником.

Доказательства жестокого преступления, представлявшие собой разительный контраст с одухотворенными прекрасными чертами лица подсудимой, не на шутку впечатлили всех в суде.

Как выяснилось, когда-то женщина выступала в английской цирковой труппе, гастролировавшей в Голландии, а затем, в возрасте семнадцати лет, поступила работать «артисткой песни и танца» (во всяком случае, так это называется у голландцев) в роттердамский кафешантан очень сомнительной репутации: заведение, посещаемое в основном моряками. Оттуда ее и забрал английский моряк, некий Чарли Мартин. Несколько месяцев они жили вдвоем в недорогой гостинице на противоположной от ее прежнего места работы стороне реки, а затем покинули Роттердам и переехали в Лондон, где и поселились в районе Поплар, вблизи доков.

Именно в этом районе месяцев за десять до убийства она вышла замуж за молодого Хэпуорта. О дальнейшей судьбе Мартина неизвестно. Естественное предположение заключалось в том, что, беззаботно исчерпав деньги, он вернулся к своей прежней профессии, хотя его имя по какой-то причине с тех пор не обнаружили ни в одном корабельном списке. Не могло однако быть никаких сомнений, что именно Мартин и есть тот мужчина, который на глазах у Джетсона подошел к двери дома Хэпуортов и постучался в нее. Джетсон описал его как коренастого человека эффектной и привлекательной внешности, с рыжеватой бородой и усами. Ранее в тот же день Мартина видели в Хэмпстеде, где он обедал в небольшой кофейне на Хэй-стрит. Девушку-официантку весьма впечатлил самоуверенный, пронзительный взгляд этого мужчины и его холеная рыжая борода. Официантка обслуживала его между двумя и тремя часами дня, когда посетителей почти не было, поэтому у девушки была возможность внимательно понаблюдать за ним. На суде она описывала его как «джентльмена, приятного в разговоре» и «склонного к веселости». Моряк сказал, что прибыл в Англию всего три дня назад и надеется вечером увидеть свою возлюбленную. При этом он смеялся, но во взгляде, как показалось девушке – хотя такая мысль, может быть, пришла ей в голову уже впоследствии, – появилось нечто угрожающее.

Надо полагать, именно страх перед возвращением этого человека постоянно преследовал мистера Хэпуорта. Три удара в дверь, на которые судебный обвинитель обратил особое внимание, были, по-видимому, условным сигналом, и дверь наверняка открыла женщина. Неизвестно, находился ли муж дома или же они поджидали, пока он вернется. Хэпуорт был убит пулей, выпущенной сзади и попавшей между последним шейным позвонком и черепом; тот, кто стрелял, наверняка имел возможность заранее выбрать для себя наилучшую позицию.

Когда обнаружили тело, после убийства прошло десять дней и след предполагаемого убийцы отыскать было уже не так-то просто. Человека, похожего на него, около половины десятого видел местный почтальон неподалеку от улицы Лэйлхем Гарденс. В тумане они буквально столкнулись друг с другом, но прохожий тут же отвернулся.

Мягкая фетровая шляпа вряд ли могла служить хорошей приметой, однако длинный желтый макинтош моряцкого образца был достаточно примечательным, чтобы обратить на себя внимание. Почтальон увидел лицо прохожего всего на несколько секунд, между тем хорошо запомнил, что оно гладко выбрито. Когда в суде прозвучала эта подробность, она вызвала потрясение, хотя лишь до того момента, как опросили следующего свидетеля. Им была та самая приходящая служанка, обычно помогавшая Хэпуортам с уборкой. Утром перед своим отъездом миссис Хэпуорт не впустила ее в дом, а встретила прямо у двери и, выплатив недельный заработок, объявила: в ее услугах больше нет нужды. Джетсон, полагая, что жилье лучше сдать в аренду вместе с мебелью, послал за этой женщиной и поручил ей тщательно прибрать весь дом. И вот, с щеткой и совком в руках чистя ковер в столовой, она увидела на нем несколько коротких рыжих волосков.

Мужчина, прежде чем выйти из дома, побрился.

То, что он до сих пор сохранил столь приметный макинтош, вероятно, объяснялось желанием пустить возможную погоню по ложному следу. После того как этот плащ послужил своей цели, от него можно было быстро избавиться; а вот избавиться от бороды далеко не так просто. Трудно сказать, какими окольными путями убийца добирался до конторы мистера Хэпуорта на Фенчерч-стрит, но той же ночью или рано утром он побывал там. Ключ ему, видимо, дала сама миссис Хэпуорт. Судя по всему, Чарли Мартин оставил шляпу и макинтош там, а вместо них воспользовался гардеробом верхней одежды своей жертвы.

Служащий Хэпуорта, некто Элленби – пожилой человек, как говорится, джентльменской внешности, – привык к частым отъездам своего хозяина по делам, связанным с продажей оборудования для морских судов. Обычно в конторе хранились пальто и саквояж, приготовленные на случай внезапной поездки. Когда в день после убийства Элленби обнаружил, что этих вещей в конторе нет, он предположил, что хозяин уехал ранним поездом. Он бы, пожалуй, начал беспокоиться через некоторое время, но получил телеграмму – как думал, от хозяина, – в которой говорилось: мистер Хэпуорт уехал в Ирландию и задержится там на несколько дней. Он, бывало, и раньше отсутствовал до двух недель, наблюдая за оборудованием корабля, в этом Элленби не видел ничего необычного – и ничего, требовавшего специальных распоряжений, в конторе не случилось. Телеграмма была отправлена из Чаринг-Кросса в очень напряженный период дня, и там никто не запомнил отправителя.

Элленби сразу опознал найденное в пруду тело своего работодателя, к которому, по-видимому, при его жизни испытывал сильное чувство привязанности. Подробностей о миссис Хэпуорт он знал мало и ничего толком не смог рассказать о ней: ему довелось ее увидеть лишь во время следствия, да и то разве что один или два раза.

Поведение самой миссис Хэпуорт на суде выглядело необъяснимо. Когда ей был задан формальный вопрос: «Признаёте ли себя виновной?», она коротко ответила: «Нет», но более не предприняла никаких попыток для собственной защиты. Некоторые полезные для них сведения адвокаты миссис Хэпуорт получили от Элленби, однако не от самой обвиняемой, и служащий мужа их предоставил скорее в память о покойном хозяине, чем из сочувствия к его жене. На вид она казалась совершенно равнодушной. Только однажды ее охватила сиюминутная эмоция. Это было, когда защитники едва ли не гневно убеждали ее дать им хоть какие-нибудь сведения, которые могли бы стать для нее полезными.

– Он мертв! – закричала она с ноткой почти ликования. – Мертв! Мертв! Что еще имеет значение?

В следующее мгновение она извинилась за свой порыв.

– Ничто не может уже изменить дело к лучшему, – сказала миссис Хэпуорт. – Пусть все будет как есть.

Поразительное бездушие этой женщины вызвало неприязнь к ней и судьи, и присяжных. Ведь тело ее мужа еще не остыло, когда убийца брился в столовой! Должно быть, она принесла ему бритву своего супруга, дала бритвенный тазик с нагретой водой, мыло и полотенце, отыскала зеркальце, а затем убрала оставшиеся на полу волосы – кроме нескольких рыжих волосков, незаметно зацепившихся за ковер. А те самые утюги, привязанные к телу, чтобы увеличить его тяжесть и удержать на дне! Видимо, именно миссис Хэпуорт и пришло в голову их использовать. Такая мысль вряд ли возникла бы у мужчины. А еще цепь и замок, с помощью которых прикрепили утюги, – лишь она могла знать, что эти предметы были в доме. Также именно миссис Хэпуорт, скорее всего, придумала уловку с переодеванием убийцы в конторе Хэпуорта – и дала душегубу ключ. Она придерживала дверь, когда он выходил к пруду, пошатываясь под своей тяжелой ношей, и стояла так, ожидая, пока не послышался всплеск…

Очевидно, миссис Хэпуорт намеревалась сбежать с убийцей и жить с ним. А ее выдумка якобы о командировке мужа в Америку? Если бы все прошло удачно, этот вымысел оказался бы как раз кстати!

Уехав с улицы Лэйлхем Гарденс, миссис Хэпуорт сняла квартиру в небольшом доме в Кентише под именем Говард, выдавая себя за хористку, муж которой был якобы актером, на тот момент отбывшим в гастрольное турне. Чтобы придать всему этому правдоподобие, она даже устроилась выступать в какой-то пьесе. Ни на минуту не потеряла контроль над ситуацией. Никто никогда не появлялся в ее квартире, и за все время ей не пришло ни одного письма. Она просчитала каждый час, по-видимому, все было продумано еще над телом ее убитого мужа.

На суде миссис Хэпуорт признали виновной в соучастии, приговорили к пятнадцати годам каторжных работ.

Все это произошло одиннадцать лет назад. После суда мой приятель, невольно заинтригованный, выведал некоторые дополнительные подробности. Поиск информации в Ливерпуле дал возможность узнать, что отец Хэпуорта, мелкий предприниматель и судовладелец, был хорошо известным в своих кругах и глубоко уважаемым человеком. Последние несколько лет жизни – а умер он за три года до гибели своего сына – Хэпуорт-старший отошел от дел. Вдова его пережила собственного мужа на считанные месяцы. Кроме сына Майкла, убитого на Лэйлхем Гарденс, в семье было еще двое детей: старший брат, как считалось, уехавший за границу в одну из колоний, и сестра, вышедшая замуж за французского морского офицера. Они либо не знали про убийство, либо не захотели, чтобы их имена прозвучали на этом суде. Молодой Майкл начал свою взрослую жизнь как архитектор, и, похоже, вполне удачно, однако после смерти своих родителей исчез из города, и до судебного процесса ни один из его бывших знакомых на севере Англии не знал, что с ним сталось после переезда.

Но еще один момент, о котором удалось узнать моему приятелю, несколько озадачил его. Служащий младшего Хэпуорта, Элленби, был когда-то доверенным лицом Хэпуорта-старшего! Он начал работать в конторе у старшего Хэпуорта, будучи еще совсем юным, и, когда его хозяин вышел в отставку, Элленби – при поддержке старого джентльмена – открыл собственное дело, причем тоже как поставщик оборудования для кораблей! Ничто из этого не прозвучало на суде. Элленби не подвергся перекрестному опросу, в котором, казалось бы, не было необходимости, однако странно, что он не сообщил суду эти безусловно значимые подробности. Возможно, впрочем, решил скрыть их ради блага брата и сестры погибшего. Хэпуорт – достаточно распространенная фамилия на севере Англии, и, вероятно, Элленби хотел просто уберечь от процесса их репутацию.

Об осужденной мой приятель сумел узнать и того меньше: в контракте со сценическим агентом в Роттердаме она назвала себя дочерью английского музыканта и заявила: ее родители мертвы. Возможно, девушка устроилась в тот кафешантан, не вполне представляя, какой именно работой ей предстоит заниматься. В этом случае моряк Чарли Мартин, с его привлекательной внешностью и хорошим обхождением, да к тому же еще и англичанин, показался ей долгожданным шансом на спасение.

Она, вероятно, страстно любила его, и молодой Хэпуорт – будучи без ума от нее, ведь она была достаточно красива, чтобы вскружить голову любому мужчине, – в отсутствие Мартина, как можно предположить, солгал ей, сказал, будто Мартин мертв, или бог знает что еще он мог ей наплести, склоняя к замужеству. Если так, то убийство, возможно, показалось обманутой женщине своего рода возмездием.

Но даже в этом случае хладнокровная черствость миссис Хэпуорт была, безусловно, ненормальна! Женщина вышла за него замуж, прожила с ним почти год. У Джетсонов возникло впечатление, что она горячо любит своего мужа. Это не мог быть просто хладнокровный обман.

– Здесь что-то другое, – сказал мой приятель, когда мы обсуждали историю миссис Хэпуорт в его адвокатской конторе.