Текст книги "Позывной: Дагдар. Часть II (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Артём Март
Пограничник. Том 17: Позывной: «Дагдар». Часть II

Глава 1

Я замер на шаге.

Имя, названное Латифом ничего мне не сказало. Покрасней мере пока что.

Громила рядом тоже подобрался.

Под навесом, в глубокой тени, на кошме кто-то лежал.

Это был крупнотелый человек. Одна нога как-то неловко вытянута, будто ему было больно её сгибать. На боку – повязка. Или тряпка, пропитанная чем-то тёмным. Лица почти не было видно. Только окладистая борода и резкая линия носа.

Латиф уже был возле него. Склонился, торопливо заговорил, тронул за плечо.

Я стоял в нескольких шагах и смотрел на них. И сам не мог понять, отчего вдруг стало так тихо внутри. Не не спокойно. А именно тихо. Как перед ударом, который ещё не нанесли.

Громила медленно, очень медленно передвинулся чуть правее, чтобы взять и нишу, и Латифа под более удобный угол обзора. И обстрела, если понадобится.

Латиф что-то быстро говорил раненому. Почти ласково. И всё время повторял одно и то же имя:

– Шер-Ага… Шер-Ага… слышишь? Я привёл помощь…

Я не сводил глаз с лежащего.

И чем дольше смотрел, тем сильнее мне казалось, что всё это – не к добру.

Латиф склонился над лежащим и торопливо заговорил на дари. Голос у него изменился сразу. Стал еще мягче. Ни суеты прежней, ни шутовства. Будто весь этот балаган с шакалами, ишаком, благодарностями – всё это с него разом слетело, как пыль с застоявшейся на полки, но вновь открытой книги.

– Шер-Ага… Шер-Ага, слышишь? Я пришёл. Я принёс. Слышишь?

Лежащий не отвечал.

Под каменным козырьком пахло кровью, сырой тряпкой и каким-то горьким настоем. Не так, как пахнет от раненого, которого только что перевязали по уму. Тут пахло полевым, наспех сделанным лечением. И ещё – потом. Старым, тяжёлым, въевшимся в одежду потом человека, который много дней шёл, прятался и дрался.

– Он живой? – спросил Громила негромко.

Латиф резко обернулся.

– Живой, живой, – сказал он быстро. – Только слабый. Крови много ушло.

– Кто его ранил? – спросил я.

Латиф замялся. На миг, не больше.

– Пуля, – сказал он. – Или осколок. Не знаю, я не врач.

Соврал он или нет, я тогда ещё не понял. Но заминку заметил.

Я подошёл ближе.

Под навесом стало прохладнее. После солнца – даже слишком. Глаза несколько секунд привыкали к тени. Потом лицо лежащего проступило чётче.

Мужчина хоть и был крупным, но щёки его провалились. Осунулись, как бывает от болевого шока или сильного истощения. Бороду он носил тёмную, жёсткую, с проседью. Нос резкий, крупный. Лоб мокрый от пота. На скулах грязь. Губы подсохшие, с тёмной коркой в уголках. На боку, под распахнутой одеждой, виднелась повязка – грязная, кое-как замотанная. Под ней проступило бурое пятно. Но не свежее уже, подсохшее по краям.

Он лежал тихо. Слишком тихо.

Вот это мне не понравилось почти сразу.

Пусть и казался афганец почти мертвым, но дышал. Дыхание его было поверхностное, но ровное. Он не дрожал. Не стонал. Не выказывал признаков слабости. От него исходили тишина и спокойствие Такие, какие исходят от людей, привыкших не тратить силы зря. Даже когда совсем худо.

Латиф заговорил снова. На этот раз торопливее. Засуетился, полез к мешку на ишаке, вытаскивая какие-то пучки, тряпки, бурдюк с водой.

– Я принёс травы. И людей привёл. Помогут тебе. Помогут. Шер, ты слышишь?

Лежащий открыл глаза. Медленно. Очень медленно.

Не так, как это делают раненые, которых только что растормошили. Не с мутной тяжестью. Он открыл их как человек, который не спал, а просто лежал с закрытыми веками и слушал.

Взгляд у него оказался тёмный. И очень спокойный.

Он скользнул им по Латифу, задержался на мешке, потом – на мне.

И в этот момент я почувствовал сухое, холодное внутреннее ощущение, что передо мной не просто раненый человек, а человек опасный. Вернее, человек остающийся опасным. Даже лёжа. Даже с раной на боку.

Он смотрел на меня молча. Я – на него. Прошла секунда. Может две. Потом он перевёл взгляд на автомат у меня на груди, потом на Громилу, на ишака, на Латифа. И только после этого заговорил. Голос у него был хриплый, осипший и негромкий, но держался ровно.

– Кто это?

Сказал он на дари. Но вопрос я понял. Но Латиф тут же затараторил по-русски, как бы объясняя и ему, и нам одновременно:

– Помогли. Спасли меня. Хорошие люди. Шурави. Шакалов прогнали. А потом… – Он нервно улыбнулся. – Потом я их привёл. Чтоб помочь.

Лежащий ничего не ответил. Только снова посмотрел на меня.

И вот этот второй взгляд мне не понравился ещё больше.

В нём не было испуга. Не было мольбы. Не было того лихорадочного, жадного до помощи ожидания, которое бывает у раненых. Он смотрел, как смотрят на нового человека в комнате: оценивая. Сравнивая. Сразу примеряя, на что тот способен.

– Отойди, – сказал я Латифу.

Он тут же шарахнулся в сторону. Послушно. Даже слишком послушно.

Я присел на корточки возле раненого. Бок сразу неприятно потянуло, но я не подал виду. Громила остался справа, в двух шагах, с автоматом наготове, делая вид, что просто рассматривает раненного, названного Шером человека.

– Если дёрнется – стреляю? – спросил он вполголоса.

– Не спеши, – ответил я.

Раненый услышал нас. Конечно, услышал. Уголок рта у него едва заметно дрогнул. В этом небыло никакой улыбки. Скорее ее тень.

Я осторожно отогнул край повязки.

Рана была серьёзная, но не смертельная. Во всяком случае, пока. А еще, заструпцовалась она так, что природу ранения определить, не очистив ее от корок, было невозможно. Ясно было одно – ране несколько дней. И когда-то кровила она основательно. Да и перевязывали его действительно кое-как. Не грязно, но наспех. И явно не в первый раз.

– Давно ранен? – спросил я, не поднимая головы.

– День, – ответил Латиф сразу.

– Два, – тихо сказал лежащий. Сказал на русском.

Латиф осёкся.

Я поднял на него глаза.

Он виновато моргнул.

– Я… ошибся.

– Вижу.

Раненый всё это время смотрел на меня. Причем в лицо.

И только тут я заметил ещё одну вещь. Он, кажется, тоже пытался что-то понять. Не вспомнить нет – именно понять. Как будто ему в моём голосе, в движениях, в том, как я держусь перед ним, мерещилось что-то знакомое. Или, по крайней мере, неправильное для «обычного шурави».

– Ты не врач, – сказал он. Снова по-русски.

Очень чисто. Чище, чем Латиф. Без ломаных окончаний, без каши. С акцентом, да. Но говорил этот человек так, будто владел языком не первый год.

Я не ответил сразу. Пальцами нащупал край повязки, посмотрел, нет ли запаха гнили. Его Пока не было.

Однако, от всей этой ситуации в целом воняло как надо. Воняло сильно, подозрительно. Воняло опасностью и тем, что произошло не так давно в лесу, не далеко отсюда.

Но по старой привычке я не собирался делать поспешных выводов. На курок нажать всегда можно успеть.

– А ты, значит, всегда отличишь врача? – спросил я.

Он молчал целую секунду.

– Жизнь заставляет.

Громила тихо переступил с ноги на ногу. Я чувствовал, как он весь подобрался. Ему этот разговор не нравился так же, как и мне. И, кажется, мысли в голове у него крутились точно те же самые. Только сам он был проще. А значит, приходилось приглядывать и за ним. Чтобы не наделал глупостей.

Я затянул повязку покрепче.

Раненый едва заметно напряг живот. Совсем чуть-чуть. Обычный человек на его месте либо зашипел бы, либо дёрнулся. Этот – нет. Только веки на мгновение опустил.

«Крепкий» – мелькнуло у меня в голове.

И снова появилось новое непонятное чувство – будто я уже сталкивался с такой манерой терпеть. С этим скупым, звериным упорством не показать боль.

– Пулю не доставали? – спросил я.

– Не было пули, – ответил он.

– А что было?

– Осколок камня. Или железа. Я не видел.

Я кивнул, сделав вид, что поверил его словам.

– Ты кто? – спросил Громила резко.

Латиф дёрнулся первым, будто вопрос адресовали ему, а не раненому.

– Я ж сказал! Это мой друг!

– Я не тебя спрашиваю, – огрызнулся Громила.

Раненый медленно перевёл на него взгляд. Потом обратно на меня.

– А ты кто? – спросил он, игнорируя вопрос.

Вот тут Громила уже начал злиться. Я услышал, как он втянул воздух через нос.

– Ты, я смотрю, ещё и выбирать будешь, на отвечать или нет? Ты, дружище, не в том положении – сказал он.

– Буду, – спокойно ответил раненый.

Я поднялся. Медленно, чтобы не рвануло бок. Рвануло всё равно, но терпимо.

Латиф сразу заметался:

– Не сердитесь, не сердитесь… Он раненый. Он просто… он всегда такой.

– Какой? – спросил я, не сводя глаз с лежащего.

Латиф открыл рот. Закрыл. Помялся.

– Упрямый.

Громила усмехнулся коротко.

– Это я видно. Тут, в горах, много упрямых ходят. И часто, ходят они с автоматами.

– Он не душман! Не душман! – Запротестовал тут же Латиф.

Я сделал шаг назад, освобождая себе место и угол обзора. Теперь всё выглядело ещё хуже, чем минуту назад.

Латиф чего-то явно не договаривал. Раненый говорил по-русски лучше, чем ожидалось. Держался не как простой местный, которого подстрелили в горах. И главное – ни капли не боялся. Ни нас. Ни оружия. Ни того, что зависит сейчас от двух вооружённых шурави.

Совпадений было слишком много.

– Латиф, – сказал я. – Отойди от него.

Он послушался. Но не сразу. Сначала тронул друга за плечо, будто успокаивал. Потом всё же отошёл.

Громила тут же приблизился ко мне вплотную, почти плечом.

– Товарищ прапорщик, – проговорил он очень тихо. – Я ж говорил. Мутный он. И этот тоже. А если они из…

– Тихо…

– Он, может быть…

– Вижу.

– Тогда чего ждём?

Я смотрел на Шера.

Он лежал так же неподвижно, но глаза его были открыты. И взгляд уже не скользил. Он держал меня прямо. Без вызова. Без суеты. Просто держал. Очень внимательно. Ровно так, как хищная птица держит добычу в поле зрения.

Он ждал, что я решу. Или что я выдам себя первым.

Последняя мысль пришла так быстро, что я даже сам себе не сразу её признал. Выдам чем? Тем, что я просто советский солдат, и этого ему будет достаточно? Или… Чем-то другим? Чем-то, что уже витало здесь между мной и Шером с самого первого взгляда.

– Ты местный? – спросил я.

– А похоже, что нет?

– По-русски говоришь слишком хорошо.

– Ваша армия давно тут ходит, – ответил он. – Кто захочет – научится.

– Захочет?

– Или будет вынужден.

Я молчал.

Он тоже.

Латиф переступил с ноги на ногу. Не выдержал.

– Он не враг вам, – сказал торопливо. – Он не дух. Не душман. Просто человек. Помогите ему.

Громила на это только фыркнул.

– «Просто человек», – повторил он. – Ага. Слишком уж у тебя тут все просто.

Латиф сглотнул. Потом уставился на меня. С надеждой. С тревогой. Но странным было то, что в его поведении, в том, как он держался и что говорил, не чувствовалось желания нас угробить. Скорее – какой-то почти детский расчёт на удачу. Мол, авось поможет, авось пронесёт.

Но самое главное – он говорил искренне. И верил в то, что говорит.

Раненый в это время продолжал смотреть на меня.

И вдруг я поймал одно движение. Очень короткое.

Громила чуть повернул автомат, подбирая удобнее ремень. Совсем чуть-чуть. И в тот же миг глаза лежащего среагировали на его движение. Взгляд дернулся к пальцам. К положению предохранителя. Настолько быстро, настолько привычно, что я бы и сам мог не заметить, если бы не ждал от него подвоха.

Еще одна монетка в копилку. Маленькая, но тяжелая.

– Где тебя ранило? – спросил я уже совсем по-другому.

– На склоне, – ответил он.

– Кто?

– Люди.

– Какие люди?

Он помолчал.

– Разные.

Громила засмеялся коротко, без веселья.

– Вот это ответ.

Латиф снова шагнул вперёд.

– Он бредит. Он слабый. Ему надо воды, отдых, травы…

– Тихо, – сказал я.

Он осёкся.

Я не повышал голоса. Но тон мой стал настолько ледяным, что Латиф сразу отступил.

С минуту никто не говорил.

Только ветер тёрся о край каменного козырька, а где-то ниже, в ложбине, лениво звякнул колокольчик на шее ишака.

Я чувствовал, как бок ноет всё сильнее. Тупо. Глубоко. Как будто организм напоминал: тебе бы самому сейчас лечь, а не разыгрывать здесь дознание под этой сырой скалой.

Но уйти сейчас было нельзя. Уже нельзя.

– Воды дай, – сказал я Латифу.

Он торопливо подал бурдюк.

Я не стал поить раненого сам. Протянул горлышко ему, но руки держал так, чтобы видеть его кисти.

Он понял. Конечно понял.

И тоже это никак не показал.

Только медленно поднял руку. Крепкую, толстую, как ветка старого дерева. На запястье я заметил старую царапину. Давно затянувшаяся, почти белую. Пальцы у него были толстые и твёрдые. Не плоские, не раздавленные работой, как бывают у крестьян.

Он сделал два глотка и кивнул едва заметно.

– Спасибо.

– Имя-то у тебя есть? – спросил я.

Латиф дёрнулся раньше него.

– Я ж говорил! Шер-Ага.

Раненый на это чуть повернул голову к Латифу. Взгляд его на миг сделался тяжёлым. Предупреждающим. Латиф осёкся, сглотнул и отвернулся.

Шер-Ага.

Я повторил это имя про себя и ничего не почувствовал. Пока ничего.

Но что-то в том, как Латиф произнёс его, как сам раненый отреагировал, как тут же снова воцарилась тишина, – всё это вместе легло внутри неровно. Неправильно.

Словно передо мной лежал не просто раненый человек с именем, а закрытая дверь. И по ту сторону этой двери уже кто-то стоял, положив ладонь на рукоять ножа.

– Ладно, – сказал я наконец. – Перевязку ему нужно обновить. Вот и обновим.

Громила резко повернул ко мне голову.

– А потом?

– Потом решим, – слукавил я, чтобы удержать Громилу от какой-нибудь глупой выходки.

– Что – решим?

– Что дальше делать.

– А чего тут решать? – спросил он, уже не скрывая раздражения. – Мы что, его на заставу потащим?

Я не ответил. Не ответил, хотя решение мной уже было принято.

Глава 2

Я отдал Латифу перевязочный пакет и немного антисептика.

Когда он закончил накладывать повязку, то застыл рядом с раненным, на коленях. Смотрел на меня снизу вверх, ждал моего решения. И будто бы побаивался того, каким оно может оказаться.

Громила стоял справа, чуть впереди, контролируя нишу. Стоял готовый в любой момент пустить автомат в дело. Нет, он не держал свое оружие наготове, но и прятать намерений не собирался. Под каменным козырьком стало тесно от тишины, от запаха застарелой крови, от недосказанных слов, которые никто из нас не спешил выговорить.

Я выпрямился не спеша. Бок тут же напомнил о себе – глубоко, тупо. Мне даже пришлось на миг задержать дыхание. Только на один миг.

Громила это заметил. Шер – тоже.

Последний лежал всё так же неподвижно, словно силы его были на исходе. Но глаза крупнотелого оставались живыми. Спокойными.

– Ну? – не выдержал Громила. – Что с ним делать будем?

Я не ответил сразу. Посмотрел на Шера. Он – на меня.

– Для начала поговорим, – сказал я наконец.

Громила тихо выдохнул носом. Ему мой ответ не понравился. Но возражать сразу он не стал. Латиф, наоборот, ожил. Слишком уж заметно, словно и не собирался таиться. Или же, просто не подумал об этом

– Да-да, – закивал он. – Поговорим. Конечно. Он скажет. Шер-Ага всё скажет.

Шер чуть повернул к нему голову.

Посмотрел не с укором. Не с угрозой. Просто посмотрел. Безразлично

И от этого взгляда Латиф мгновенно осёкся, точно сам понял, что сморозил лишнее. Улыбка на лице у него не исчезла, но стала натянутой и какой-то жалкой.

– Язык у тебя длинный, – сказал Шер тихо. И по-русски.

Латиф сглотнул. Отвёл глаза.

– Я… хотел как лучше.

– Ты всегда хочешь как лучше, – ответил Шер.

Сказал он это ровно, даже лениво. Но голос его прозвучал так, будто гигант привык говорить с этим человеком не как с равным. И Латиф это тоже услышал. Плечи его чуть подобрались, словно он на секунду снова стал мальчишкой рядом со старшим.

Я уловил эту мелочь и мысленно отложил в сторону. Полезная вещь.

– Значит, вы давно знакомы, – сказал я.

Латиф тут же закивал.

– Давно. Очень давно. Почти…

– Я спрашивал не тебя, Латиф, – перебил я.

Он замолк.

Шер медленно перевёл на меня глаза.

– Давно, – сказал он после паузы.

– Откуда знаешь его?

– Отсюда, – он едва заметно пошевелил пальцами, указывая то ли на горы, то ли на весь этот край. – Из жизни.

– Хороший ответ, – буркнул Громила. – Прямо всё сразу понятно.

Шер не удостоил его даже взглядом.

Я чуть сдвинулся в сторону, чтобы видеть и его лицо, и руки. Под козырьком было не так уж темно теперь, когда глаза привыкли. Пальцы у него лежали на кошме расслабленно. Слишком расслабленно. Как у человека, который или совсем обессилел, или отлично умеет изображать слабость.

– А ты? – спросил я у Латифа. – Откуда его знаешь?

Он замялся. Замялся так, быстро соображал, сколько правды ему можно сказать.

– Давно, – повторил он чужое слово, будто надеялся, что этого хватит. Потом всё же зачастил: – Лет… не знаю сколько. Много. Я тогда моложе был. Совсем дурной. Караван один ходил, с ним. Не как у больших купцов, нет. Так. Маленький. Чай, соль, ткани. Туда-сюда между кишлаками. Плохие места. Я тогда вез воду, а потом… потом попал в дурную историю.

Он глянул на Шера. Тот лежал, не шевелясь. Только слушал.

– Какую ещё историю? – спросил я.

Латиф потёр шею. Там, где под бородой пот уже успел собрать серую грязь.

– Меня тогда… хотели ограбить. Не совсем ограбить. Забрать и всё. В горы. А он помог. – Латиф кивнул на Шера. – Не дал им этого сделать.

– И ты с тех пор такой благодарный? – спросил Громила.

– А что в этом плохого? – тут же огрызнулся Латиф, но не зло, а почти обиженно. – Человек тебя от смерти вытащил. Такое не забывают.

Громила только устало выдохнул.

Я смотрел на обоих.

Латиф говорил быстро, местами путано. Но в одном он не врал: между ними и правда было что-то давнее. Слишком уж по-свойски он к нему обращался. И Шер на Латифа смотрел не как смотрят на первого встречного.

– А потом? – спросил я.

– Потом дороги разошлись, – пожал плечами Латиф. – Я внизу был. Работал. Он… – и тут Латиф опять запнулся, – по своим делам ходил.

– По каким? – спросил я.

Латиф улыбнулся. Слабо. Ненужно.

– Разным.

– Это я уже слышал.

Он развёл руками.

– Что мне сказать? Торговец. Проводник. Человек гор.

Шер при этих словах даже не моргнул. Но я успел заметить, как у него под бородой едва заметно напряглась челюсть.

Значит, мимо.

– Человек гор, значит, – повторил я.

– А что? – Латиф пожал плечами. – Разве нет? Он горы знает. Тропы знает. Людей знает. Это тоже работа.

– У всякой работы имя есть, – сказал я.

Латиф замолчал.

Громила уже откровенно начинал злиться. Я чувствовал это по тому, как он переступал с ноги на ногу, как всё чаще поглядывал то на меня, то на Шера, будто ждал: когда уже кончатся слова и начнется дело. Хоть какое-то. Даже неприятное.

Сам Шер лежал и смотрел на меня. Без суеты. Без явной вражды. Но и без осторожной покорности, которую любой умный человек на его месте уже давно бы показал.

– Ты в караваны ходил? – спросил я у него.

– Ходил.

– Торговал?

– Бывало.

– Чем?

– Тем, что можно продать.

Громила коротко, зло усмехнулся.

– Красавец.

Я опустил взгляд на его повязку. Потом снова на лицо.

– А ещё чем занимался?

– Жил.

– Удобный ты человек, Шер-Ага. На любой вопрос отвечаешь так, что вроде и что-то сказал, а вроде и ничего не ответил, – хмыкнул я, немного погодя.

– Это лучше, чем говорить слишком много, – сказал он.

И на долю секунды мне показалось, что эти слова адресованы только мне. Что были они не абстрактным принципом горца, а касались чего-то конкретного. Определенных событий. Определенных… поступков.

Я ничего не ответил.

Под каменным навесом стало холоднее. Или мне так показалось. Ветер снаружи шуршал сухой травой, а здесь, в тени, воздух стоял тяжёлый, словно и не двигался вовсе. Латиф нервничал всё сильнее. Тёр ладони, оглядывался, облизывал губы. Он хотел, чтобы всё решилось как можно скорее. И боялся, что решится не так, как он этого хотел бы.

– Где ты его нашёл? – спросил я у Латифа.

– Ниже, у старой расщелины, – сказал Латиф сразу. – У воды. Я сначала подумал – мёртвый. Потом смотрю – живой. Узнал. Не сразу, но узнал.

– И что он там делал? – спросил зачем-то Громила.

Латиф открыл рот.

– Шёл, – тихо ответил Шер раньше него.

– Куда? – спросил я.

– Наверх.

– Зачем?

Он помолчал.

– Жить.

Громила шумно сплюнул в сторону.

– Да он издевается.

– Нет, – сказал я.

Оба, и Громила, и Латиф, посмотрели на меня.

– Не издевается, – повторил я. – Он просто не хочет говорить.

Шер едва заметно наклонил голову. Будто признавая точность моего слова. Или просто отмечая, что я столь же проницателен, сколь и он сам.

Я поймал себя на том, что уже почти не слышу ни Латифа, ни Громилу. Всё внимание сконцентрировалось на этом человеке. На его глазах, на руках, на том, как он дышит, как лежит, как держит боль. Нет, сомнений относительно этого Шера у меня не осталось. Но и действовать, рубя с плеча, было нельзя. Раненный зверь всегда самый опасны. А в контексте моего принятого решения, действовать нужно было осторожно. С умом.

– Ты стрелять умеешь? – спросил я вдруг. – Умеешь обращаться с оружием?

Латиф вздрогнул.

Громила медленно повернул ко мне голову.

Шер – нет. Только взгляд у него стал внимательнее.

– Умею.

– И часто тебе приходится это делать?

– Иногда.

– А автомат в руках держал?

Латиф шумно сглотнул. Я это услышал.

Шер чуть прикрыл веки. То ли от боли, то ли от досады.

– Держал, – сказал он. – В этих горах много чего приходится держать в руках.

Громила больше не выдержал.

– Всё, – сказал он жёстко. – Хватит. Товарищ прапорщик, чего ещё тут выяснять? Один мутный местный, второй не пойми кто, по-русски чешет, на оружие косится, на вопросы юлит. Давай уже решать, что с ними делать.

Латиф резко дёрнулся.

– Что решать? – переспросил он. И голос у него сразу сел от страха. – Зачем решать?

– Затем, – сказал Громила, – что я вам не санитарный обоз и не богадельня.

– Я не сделал ничего плохого! – вскинулся Латиф. – Я привёл вас! Я не обманул! Я…

– Замолчи, – сказал я, но не слишком строго. Даже спокойно.

Он осёкся мгновенно.

Я всё ещё смотрел на Шера. А он – на меня.

Вот теперь под этим взглядом уже явственно чувствовалось ожидание. Он хотел понять, до чего именно я дойду. И, кажется, уже готовился к любому решению.

– Слушайте меня внимательно, – сказал я спокойно. – Вы оба пойдёте с нами.

Латиф побледнел. Даже под загаром это было видно.

– Шурави-брат…

– Не перебивай.

Он замолчал, но губы его ещё двигались сами собой, будто он продолжал спорить внутри.

– Его надо перевязать как следует, – продолжил я. – Иначе он сдохнет у тебя под камнем. А мне трупы без толку.

Это я сказал нарочно грубо. Чтобы Громила услышал одно. Латиф – другое. А Шер – третье.

Громила сразу насторожился как только услышал слово «толк». Он все понял. Пусть, судя по тому, как он поморщился, идея ему не понравилась, но боец все равно оживился. Кажется, почувствовал облегчение, что проблема хоть как-то начинает разрешаться. Что намечается хоть какая-то определенность.

Латиф уставился на меня так, будто в этих моих словах он услышал спасение и беду одновременно.

А Шер… Шер чуть сузил глаза.

Он меня понял лучше всех.

– Мы пойдём медленно, – сказал я. – Без фокусов. Латиф ведёт ишака. Громила идёт справа. Шер верхом на осле. Я – рядом с ним. Если кто-то дёрнется, рыпнется или попробует схитрить – пристрелю на месте. Это ясно?

– Мне ясно, – мгновенно выпалил Латиф.

– Тебя не спрашивали, – буркнул Громила.

Латиф втянул голову в плечи.

Шер всё ещё молчал.

Я чувствовал, как Громила рядом уже начинает закипать. Ему не нравилось, что я даю тому время. Мне самому не нравилось. Но торопить здесь было нельзя. Потому что если раненый сейчас решит броситься, это кончится хреново для всех.

– Слышал приказ? – спросил я.

Шер смотрел на меня ещё секунду, другую. Потом перевёл взгляд на Громилу. На автомат. На выход из ложбины. На ишака. На Латифа, который уже почти дрожал от напряжения. И только после этого снова вернулся ко мне.

– Слышал, – сказал он.

Голос его оставался ровным.

– И что скажешь? – спросил Громила.

Шер чуть шевельнул головой на кошме, устраиваясь удобнее. Или он просто примирялся. Поди пойми.

– Скажу, – произнёс он негромко, – что дорога будет тяжёлой.

– Это мы как-нибудь переживём, – огрызнулся Громила.

Шер не ответил ему.

Он смотрел на меня.

А я уже понял, что сейчас он говорит не о дороге до заставы.

Под каменным козырьком снова стало тихо. Только Латиф дышал слишком шумно, будто боялся того, что происходило между нами с Шером.

Я не отвёл глаз от Шера-Аги.

Потому что и он не отвёл своих.

* * *

Прошлой ночью в кишлаке Дашти-Арча

Ночь опустилась на двор медленно. Не как занавес падает – разом и глухо. А как грязная, истёртая попона, которую кто-то лениво тянет с одного края на другой, и она, цепляясь за углы, за выступы, за колья навеса, всё никак не закроет то, что осталось под ней.

Сначала ушло солнце. Потом камни под ногами перестали отдавать жаром. Потом длинные тени расползлись по двору, слиплись между собой, и стало трудно различать, где заканчивается стена, а где начинается просто густая темнота.

Слышнее сделались голоса за воротами. Смех. Лязг посуды. Редкое блеяние козы. Скрип ремня на чьём-то седле. Потом и это стало тише. Остались только шаги караульных, редкие, ленивые. И храп одного из надсмотрщиков, устроившегося где-то за стеной так, будто война, плен и чужая беда его касались меньше, чем сон после жирного ужина.

Саша сидел у стены, согнувшись над правой ногой. Ремень, которым его днём притягивали к кольцу, казался в темноте ещё толще, чем был. На деле же кожа давно уже мало помалу надрезалась черепком, который он прятал за подстилкой. Днём – понемногу. Осторожно. Когда никто не видел. Ночью – сильнее.

Черепок тер ее плохо. Не резал – именно тёр. От этого ладонь немела, пальцы сводило, а кожа на костяшках саднила так, будто он не ремень пилил, а тер ими по наждаку. Но ремень всё же поддавался.

Напротив, у самой решётки, в своей каморке сидел Самад. Даже в темноте его глаза белели живо и даже тревожно. Парнишка не спал. Ждал. Как собака ждёт, когда хозяин наконец встанет и пойдёт по своим делам. И позовет ее за собой.

Хабиб лежал на боку, спиной ко всем. Так мог лежать человек, который спит. Или человек, который очень хочет, чтобы думали, будто он спит.

Нур-Мухаммад сидел, привалившись к стене. Узкое лицо его в тени сделалось почти костлявым. Он не вмешивался. Не спрашивал. Только время от времени поглядывал на Сашу исподлобья. И во взгляде его не было ни надежды, ни страха. Только усталое, сухое ожидание чужой ошибки.

Саша ещё днём всё им сказал.

Сказал тихо, но твёрдо.

Что уйдёт один.

Что никого за собой не потащит.

Что вернётся не один и вытащит их отсюда.

Самад тогда сразу дёрнулся, будто его хлыстом прострелило.

– Я с тобой, – зашептал он. Горячо, торопливо. – Я тоже. Я быстро. Я тихо.

Саша повернул к нему голову и посмотрел так, что парень сразу сбавил голос.

– Нет.

– Почему? – в глазах у Самада вспыхнула обида. Детская, злая. – Почему нет? Я могу. Я пролезу. Я буду тихий.

Саша покачал головой.

– Там, снаружи, я не смогу тебя защитить.

– Я не нужен, чтоб защищать. Я сам…

– Нет, Самад, – сказал Саша негромко. – Это слишком опасно. Я не стану рисковать чужой жизнью.

Самад надулся, свёл брови. Вид у него стал такой, будто сейчас кинется спорить до хрипоты. Но Саша заговорил раньше:

– Там я буду один. Так больше шансов. Понял?

Парень молчал.

– Я вернусь, – сказал Саша. И сам услышал, как это прозвучало. Нет, не обещанием. Приказом поверить. – Не один вернусь. Ждите.

Самад ещё дёрнул было головой, упрямо, по-молодому. Потом всё же опустил глаза.

– Ладно, – буркнул он. – Ждать буду.

Хабиб в тот момент лежал точно так же – не шевелясь, отвернувшись к стене. Только веки у него дрогнули. Саша это заметил. И тогда не придал значения.

Теперь, в ночи, он вспоминал тот миг и сам не понимал, почему именно он вдруг всплыл в памяти.

Черепок наконец прошёл кожу почти насквозь. Осталась тонкая, упрямая перемычка. Саша взял ремень двумя руками и потянул осторожно, проверяя. Тот хрустнул едва слышно. Ещё. Ещё немного.

Сердце у него стучало так часто, что, казалось, его биение должны были услышать даже за стеной.

Он заставил себя остановиться. Вдохнуть. Потом снова потянул.

Ремень лопнул.

Звук вышел почти смешной. Сухой. Ничтожный. Как будто не путы треснули у него в руках, а старая подпруга.

Саша замер.

Во дворе никто не закричал. Не вскинулся. За стеной всё так же храпели. Значит, пронесло.

Он медленно, очень медленно вытянул ногу из обрывка ремня и только тогда почувствовал, как в ступне закололо тысячей иголок. Ногу свело от долгой неподвижности, и пришлось стиснуть зубы, чтобы не зашипеть.

Самад уже сидел у решетки, вцепившись пальцами в деревянные прутья.

– Смог? – прошептал он одними губами.

Саша кивнул.

Нур-Мухаммад отвернулся.

А Хабиб… Хабиб всё ещё лежал неподвижно.

Саша не стал тратить время ни на кого из них. Подполз к дренажу. Камень, который он расшатал за предыдущие ночи, сидел уже не мёртво. Только плотно. Он сунул пальцы в щель, поддел его, надавил.

Камень дрогнул. Глина хрустнула.

Ком сырой земли распался под ногтями.

Ещё. Ещё немного.

Он работал молча, короткими движениями, уже не боясь так сильно, как днём. Теперь бояться было поздно. Руки сами знали, что делать. Пальцы скользили в глине, цеплялись за шероховатый край. Под ногти лезла мокрая грязь. Черепок тёр, крошил, скоблил. Наконец камень подался и вышел на ладонь – тяжёлый, холодный.

Саша опустил его на землю осторожно, как младенца.

В дренаж тянуло сыростью.

Отверстие было узкое. Очень.

Самад втянул воздух сквозь зубы.

– Ты туда пролезешь?

Саша посмотрел на дыру. Потом на свои плечи. Потом снова на дыру.

– Должен.

Он лёг на бок. Подтянулся. Сначала сунул руку, потом плечо, потом голову. Земля сразу вжалась в лицо. Холодная. Глинистая. Пахнущая застоявшейся водой и старой стеной. Лоб царапнуло о камень. Щека скользнула по чему-то острому. Он подался вперёд ещё на ладонь – и застрял.

На одно короткое, страшное мгновение в груди всё оборвалось. Вдруг стало ясно: если сейчас не пройдёт, его будут вытаскивать назад за ноги. Как крота из норы. На глазах у всех.

Саша закрыл глаза. Задержал дыхание. Выдохнул до конца. Втянул живот. Ещё раз протолкнулся плечом вперёд.

Глина осыпалась за ворот. Камень больно срезал кожу на шее. Где-то на спине хрустнула ткань майки.

И он пролез.

Снаружи воздух был холоднее. Свободнее. И почему-то пах шире – пылью, дымом, сухой травой, скотом. Самой ночью.

Саша лежал в узкой канавке по другую сторону стены и несколько секунд просто дышал. Жадно. Тихо. Так, будто всю жизнь просидел в тесном мешке, и его только что развязали.

Потом поднял голову.

Стена уходила вверх глухой чёрной глыбой. За ней ещё были люди. Самад. Нур-Мухаммад. Хабиб. Все трое, каждый по-своему, ждали от него одного и того же.

Вернусь, подумал Саша. Кровь ещё стучала в висках. Вернусь. Хоть сдохну, а вернусь.