Текст книги "Позывной: Дагдар. Часть II (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Он осторожно поднялся на четвереньки, потом на ноги. Спина и бок были в грязи. Колени дрожали – но не от страха. От перенапряжения. В ушах звенело.

Нужно было идти вперёд.

Сначала он пошёл вдоль стены, держась её тени. Двор Махди снаружи выглядел иначе, чем изнутри представлялось. Просторнее. Но и страшнее. Потому что тут уже начинался настоящий мир – с проходами, навесами, загонами, низкими строениями, грудами дров и чёрными провалами дверей. И в каждом таком провале мог кто-то лежать, сидеть, курить, слушать.

Саша двигался короткими перебежками. От стены к стене. От тени к тени. Тело само вспоминало, как становиться меньше, как сжиматься, как выкраивать себе дорогу между чужих взглядов.

Один раз он замер за перевёрнутой телегой, когда мимо, почёсывая живот, прошёл надсмотрщик с винтовкой на плече. Тот шёл вразвалку, сонно, и даже не смотрел по сторонам. Но Саша всё равно вжался в колесо так, что острая спица упёрлась ему в лопатку.

Потом был проход между двумя саклями. Потом загон с овцами, от которых ударило таким густым, тёплым запахом шерсти и навоза, что Сашу чуть не повело от неожиданности. Потом низкий каменный навес, под которым кто-то спал, накрыв лицо паколем.

Он уже видел край имения.

Невысокая ограда из камня и колючек тянулась по склону чуть ниже. За ней темнели кусты и пустота. Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть – и дальше уже камни, ночь, спуск, а там как бог даст.

Саша почувствовал это всем телом. Почувствовал не головой, а кожей. Выход был рядом.

Он пригнулся, собираясь пересечь последний открытый кусок между навесом и оградой.

И тут кто-то ударил его сзади под колени.

Мир мгновенно сорвался вниз.

Он не успел ни обернуться, ни крикнуть. Только выставил руки, но одна сразу ушла куда-то в пустоту, а другая больно впечаталась ладонью в щебенку. На спину кто-то навалился всем весом. Лицо ему вжали в землю. В рот набилась пыль.

Саша дёрнулся.

Рывком. Злым, отчаянным.

Ему заломили руку так быстро и умело, что в плече хрустнуло. Чужая ладонь зажала рот. Кто-то сзади коротко, по-деловому выругался. Так, как делают это люди, которые ловят беглецов уже не в первый раз.

И вот тогда Саша понял. Его здесь ждали. Не случайно на него наткнулись. Не просто услышали, как он крадется в ночи. Даже не увидели краем глаза. Ждали. На этом месте.

Он рванулся ещё раз, уже не потому что верил, будто вырвется, а потому что тело само не соглашалось лечь смирно. За это его ударили. Коротко. Под рёбра. Потом в бедро. Ещё раз – в бок, но не со всей силы. Так, чтобы перехватить дыхание, а не переломать кости к чёртовой матери.

Все же, Саша оставался ценным товаром. Даже сейчас.

– Тихо, русский, – прошипел кто-то в самое ухо. – Тихо.

Сашу подхватили под руки и поволокли обратно. Не тащили по земле, нет. Берегли. Но ровно настолько, насколько берегут добрую козу, которая вздумала рвануть из стойла.

Он успел только раз поднять голову.

Увидел над чёрной кромкой стены несколько звёзд. Странно ярких. Холодных.

Потом его снова ткнули лицом вниз.

Во двор его внесли без шума. Без криков. И это было хуже всего. Если б начали орать, материть, будить весь дом – ещё можно было бы за что-то цепляться. За случайность. За робкую возможность. Но всё было сделано тихо, собранно, почти буднично. Словно побег его был уже учтён в чьей-то ночной работе.

У самой каморки один из надсмотрщиков ударил его в живот носком сапога. Не сильно. Но достаточно, чтобы Саша согнулся и на мгновение задохнулся. Второй рванул вверх за волосы, заставляя выпрямиться.

– Не по лицу, – бросил кто-то третий. – Махди заругается.

Саша услышал это и чуть не засмеялся. Только вместо смеха у него из горла вышел сиплый, рваный звук.

Его швырнули обратно внутрь.

Он успел выставить локоть, чтобы не разбить себе морду о камень. Перекатился, ткнулся плечом в стену. В глазах прыгнули белые искры.

Самад уже сидел у решетки. Был белый, как мел. Нур-Мухаммад не шевелился. Только глаза у него были открыты.

Хабиб поднял голову. Вот так просто. Поднял голову и посмотрел на Сашу. И взгляд его был усталым. Очень по-стариковски усталым. Саше тут же стало как-то тяжело, будто он понял, что этот взгляд придётся выдержать.

Надсмотрщик вошёл следом. Осмотрел Сашу так, будто проверял, все ли ноги на месте. Потом что-то сказал второму. Тот хмыкнул.

Первый вытащил из-за пазухи большой, жирный кусок жареного мяса, завернутый в бумагу и бросил его через решётку Хабибу.

Мясо шлёпнулось в пыль у старика под ногами.

– Молодец, старик, – сказал надсмотрщик. – Ты умный старик.

Во дворе опять стало тихо.

Никто не шевельнулся.

Самад перевёл испуганный взгляд с мяса на Хабиба, с Хабиба – на Сашу. Нур-Мухаммад прикрыл глаза. Будто хотел исчезнуть из этого момента насовсем.

А Саша лежал на боку, чувствуя, как под рёбрами разливается тупая боль, и смотрел на старика.

Теперь уже всё было ясно. Это не охрана сама догадалась. Не случай помог им. А Хабиб.

Старик не наклонился к мясу сразу. Сидел, глядя на него, будто перед ним лежало не угощение, а дохлая крыса. Потом медленно поднял глаза на Сашу.

И в этих глазах не было ни торжества, ни злобы. Только тяжёлая, злая усталость, с которой он всегда смотрел на мир. Хабиб как будто хотел сказать Саше этим взглядом: ты ещё слишком молод, чтобы понять, как выживают старики.

Саша ничего не сказал. И не потому, что слов не нашлось.

Нашлись бы.

Просто если бы он сейчас открыл рот, то или заорал бы на весь двор, или кинулся бы на старика, забыв и про побег, и про охрану, и про всё остальное. А ни того, ни другого делать было нельзя. Он только медленно, через зубы, втянул воздух.

И отвернулся к стене.

Глава 3

Шер молчал.

Под каменным козырьком повисла тишина.

Латиф стоял на коленях возле Шера, весь как-то подобравшись, ссутулившись, будто хотел стать меньше. Громила держался справа, почти плечом ко мне, и я кожей чувствовал, как он напряжён. Даже не так – взведён. Ещё слово, ещё движение, ещё полшага не туда, и он рванёт. А рвани он сейчас – и всё пойдёт по самому дурному пути.

Я смотрел на Шера.

Он лежал на кошме почти без движения. Но не так, как лежит человек, у которого сил не осталось. А так, как лежит человек, который привык не тратить силы попусту, оставляя их на решающий момент. Лицо у него было серое, осунувшееся, но глаза оставались живыми и внимательными. И слишком спокойными для раненого, которого только что поставили перед сложным выбором.

Потом он чуть шевельнул головой. Совсем немного. Так, чтобы удобнее было смотреть на меня.

– Хорошо. Веди, шурави, – сказал он, наконец.

Голос у него был хриплый, негромкий. Но не слабый.

И не покорный.

Сказал он это так, будто не мой приказ принимал, а делал свой собственный ход. Будто признал, что сейчас ему выгоднее идти со мной. И только.

Громила шумно выдохнул через нос.

– Ну и слава богу, – буркнул он. – А то я уже думал, опять начнётся.

Шер не повернул к нему головы. Даже глазом не повёл. Только в уголке рта у него что-то едва заметно дрогнуло. Это была не то что бы усмешка. Скорее ее тень.

«Ну ничего, – подумал я тогда, – ты можешь ухмыляться сколько угодно, душман. Глаз я с тебя не спущу».

– Тогда поднимайся, – сказал я.

Латиф рванулся было помогать первым, но тут же замер, поймав мой взгляд.

– Осторожно, – сказал он быстро. – Бок у него…

– Вижу, – ответил я.

Я шагнул ближе. Боль под рёбрами тут же отозвалась тупым, неприятным толчком, но я не дал ей проступить ни в лице, ни в движении. Присел. Рядом уже склонился Громила. Вместе мы взяли Шера под руки.

Вот тут он впервые за всё время позволил себе показать, что ему больно.

Не словом. И даже не лицом. Просто его мышцы у меня под пальцами на миг стали каменными. Он напряг живот. Опустил веки.

Любой другой на его месте либо выругался бы, либо дёрнулся, либо хотя бы выдохнул сквозь зубы. Этот – нет. Стерпел молча. С таким же звериным, жёстким упрямством, какое я уже видел у него раньше…

Он был тяжёлый. Не жирный, не рыхлый – тяжёлый по-мужицки. Широкая кость, плотная шея, плечи широкие как дверная балка. Даже раненый, истощённый, он всё равно ощущался слишком большим человеком для этой узкой каменной ниши.

Когда мы подняли его, он качнулся. На долю секунды. И тут же сам нашёл опору, не повиснув на нас всем весом. Это я это приметил. Громила – тоже.

– Ого, – пробормотал он. – А ты и не дохляк совсем.

Шер перевёл на него взгляд. Холодный. Спокойный.

– Стараюсь.

– И болтаешь бодро, – довольно отметил Громила, – совсем как здоровый. Хороший язык нам попался.

Я не дал разговору расползтись.

– На ишака его, – строго сказал я.

Латиф тут же кинулся к животине, схватил повод, принялся что-то быстро шептать ей на дари, поглаживая по серой морде. Ишак стоял с видом старого чиновника, которого в очередной раз просят сделать что-то неприятное, но привычное. Тупо смотрел перед собой и жевал.

Поднимать Шера на него было делом дурным. Весил Шер немало, рана постоянно мешала ему усесться как следует, да и у каменного козырька было слишком мало места для четверых человек и одного целого ишака.

Но пешком он бы далеко не ушёл. Во всяком случае, так было проще держать его под контролем.

Усадить духа получилось не с первой попытки. Когда мы взялись за него в очередной раз, Шер сам, почти незаметно, переместил вес тела, упёрся ногой и помог себе больше, чем следовало бы ожидать от человека в его состоянии.

И это мне не понравилось ещё сильнее.

Громила, видно, подумал о том же, потому что, как только мы усадили Шера боком на кошму, тихо проговорил мне, не поворачивая головы:

– Больно он бодрый для полутрупа.

– Вижу.

Шер сидел чуть сутулясь, одной рукой держась за край попоны, другой – прижимая перевязанный бок. Но даже так, едва устроившись, он уже начал осматриваться. Он не пялился по сторонам открыто. Просто будто бы скользил глазами вокруг. По тропе. По камням. По окружающим его людям. По моему автомату. По Громиле. По рукам Латифа.

Скользил и запоминал.

Я дождался, пока Громила отойдёт на шаг, и сказал:

– Латиф, ты впереди.

– Да-да. Конечно.

– Ишака ведёшь ты.

– Я поведу, – быстро закивал он. – Он меня знает.

– Один шаг в сторону без слова – и тебя пристрелю первым.

Он вскинул на меня глаза. Вскинул почти с мольбой.

– Я ж не дурак, шурави-брат.

– Надеюсь.

Латиф тут же притих. Только за повод ухватился крепче и отвёл взгляд.

Мы выбрались из-под навеса. На свету после тени у меня снова неприятно дёрнуло в виске. Пришлось на миг сощуриться. Ветер шуршал травой и пылью, но совсем не освежал. Даже наоборот – нес октуда-то с предгорий неприятный, горячий, разогретый камнями воздух.

Первые несколько минут шли молча.

Латиф впереди, рядом с ишаком. Я – слева от Шера, близко, так, чтобы в любой момент можно было дотянуться и до него, и до оружия. Громила – правее, чуть позади. Он держал фланг и, кажется, уже мысленно проклинал весь этот поход.

Шер сидел спокойно.

Слишком спокойно.

Ишак разок споткнулся на осыпи, и в этот момент любой раненый на месте Шера либо вцепился бы в кошму обеими руками, либо завалился набок. Этот же только чуть сместил корпус, поймал равновесие и снова сел так, будто всю жизнь ездил именно на таких костлявых ишаках по этим самым склонам.

– Ты, я гляжу, много чего умеешь, – сказал я, не глядя на него.

– В горах иначе нельзя, – ответил он.

– В горах и умирают часто.

– Это тоже верно.

Громила хмыкнул.

– Очень разговорчивый попался.

Шер не ответил. Но я видел – слова его интересуют. Вернее, не сами слова, а то, как мы говорим. Кто из нас как дышит, как ставит ногу, как держит оружие. Он будто бы слушал нас всем телом.

Латиф не выдержал первым. Конечно.

– Оман хороший, – сказал он вдруг, не оборачиваясь. – Только злой.

Я ничего не ответил.

– Что ещё за оман? – тут же спросил Громила.

– Куст этот, – быстро пояснил Латиф. – Который вы искали. У нас так зовут. Хороший. Пастухи иногда заваривают. Когда надо идти и не спать. Или когда стадо ушло далеко, а ты уже ноги не чувствуешь.

Громила покосился на меня.

– Ну вот. Значит штука сильная. Хоть и гадость на вид.

Латиф хмыкнул себе под нос.

– Всё сильное – гадость, если много.

– А если не много? – спросил Громила.

– Тогда сначала хорошо, – сказал Латиф. – А потом всё равно нехорошо.

Он говорил легко, почти шутя. Но я уловил, как Шер слегка повернул голову в его сторону.

– Сердце бежит быстрее, чем человек может идти, – сказал Шер тихо. – Если сильный, может и выдержишь. А дашь слабину, и оман выпьет все оставшиеся твои силы изнутри.

Латиф сразу заткнулся.

Громила тоже помолчал секунду. Потом сплюнул в сторону.

– Весёлые у вас тут травки.

Я шёл и смотрел перед собой. На серый склон, на тропу, на расщелины впереди. Но слова Шера я услышал хорошо. И знал, что он прав. Об Эфедре я узнал давно, еще в прошлой моей жизни. Видел, как местные ее использовали. Видел, что с ними делалось после употребления отвара из омана. Они сутками могли ходить по горам, выискивая отбившуюся от стада овцу. Или пройти несколько десятков километров за день без видимых усилий.

Пастух, что рассказал мне об этом растении, добавил тогда, что ты не найдешь ни одного старика, который сказал бы, что часто пьет отвар омана. Потому что обычно, приверженцы этого зелья, до седых волос не доживали.

– Бывает, что в горах без этого никак, – сказал Латиф, уже заметно тише.

– Бывает, – повторил Шер.

И опять мне показалось, что говорит он не о кусте. И не Латифу.

Я перевёл взгляд на него.

Лицо у Шера было всё так же осунувшееся, но теперь под солнцем, когда тень скалы уже не прятала его черты, мне легче было рассматривать его. Возраст – не старик, но и не мальчишка. Возможно где-то около сорока. Лоб тяжёлый. Нос крупный. Борода густая. На висках кое-где проступала седина. Таких как он среди душманов я видел много раз. Всё в нём выдавало человека, который привык жить там, где слабых не жалеют, а чужих не прощают.

– Давно ты знаешь про оман? – спросил я.

Ответил не Латиф.

– Давно, – сказал Шер.

– Пробовал?

Он помолчал. Помолчал так, будто бы решал, насколько подробно можно ответить на вопрос.

– Бывало.

– И помогало?

– Дойти – да.

– А потом?

– Потом уже не важно.

Громила буркнул:

– Прямо поэт.

Я не улыбнулся. Потому что услышал в этих словах горький опыт этого душмана. Грязный, плохой опыт, который бывает только у тех, кто загонял себя дальше, чем может простить тебе тело.

Значит, понял я, он уже сообразил, зачем мне был нужен этот куст. И, кажется, сделал для себя какие-то выводы.

Латиф шёл впереди, всё чаще оглядываясь через плечо. Ему явно не нравилось молчание, которое повисло между мной и Шером. Он чувствовал его, даже если ничего в нём не понимал.

– Он хороший человек, – сказал Латиф вдруг. – Шер. Злой бывает. Но хороший.

Громила фыркнул.

– У вас тут все хорошие.

– Я серьёзно, – быстро сказал Латиф. – Он меня давно спас. Ещё когда я совсем молодой был. Дурак. По каравану ходил. Меня тогда забрать хотели. В горы. А он не дал.

– Кто хотел? – спросил я.

Латиф пожал плечами.

– Люди. Разные.

Громила аж рыкнул тихо.

– Да что ж вы все сегодня загадками разговариваете?

Но я слушал не его. Я смотрел на Латифа.

Тот сейчас говорил почти правду. Или ту её часть, которую сам для себя считал правдой. Это чувствовалось. Сейчас он не выдумывал на ходу. Не выдумывал, а вспоминал.

– И с тех пор ты ему должен, – сказал я.

Латиф кивнул.

– Да.

– Много должен?

Он вдруг улыбнулся. Устало.

– Жизнь.

Шер на это едва заметно скривил губы.

– Болтун.

Латиф втянул голову в плечи. Но не обиделся. Наоборот. Как будто даже успокоился от того, что Шер заговорил.

– Он всегда такой, – сказал он уже мне. – Не любит, когда много слов.

– Это я заметил, – ответил я.

Мы спустились в узкий каменистый проход между двумя серыми уступами. Здесь сильней чем наверху пахло сушёной травой и пылью. Ишак замедлил ход. Пришлось обходить крупный валун, тесниться. Я шёл совсем рядом с Шером. Так близко, что слышал его дыхание. Всё такое же ровное. Всё такое же слишком экономное для раненого.

И именно здесь ишак оступился.

Нога у него поехала на мелком камне. Кошма съехала вбок. Шер качнулся всем корпусом.

В другой раз я бы, может, и не дёрнулся. Но сейчас рука сама рванула вперёд – к его плечу. Чтоб не свалился. Чтоб не раскрыл себе рану к чёртовой матери. И чтобы весь этот риск, что мы сейчас переживали, не сделался вдруг напрасным.

Я схватил его под локоть.

На одно короткое мгновение мы оказались слишком близко.

Лицо к лицу.

Я увидел, как у него мгновенно, почти по-звериному, сузились зрачки. Увидел, как напряглась шея. И ещё – как свободная его рука дёрнулась не к боку, не к кошме, а ниже. Туда, где нормального человека в такой ситуации не должно быть ничего интересовать – к ножу у меня на поясе.

Я весь напрягся, ожидая, что вот, сейчас он схватится за рукоять, что вытянет клинок и попытается ударить меня им. Мозг в миг нащупал два или три варианта, как избежать удара и ответить на попытку убить.

Но ничего не произошло.

Ишак выровнялся. Шер тоже.

Я убрал руку.

Шер бросил на меня взгляд.

Очень короткий. Почти мимолетный. И холодный. Я ответил ему не менее ледяным взглядом.

– Спасибо, – сказал он.

Вежливо.

И это «спасибо» прозвучало хуже прямой угрозы.

Громила это тоже почуял.

– Всё в порядке? – спросил он, уже делая шаг ближе.

– Да, – сказал я.

– Пока да, – тихо добавил Шер.

Латиф сразу обернулся.

– Что?

– Иди вперёд, – сказал я.

Он поспешно отвернулся.

Мы выбрались из теснины. Тропа снова пошла вбок по склону. Ветер здесь был сильнее. Он тёр мне повязку о висок, сушил рот и, казалось, сам лез под рёбра, туда, где рана ныла уже не легонько, а злобно и глухо. Я чувствовал: организм начинает уставать быстрее, чем должен бы. Воды хотелось сильнее… А ведь ещё даже до заставы не дошли.

Оман.

Я машинально провёл языком по пересохшим губам и ничего не сказал. С каждым шагом, с каждой минутой решение использовать это полезное, но опасное растение становилось все тверже. Даже если потом меня от этого куста вывернет наизнанку, даже если сердце будет грохотать как пулемёт и захлебнётся после первого же шага – это будет потом.

И любые последствия я приму осознанно, с холодной головой и без сожалений. Ведь иначе, брата мне не спасти.

Но сейчас нужно было дотащить живого Шера. Потому что мёртвый он уже ничего не стоил.

– Ты всё время молчишь, – сказал вдруг Шер.

Я посмотрел на него.

– А ты всё время считаешь.

Он чуть наклонил голову.

– Что считаю?

– Всё, – ответил я. – Камни. Шаги. Расстояния. Оружие.

Латиф снова оглянулся. На этот раз уже совсем настороженно.

Шер уставился на меня на несколько мгновений. Потом сказал:

– Привычка.

– Опасная привычка.

– Зато хорошая, – возразил он. – Пока жив – хорошая.

– В текущих обстоятельствах – не очень, – покачал я головой. Лучше бы тебе быть тише воды, ниже травы, Шер.

Громила зло усмехнулся.

– Да вы оба философы.

Шер не ответил.

Мы шли дальше. Солнце ползло к закату. Тени вытягивались. Склон под ногами делался мягче по цвету, но не по сути. Всё тот же камень. Те же осыпи. Те же места, где один неверный шаг может стоить человеку не сломанной руки или ноги, но и жизни.

И всё это время я чувствовал одно.

Шер что-то задумал.

И чем бы это небыли, исполнить свой план он собирался не прямо сейчас. Не здесь, прямо на открытом склоне. Он выжидал, словно зверь, спрятавшийся в засаде.

Я понимал это потому, как он временами вдруг затихал совсем. Как примеривался к поворотам. Как ловил каждый миг, когда я чуть замедлялся из-за бока.

И я знал: удар будет.

Но не мог знать – когда и где именно.

– В горах, – сказал Шер негромко, будто продолжая мою собственную мысль, – редко доходят туда, куда собирались.

– Это ты себя утешаешь? – спросил Громила. – Никак помирать собрался? Прям на этом ишаке?

Шер медленно перевёл взгляд на него, потом на меня.

– Нет, – сказал он. – Просто говорю, как бывает.

Я ничего не ответил.

Потому что и сам уже знал: эта дорога может закончится не там, где мы хотим, чтобы она закончилась.

И мне придется этому помешать.

* * *

К вечеру в лагере Махди воздух сделался каким-то густым и даже вязким.

Ветер, гулявший по склону весь день, теперь будто устал и больше не шевелил ни пыль, ни даже сухие ветки у ручья. Над загоном с козами стоял тяжёлый дух навоза, дыма и жареного жира. Люди Махди ходили тише обычного. Реже смеялись. Чаще оглядывались на въезд.

Стоун это заметил почти сразу.

Он сидел у стены сакли, привалившись лопатками к тёплой глине, и держал в ладонях глиняную пиалу с остывшим чаем. Пить хотелось, но рот после долгого, многодневного перехода и усталости, все еще был таким сухим, что даже чай казался чем-то пыльным.

Левая скула ныла. Челюсть отзывалась тупой болью всякий раз, когда он сглатывал. Но хуже всего было не это.

Хуже всего было ждать. И бездействовать.

Мэддокс ходил по двору взад-вперёд, как зверь в тесной клетке. Широкие плечи, тяжёлая шея, багровый рубец на щеке. Весь он был похож на снаряд, который ещё не взорвался только потому, что запал дал сбой.

Гаррет держался в стороне. Не лез под руку своему командиру. Но Стоун видел, как лейтенант то и дело смотрит на ворота, потом на людей Махди, потом опять на Мэддокса. Он будто бы считал. Прикидывал, чем все это закончится. Как и все они.

Сам Махди делал вид, будто ничего не происходит.

Работорговец сидел на ковре под навесом, вытянув ноги, пил чай и лениво разговаривал с каким-то стариком. Время от времени улыбался, кивал, шевелил толстыми пальцами, будто торгуясь о цене за барана, а не ожидая, когда во двор снова въедут вооружённые люди человека, которого не так давно оскорбили и лишили одного из младших командиров.

Стоун смотрел на него и думал, что вот это и есть настоящая восточная сила. И заключалась она не в автомате, и даже не в ноже. А в том, чтобы сидеть так, будто ты находишься дома, в безопасности, даже когда все вокруг, в любой момент может превратиться в настоящую бойню.

Солнце уже почти легло на дальний хребет, когда у входа послышался топот копыт.

Неторопливый. Ровный. Словно хозяин возвращался к себе домой.

Во дворе сразу всё изменилось.

Один из людей Махди отставил кружку. Другой встал. Третий будто бы просто повернулся к загону, но автомат его уже висел не на плече, а крепко сидел в руках.

Гаррет перестал делать вид, что расслаблен. Мэддокс остановился посреди двора и медленно повернул голову к воротам.

Стоун тоже поднялся. Не сразу. Осторожно, чтобы не привлекать лишнего внимания своей торопливостью.

Во двор въехали всадники.

Шестеро. Седьмой шёл чуть сзади, уже не на коне, а пешком, ведя под уздцы тёмную кобылу.

Это был Карим-Баша.

Стоун сразу понял, что это именно он, ещё до того, как увидел лица людей Махди.

Он шёл не быстро. Не вразвалку. Не по-хозяйски. Просто шёл, как человек, которому не нужно никому ничего доказывать.

Ростом был не выше Мэддокса, но суше, уже в плечах, и от этого казался даже опаснее. Лицо тёмное, вытянутое, борода чёрная с проседью, нос острый, хищный. Глаза глубоко посаженные и очень сухие. Такие глаза не бегают по сторонам судорожно. Они выбирают, на чём задержаться и потом уже не отпускают этого.

Одет был Карим-Баша проще, чем Махди, но лучше своих людей. Чистый светлый чапан, тёмный жилет поверх, хорошие сапоги, не убитые дорогой. На поясе – кобура и длинный нож. За плечом – советский автомат.

Во двор он вошёл молча.

Люди, приехавшие с ним, рассредоточились без приказа. Не спеша. Не суетясь. Один остался у входа. Двое встали у стены. Ещё двое – так, чтобы видеть и американцев, и людей Махди. У троих на лицах Стоун сразу заметил то самое выражение, которое трудно спутать с чем-то ещё. Это была жажда крови. Ритуальная, древняя жажда мести, с которой они посматривали на широкоплечего и сосредоточенного Мэддокса.

Мэддокс тоже это увидел.

Он шагнул вперёд. Шаг оказался коротким, но этого оказалось достаточно, чтобы Гаррет тут же сместился вбок, перекрывая угол обстрела. Остальные из группы Мэддокса тоже подобрались, как собаки, которым ещё не отдали команду, но уже дали понять, что сейчас может завертеться.

Махди встал навстречу Карим-Баше с таким лицом, будто встречал старого партнёра по торговле, с которым нужно обсудить неприятный, но решаемый вопрос.

Они заговорили на дари.

Быстро. Без крика.

Карим-Баша говорил мало. Каждое слово его падало коротко и твёрдо. Махди отвечал длиннее, разводил руками, один раз даже улыбнулся. Карим не улыбнулся ни разу.

Стоун не мог расслышать слов, но видел достаточно – Махди оправдывался.

Через полминуты Мэддокс не выдержал.

– Что он говорит? – спросил он резко.

Махди не обернулся сразу. Дослушал Карима до конца, ответил ему, только потом повернул к американцу своё широкое, будто вылепленное из теста лицо.

– Карим-Баша говорит, что наш прежний договор больше не действует, – перевёл он мягко. – Обстоятельства изменились.

– Какие ещё, к чёрту, обстоятельства? – Мэддокс шагнул ближе.

Махди чуть приподнял ладони в успокаивающем жесте. И повернулся обратно к Кариму, будто сам выбирал, что именно из сказанного донести до чужаков, а что пока оставить при себе.

Карим-Баша произнёс длинную фразу. Голос его оставался всё таким же ровным. Только в конце он едва заметно кивнул в сторону американцев.

Махди перевёл:

– Он говорит, что кровь его человека пролилась здесь. На этой земле. И теперь долг вырос.

Мэддокс скривился.

– Скажи ему, его человек нарвался на неприятности сам.

Махди передал. Но Стоун слышал отголоски враз и понял – он смягчил его слова. Смягчил намного. Слишком уж быстро закончился перевод по сравнению с тем, как говорил Мэддокс.

Карим-Баша выслушал, чуть склонив голову. Потом медленно перевёл взгляд на человека слева от себя – крепкого чернобородого мужика с перебитой бровью. Тот шагнул вперёд и что-то жёстко, почти срываясь, бросил в лицо Махди. Рука его всё время лежала на рукояти ножа.

Вот он, понял Стоун. Родня. Или друг того, кого Мэддокс зарезал.

Ему не договор нужен. Ему нужна плата кровью.

Махди выслушал и даже не посмотрел на Мэддокса, когда начал переводить.

– Среди людей Карим-Баши есть те, кто требует мести, – сказал он, и в его голосе впервые за весь разговор прорезалась настоящая сухость. – Они считают, что честь его рода оскорблена.

– Пусть попробуют получить свою месть, – процедил Мэддокс.

Гаррет едва заметно повернул голову. Услышал. Но, к счастью, промолчал.

Карим-Баша заговорил снова. На этот раз дольше. Один раз указал на Махди, потом – на вход в лагерь, потом – на Стоуна.

На Стоуна.

Тот почувствовал это почти физически. Как будто на шею ему легла чужая ладонь.

Стоун не шевельнулся. Только поставил пиалу на землю. Очень осторожно. Чтобы не звякнула донышком.

Махди перевёл, не глядя на американца:

– Он говорит, что спор можно закрыть иначе.

Мэддокс стоял, набычившись, как перед броском.

– Как именно?

Карим снова что-то сказал. Коротко. И один из его людей засмеялся. Низко. Без веселья.

– Ваш пленник – американец, – перевёл Махди, и кажется, даже сам растерялся от слов Карима-Баши. – Он дорогой товар. Это сразу видно. За такого можно получить много. Карим-Баша говорит, что найдёт людей, которые заплатят хорошо. Очень хорошо. И тогда кровь будет забыта.

Во дворе стало так тихо, что Стоун услышал, как за стеной блеет какая-то коза.

Он посмотрел на Мэддокса.

Тот застыл. Застыл от такой злости, которая сначала сковывает человека, а уже потом начинает управлять им, как куклой.

– Передай ему, – сказал Мэддокс очень тихо, – что если он ещё раз посмотрит на моего пленного как на товар, я вырву ему глаза.

Гаррет прикрыл веки.

Стоун про себя усмехнулся. Усмехнулся потому что самонадеянный Мэддокс, этот глупец, опять невольно подыгрывал врагам. И усложнял жизнь остальным, даже Махди. Оскорбить местного хана на его земле, среди его людей, когда ты от него же и зависишь – это надо было уметь.

Махди переводил медленнее обычного. Опять смягчая. Но и этого хватило.

Лицо Карим-Баши не изменилось. Вообще. Только мужчина с перебитой бровью шагнул ещё на полступни вперёд. И теперь уже пальцы его легли не на нож – на автомат.

Гаррет это увидел. Люди Мэддокса тоже. Все, кто тут был, еще медлили поднимать оружие открыто, но Стоун знал – они к этому готовы.

Махди резко вскинул ладонь. Сначала своим. Потом – Кариму. Говорил быстро. Гораздо быстрее, чем прежде. И впервые в его голосе не было медовой мягкости. Только деловая срочность купца, у которого прямо на глазах рискуют сгореть и товар, и деньги, и сам дом.

Карим-Баша слушал.

Потом ответил.

И вот тут Стоун впервые заметил, как у Махди дрогнуло нижнее веко.

Всего на миг.

Работорговец обернулся к американцам.

– Карим-Баша готов дать время, – сказал он. – Но не много.

– Для чего? – спросил Гаррет прежде, чем Мэддокс снова успел всё испортить.

Махди бросил на него короткий и даже уважительный взгляд. Оценил, видимо, мудрость лейтенанта.

– Чтобы я закрыл долг иначе. Не платой за рабов, как было условлено прежде.

– Почему прежде не вышло? – спросил Гаррет. – Вы же говорили, что все уладили.

Вот тут Махди помедлил. Совсем чуть-чуть. Но Стоун заметил и это.

– Были трудности, – сказал он.

– Какие трудности? – спросил Мэддокс уже грубо.

Махди повернул к нему лицо.

– Те самые, майор, из-за которых мы до сих пор не в пути.

Мэддокс шагнул к нему вплотную.

– Нет. Давай теперь без своих фокусов. Что, мать твою, за трудности?

Улыбка на лице Махди не исчезла. Но стала прозрачной, как разбавленная краска.

– Небо, – сказал он. – Небо сейчас не для вас. Советские вертолеты ходят слишком низко и слишком часто. Вас нельзя выдёргивать с воздуха. И по земле нельзя идти так, как планировалось, потому что шурави настороже. Карим-Баша говорит, что они стали внимательней чем раньше. И будто бы решительнее. Он говорит, что кишлак Чахи-Аб, перестал быть простой целью. За ним наблюдают. И за него дерутся шурави. Поэтому прежнему договору, – Махди сглотнул. Толи от нервнов, то ли от того, что слишком много разговаривал за последние несколько минут, – прежнему договору конец.

Мэддокс сжал челюсти.

– Мы должны были уже быть в пути. Тебе за это платят, Махди. Ты обязан обеспечить нам безопасный и спокойный проход и переправу.

– Должны, – согласился Махди. – Но после того, что случилось у ворот, когда вы пришли сюда, обычной дороги у нас больше нет.

Карим-Баша что-то сказал, глядя на американца.

Махди перевёл:

– Он говорит, что ваши люди приносят с собой много шума.

– Это пусть он своему покойнику скажет, – процедил Мэддокс.

Гаррет резко вмешался:

– Сэр.

Одно только слово. Но оно прозвучало очень вовремя.

Мэддокс повернул голову. Под скулами у него ходили желваки. Стоун видел, как под кожей шеи у майора бьётся жилка. Майор был уже на той грани, где слова перестают быть словами и становятся поводом для драки.