Текст книги "Антология сатиры и юмора России XX века. Том 24. Аркадий Инин"

Автор книги: Аркадий Инин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 20

Психиатр Олег Михайлович Зарубин вышел из палаты и спокойно велел стоящей навытяжку медицинской сестре:

– Вы, голубушка, введите ему два кубика аминазина на глюкозе, а я пока продолжу наш разговор.

Сестричка кивнула и бегом направилась в процедурную.

– Против лома нет приёма, окромя медика с аминазином, – пробурчал Богдан, всё так же стоявший рядом с отцом.

Зарубин повернул голову, снял очки и привычным жестом протёр стёкла носовым платком:

– В чём-то вы правы, юноша. Но проблема в том, что наш пациент вскоре выпишется, на что я надеюсь, зная золотые руки вашего отца, а потом его опять привезут к нам в таком же возбуждённом состоянии. И вы, и я, и ваш отец, возможно, отдежурив сутки, будем уговаривать его вести здоровый образ жизни и лечить. Но в этой ситуации больше всего удручает то, что пациенту этому плевать, что у нас всех ночь прошла бессонная, – пробормотал он и с какой-то тоскливой усталостью посмотрел в окно. – Вот уже за ставнями солнце красное восходит, а ты так очей барских не сомкнул. О, а вот и аминазин. Вводите в вену, медленно. Не бойтесь, я рядом стою.

Игорь слегка усмехнулся и посмотрел на сына, который стоял и внимательно прислушивался к словам Зарубина. И тут он заметил Муравина, который всё время консультации психиатра молчал и переступал с ноги на ногу.

– Станислав Павлович, вы подождите в ординаторской, к сожалению, Валерия Николаевича придётся переводит в реанимацию. Живот опасный с точки зрения ферментативного перитонита, пациент возбуждён, поэтому лучше будет, если он будет под постоянным наблюдением. Да, постойте. Пациент назвался вашим сыном…

– Нет, это мой зять. – Муравин кивнул доктору и медленно пошёл в сторону ординаторской. – Но я сообщу дочери. Она ночью работала, ваш сын, наверное, уже сказал вам.

– Стас! – вдруг раздался голос Подгорного. – Позвони Элке, пусть мне жратвы привезёт! От неё всё равно толку ноль, пусть хоть кухней займётся! Срать я хотел на этих коновалов местных!

Богдан замер и наморщил лоб. Подгорный… дочь… Муравин… Да этот хам, что лежит в палате, муж Эллочки Подгорной? Он покачал головой – да, неудивительно, что она срывается на всех. При таком муже и с ума сойти недолго. Несчастная забитая женщина, не имеющая права слова сказать при муже-тиране. Он коснулся отцовского плеча и пошёл в палату к Матвею.

Вскоре Матвей, поддерживаемый другом, впервые после операции встал и сделал несколько шагов, после чего устало опустился на постель:

– Блин, бро, фигня какая, а? Неделя уже прошла, а я как кисейная барышня – ни встать, ни сесть, ни в туалет сходить самостоятельно. Как ещё меня Лидушка такого терпит? – Он улыбнулся и прикрыл глаза. Эх, какие грандиозные планы у него были и как всё хреново закончилось, но главное, что он жив, а у них с Лидочкой ещё вся жизнь впереди. – Как Соня?

– Нормально, – ответил Богдан и поправил одеяло. – Дядя Витя со своими мужиками всю эту шваль вычислил, Соню на опознание вызывали. Ошибся он, сука. Страшно представить, что бы они с Соней сделали, если бы не ты. Я теперь перед тобой в долгу. Пожизненно.

Матвей поправил одеяло и тихо спросил:

– А вы с Соней?

Богдан посмотрел в глаза другу и кивнул:

– Я, Мэт, люблю её. Давно, только понял это совсем недавно, когда дошло, что потерять могу. Знаешь, мне иногда кажется, что ещё в первом классе всё ясно было. Помнишь, как мы им портфели тягали? Как на качелях катали? Детская привязанность незаметно перешла не просто во влюблённость, а в нечто такое, что сам себе объяснить не можешь. Мне иногда после случившегося хочется запереть её дома, чтобы точно знать, что вот она, моя, рядом, чтобы её ни одна неприятность не коснулась, а потом вспоминаю моих маму и отца и понимаю, что такую, как моя Соня, не запрёшь. Вот сегодня в отделение поступило чудо… Ой, я же тебе ничего не рассказал! – Богдан поднял брови и улыбнулся: – Ночью сюда мужа нашей Эллочки привезли! Судя по всему, мужик профессионально за воротник закладывает. Орал, чтобы ему жена жратву принесла. Это при панкреатите, понимаешь? Типа пользы от неё никакой, пусть на кухне поработает.

– Как мой отец говорит, если мужчина утверждает, что место женщины на кухне, он просто не знает, что с ней можно делать в спальне, – с усмешкой заметил Матвей.

– Вот! Я тоже так подумал. Понимаешь, теперь я начинаю понимать, почему она такая пришмаленная на работе. Он её дома доводит, а она потом отыгрывается на нас. Кстати, мужики говорили, что Алиса твоя куда-то в Африку подалась. Ничего не слышал? Кажется, мы больше никогда нашу Алису Дмитриевну не увидим. Ты как думаешь?

Матвей качнул головой и прикрыл глаза. Он никому не говорил о том, что произошло между ним и Почаевой, но иногда испытывал жуткий стыд перед Лидочкой. И вроде бы и измены как таковой не было, ведь они тогда ещё не были вместе, но мысли эти преследовали его всё чаще и чаще. Тем более после того, как Лида ухаживала за ним после операции.

– Ты чего задумался, Мэт?

– Богдан, я не знаю, как это сказать, но я и Алиса… короче…

– Не надо, я догадался, когда девчонок с дежурства забирал. Ты только Лидочке ничего не говори. А Алиса… классная она. Ты тогда из бара выскочил и не слышал, как Глеб тебе в спину бросил, что, может, тебе удастся спасти её. А Лида… она всё для тебя сделает. Они, девчонки наши, верные. И любящие. Так что ты давай отходи, возможно, отец разрешит тебя в институт возить недельки через полторы. Сессию-то сдавать надо, студент!

Матвей бросил в Богдана кусок ваты, и друзья рассмеялись. В эту минуту в палату вошла мама Катя и остановилась в дверях. Какое счастье видеть своего ребёнка живым и весёлым! Она обняла Богдана, присела на кровать к сыну и нежно провела ладошкой по растрёпанным волосам. Затем наклонилась и прижалась к нему, прислушиваясь к мерным ударам его сердца. Живой…

***

Анна повернула голову к открывшейся двери и сжала губы – явился! Муравин вошёл в ординаторскую, на миг остановился, но потом уверенно направился к одному из столов.

– Присаживайтесь на диван, Станислав Павлович. Рабочие столы предназначены для врачей. – Она почти с удовольствием наблюдала за лицом посетителя. Прошло уже много лет, но обида и за себя, и за маму не угасла. Да и отцу этот мерзавец долго голову морочил. – Как поживаете? Не тяжко-то на чиновничьих хлебах?

Муравин молча сел и усмехнулся:

– Решила отыграться? А приятно гадости говорит, да?

Анна сцепила пальцы в замок и чуть склонила голову набок.

– Вы даже не представляете, какое удовольствие я сейчас получаю, – неожиданно для Муравина ответила она. – А до гадостей я ещё не дошла, что вы! Просто вы, господин Муравин, должны понять и запомнить, что у подлости амнистий не бывает. А вы действительно отдали свою дочь замуж за это чудовище, за этого мерзавца? Или она всё-таки по любви замуж вышла?

Муравин пошевелил пальцами и поинтересовался:

– А почему ты Стаса мерзавцем называешь? Что ты о нём знаешь?

– Вы правы, Муравин, я его не знаю, и слава богу! А то, что он мерзавец, доказать большого труда не стоит. Это же надо, увольнять он тут сестёр и врачей собрался. Кишка тонка, пусть сначала выкарабкается.

Муравин прищурил глаза и тихо прошипел:

– А ты изменилась, слишком много болтать стала. Раньше за папочкой пряталась, именем своей мамаши прикрывалась.

– Рот закрой! – вдруг рявкнула Шанина, не меняя положения за столом. – А то так прикрою, что вылетишь и из отделения, и из своего кабинета, понял? Жизнь всё расставила по своим местам, а некоторых в эти места ещё и засунула, не так ли? Теперь вы никто, а мой муж лечит вашего родственника. Кстати, гордитесь – вашим зятем занимается целый доктор наук. Что вы там говорили о социальном положении и о своей кандидатской диссертации, не напомните? Молчите. Правильно. Столько лет прошло, я думала, что забылось всё, но нет. Ваше уродство я помню до сих пор.

– Я никогда не был уродом, – с явной неприязнью глядя на Анну, ответил Муравин.

– Уродство человека определяется не только его физическими данными, но и его поступками. А ваши поступки не свидетельствуют о порядочности. Хотя зачем я это вам говорю? Вы всё равно не поймёте, потому что всю жизнь живёте, как пиявка с претензиями.

– А ты, я смотрю, прям светишься от счастья, – усмехнулся Муравин. – Бабе за пятьдесят, а она всё по этажам как коза бегает, ночами в грязных палатах спит, прикрываясь громкими словами о пользе.

– А почему нет? Чем бoльше мы oтдаём другим рaдocти, нежнoсти и любви, тем больше у нас счастья. Это как колодец с солнцем, где никогда не будет дна! Только понятие «‎дна» у каждого разное. У многих жизнь бездонная, а некоторые этого дна уже давно достигли.

– Не забывайся, пока ещё в моих силах отыграться на вашей семейке.

Анна вдруг громко рассмеялась, забросив голову назад, потом вытерла слёзы и с кривоватой усмешкой осмотрела сидящего напротив мужчину:

– Ставя палки в колёса, не забывайте, что не все ездят на велосипедах – некоторые исключительно на танках.

Она всё так же улыбалась и молча в упор смотрела на Муравина, который внезапно занервничал, несколько раз поправил халат на плечах, посмотрел в окно. В этот момент отворилась дверь, и он с облегчением вскочил на ноги, увидев Шанина. Тот прошёл к столу, за которым расположилась жена, и внимательно посмотрел ей в лицо. Увидев спокойную улыбку, Игорь повернулся к посетителю и коротко уведомил его:

– Вашего зятя перевели в реанимацию, после инъекций он уснул, надеемся, что ему скоро станет легче. Вам же, я думаю, делать сейчас здесь больше нечего, возвращайтесь домой, за пациентом проследят. Кстати, там в холле ваша дочь, Станислав Павлович.

Муравин выскочил вон, Шанин повернулся к Анне и вопросительно поднял брови.

– И не надо так на меня смотреть, я ничего такого не сделала, между прочим.

– А ничего такого – это какого? – поинтересовался Игорь и присел на угол стола. – Что ты тут ему наговорила, пока меня не было?

– Ой, да ладно! С чего ты взял?

Игорь усмехнулся и удовлетворённо заметил:

– Мы так давно женаты, Анют, что можем не только говорить друг за друга, но и совершать одинаковые поступки. Ну? Колись давай.

– Знаешь, а я получила некое удовлетворение от сложившейся ситуации. Но ты прав, мне нужен такой маленький ангел на правом плече, который в нужный момент будет больно дергать меня за ухо и говорить: «Самое время заткнуться». Но тогда со мной будет невероятно скучно.

– Ань, о тебе и так говорят самые невероятные вещи, а тут ещё и представитель целого горздрава, который выскочил за дверь, будто ты его кипятком обдала.

Анна встала и обняла мужа, провела ладонью по седым волосам и тихо прошептала:

– Если я буду реагировать на всё, что обо мне говорят, то так и буду метаться между пьедесталом и виселицей. Для меня имеет значение только то, что обо мне думаешь ты, наши дети и наши друзья. А всем остальным можно заткнуть рот, сказав, что я легла в ванну гoлая в туфлях и плачу…

– Господи, а пoчему в туфлях-то? – Игорь поцеловал женские пальцы и удивлённо посмотрел на жену.

– Так драматичнее, согласись. А теперь поехали домой? Я устала, недаром этот наглец напомнил мне о моём возрасте. А хорошие врачи в моём возрасте на дороге не валяются. – Анна потянула Игоря за руку к двери и подмигнула: – Они валяются дома после дежурства. О, а вот и сын! Домой, мои любимые мужички! И Лидочку, Лидочку не забудьте, а я пока переоденусь, а то так и попрусь домой в халате и тапочках. Эх, скорее бы тепло наступило, на рыбалку к Лису махнуть, на шашлыки…

– Аня, и как долго ждать тебя? Опять на обход побежишь?

– Долго – не долго, а ждать придётся, потому что, Шанин, я долгожданная твоя, – улыбнулась Анна и быстро пошла по коридору.

Глава 21

Женский истерический крик Богдан услышал ещё на улице. Орала Подгорная, при этом орала с душой, так что слов разобрать нельзя было. Понятно, муж в тяжёлом состоянии, пусть он и козёл первостатейный, но какой-никакой, а близкий человек.

– Что случилось на этот раз? – Богдан сложил джинсы и положил их на полку в шкафчик. – По работе али как?

Его сменщик махнул рукой и безрадостно произнёс:

– Готовьтесь, она с утра всем своим папашей угрожает. И кто такой этот неизвестный публике Муравин, что она так разоралась?

– Это точно, – подтвердил другой фельдшер, быстро подсчитывая ампулы в укладке. – Настроение у нашей людоедки сегодня – всячески ерепениться, кочевряжиться, своевольничать, фордыбачиться, а также немножечко хорохориться. Чего ржёте? – Он поднял голову и шумно закрыл красный чемоданчик. – Эх, хорошая дeвка из Эллочки вышла… И всё никак не вернётся. Ну, погнали мы, до встрЭчи.

Богдан быстро пересёк коридор и остановился у порога к диспетчерскую. Второй дежурный диспетчер кивком поздоровалась с Шаниным, посмотрела в потолок и устало проговорила в трубку:

– Нeт… Нeт… Мужчинa, «‎скорая помощь» не использует прeпараты, повышающие потeнцию… Мужчинa, дaже если вы вызовете бригаду к себе на дом, вам никто не даст лeкарства для повышения потeнции, у нас их просто физически нет, понимaeте? Вы обрaтились не по профилю. Я рекомендую вам обратиться в круглосуточную aптеку и купить сaмостоятельно всё, что вaм нужно… Да, самому обрaтиться в аптеку и всё самостоятельно купить… Можете жаловаться… До свидания.

Она положила трубку, потёрла покрасневшие глаза и тихо пробормотала:

– Звездец какой-то, люди совсем уже озверели. Привет, Шанин. Как там наш Матвейка? – Богдан показал ей большой палец и услышал облегчённый выдох. Тут опять раздался голос Подгорной. – Эта орёт с утра, как потерпевшая, всё твою семью вспоминает и грозит всем своим папашей. Что у вас там случилось? А то, блин, как в Вероне – нет повести печальнее…

– Но-но, не надо таких параллелей! Какой из меня Ромео? Глеба не видели?

– Бегал тут, злой как собака, карты писал. Его сегодня на ранение глаза вызывали, а оказалось ранение в потерянную голову. Из гаубицы, – со смехом закончила диспетчер.

– Танька, это ты у меня щаз голову потеряешь. – Назаров вышел из комнаты отдыха темнее тучи, но было заметно, что замечание диспетчера его вовсе не злит.

– Ах, Глеб Олегович, я бы потеряла сейчас голову с радостью, но она у меня намертво прибита жизненным опытом.

Назаров усмехнулся и протянул руку для приветствия:

– Здорово, как Матвей?

– Нормально, уже ходит, ругается понемногу. Не привык наш живчик быть беспомощным. Я с отцом ещё не говорил, но думаю, что недели через полторы можно будет его хоть на одну пару в институт свозить, сессию сдавать всё равно придётся. А что за ранение у тебя было? Зрение спасли?

Глеб закатил глаза и скривил губы, услышав смешок диспетчера:

– Повод для вызова был серьёзный: женщине в глаз воткнулся твёрдый предмет. Включаем сирену, Саня несётся по городу с матами и наилучшими пожеланиями, представляем себе бедную женщину с большим предметом, застрявшим в глазнице, высокой кровопотерей, может, даже мозг повреждён. Дело в том, – Глеб вздохнул и поморщился, – что у нас уже был такой страшный случай. Мама с дочерью уроки делали, мама орала-орала, а потом дочери подзатыльник отвесила, девочка упала лицом на шариковую ручку, что в руках держала, ручка в глаз попала – травма была тяжеленная! А сегодня приезжаем и видим молодую девку, сидящую на ступеньках. Спрашиваем, где находится наш пациент. Она отвечает: «Это я. Позвонила, потому что мне в глаз попала ресница, и я не могу её вытащить». Простите – что? Мы предлагаем умыться и потереть глаз. Нет, она хочет поехать в больницу. Кстати, это уже второй такой вызов, вчера она, оказывается, тоже бригаду вызывала по такому же поводу. Господи, дай людям ума и терпения, каждому по телеге. Пошли, а то голос Эллочки всё ближе и ближе.

Но их побегу не суждено было состояться. Подгорная вылетела в коридор и резко остановилась, со злостью рассматривая спокойного Богдана.

– Это всё твоя мамаша бесноватая! Сначала моему отцу жизнь сломала, а теперь за мужа принялась? Да если бы не папа, хрен бы она ваш распрекрасный институт закончила! Только благодаря папе её к экзаменам допускали. Думала всё время только о мужиках! Даже к отцу моему, бесстыжая, цеплялась, а потом ещё и оговорила его! Да и папаша твой безрукий сколько людей загубил?

Она продолжала что-то орать, брызжа слюной и размахивая руками, а Шанин смотрел на неё и молчал, опасно прищурив глаза. Когда Эллочка в очередной раз замолкла на секунду, чтобы сделать вдох, Богдан усмехнулся и неожиданно для всех собравшихся на подстанции спросил:

– А как ваш отец предал своего учителя, он вам не рассказывал? Кто такой Виктор Степанович Золотарёв – вы знаете? И куда ваш отец прятал письма с войны?

Подгорная часто заморгала густо накрашенными ресницами и переспросила:

– Какой войны?

– А кто такая Голубовская Аня – он вам тоже не рассказывал? Нет? А Голубовская Софья Дмитриевна? Тоже нет? А может быть, вы знаете что-то о дневниках и черновиках профессора Золотарёва, в которых рылся ваш папаша? – Богдан хорошо помнил рассказанную родителями историю, что связывала их семью с Муравиным. Мама, вспомнив ушедших родителей и все гнусности, что, оказывается, пришлось ей пережить в молодости по вине этого чинуши от медицины, молча вышла из комнаты, затем ушёл отец, и Богдан ещё долго слышал его успокаивающий шёпот в родительской комнате.

– Тринадцатая, на вызов!

Голос диспетчера отвлёк всех от скандала, Подгорная мотнула головой и презрительно прошипела:

– Я знать не знаю никаких профессоров, щенок! Это из-за твоей безграмотной мамаши моему отцу не позволили закончить его научный труд!

– А вот об этом не мешало бы прямо спросить у него самого. Моя безграмотная, как вы тут всем прошипели, «‎мамаша» – кандидат медицинских наук, заведующая отделением в Центре травмы, мой отец – доктор наук и тоже заведует отделением, кстати, уже не один год. На их счету тысячи спасённых жизней, а что за душой у вашего отца и у вас, Эллочка?

– А ты чего это вздумал родительскими регалиями тут щеголять? Сам-то что представляешь из себя?

– Ничего. Надеюсь, пока ничего. Но в отличие от вас, неуважаемая, я этими самыми родительскими регалиями никому не угрожаю и не размахиваю ими на каждом углу. И не они поступили в институт, и не они учатся и успешно сдают экзамены. И не родительские регалии заставили меня пойти работать. И не орущим придатком к пашущим врачам и фельдшерам, а помощником и непосредственным участником всех вызовов на этой подстанции. Знаете, когда я увидел вашу семью у отца в отделении, я пожалел вас. Подумал, что вы несчастная, обделённая любовью и заботой женщина. Но я ошибся. Вы злая, завистливая, тупая баба, которая кроме гадостей ничего людям и дать не может.

Подгорная покраснела, глубоко вдохнула и завизжала на всю подстанцию:

– Щенок! Дебил! Хамло! Сосунок недоразвитый!

– Человек, перешедший в споре на оскорбления, доказывает не свою правоту, а лишь подтверждает наличие статуса моральноограниченного быдла и отсутствие весомых аргументов, – неожиданно раздался голос заведующей. Она стояла чуть в стороне от всего собравшегося коллектива, держа руки в карманах белого халата и с презрением глядя на орущую Эллочку. – Я требую, чтобы вы, Элеонора Станиславовна, написали заявление на увольнение. Думаю, что меня поддержат все сотрудники нашей подстанции. И не надо мне угрожать и перебивать меня тоже не стоит! – она повысила голос, прерывая поток оскорблений.

Богдан с удивлением глянул на эту тихую, спокойную женщину, которую-то и не видно было в суете работы и вызовов. А она, оказывается, тот ещё кремень! А ведь реально – и подстанция работает как часы, никто и никогда не задумывался даже, откуда в аптечном пункте берутся лекарства, вода в огромным кулерах всегда свежая и привозится в срок, у санитаров веники и тряпки в наличии, лампочки горят во всех помещениях. И всё это делается тихо, незаметно, без крика и душевного надрыва, от дежурных требуется только бумаги как следует заполнять и спокойно выполнять свои обязанности.

Подгорная глубоко задышала и тихо прошептала:

– Вы пожалеете ещё об этом.

– Возможно, но терпеть ваше поведение я больше не буду. Сдайте смену и вы свободны. Можете даже не отрабатывать положенные две недели. Всем остальным довожу – пока я здесь руковожу, я не потерплю склок, оскорблений и хамства. Довольно! Мне плевать, что будет со мной, но работу моей подстанции развалить я не позволю.

– Семнадцатая, на выезд!

Глеб и Богдан переглянулись и побежали за укладкой и кардиографом. Уже сидя в машине, что неслась по городу, Глеб как-то странно посмотрел на своего помощника и тихо спросил:

– А теперь колись – Виктор Степанович и Софья Дмитриевна тебе кто?

– Какие Виктор и Софья? Ты о чём, Глеб?

Назаров усмехнулся и покачал головой:

– Ну, что ты не просто пацан с улицы, я давно знал, Шанины фамилия известная. Но Золотарёв с Голубовской тебе кто? И учти, у них ещё мои родители учились, так что придумай отмазку поприличней, договорились?

– Это дедушка и бабушка, Глеб. Мамины родители. Мне их очень не хватает. И хорошо, что эта змея не коснулась их памяти.

Водитель Саша усмехнулся и заметил:

– Это вы ещё с настоящими змеями не встречались. Я на этой подстанции уже лет десять водителем работаю. Везу как-то бригаду на вызов. Час ночи. Адрес – в центре города. Укусила змея! Откуда взяться змее в городе, скажи? Оказывается, всё проще простого. Днём ездили в лес за черемшой, поймали какую-то змеюку, засунули в трёхлитровую банку и привезли с собой. Вот зачем, спрашивается? Пришли друзья вечерком, выпили и решили достать змею из банки. Она, конечно, за руку тяпнула. Так что змеи они такие. Даже дома куснуть могут. И на работе. Прибыли, мужики, выгружаемся!

Глеб и Богдан переглянулись и с улыбками выпрыгнули из машины. Где-то шумел город, солнце уже садилось, окрашивая горизонт в розовый цвет, порыв ветра принёс запах первых распустившихся цветов. Жизнь продолжалась.