Текст книги "Мой милый босс (СИ)"
Автор книги: Арина Родина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
– Куда-то, где поговорить можно, – я робко улыбнулась, ловя отголоски эмоций на необыкновенно безмятежном лице, – угощаю.
К счастью, щедрое предложение Аня отклонила и настояла платить каждой за себя. Кафе, где мы оказались, все еще превышало возможности бюджета офисного планктона, и мне пришлось ограничиться супом, зато она не скромничала – один только кофе оказался дороже всей моей трапезы.
– Ань, насчет того… случая… – я набралась смелости и поймала ее холодный взгляд, ожидая ответного шага навстречу.
Но Аня не спешила мне помогать, и молчала, обхватив тонкими пальцами чашечку, и постукивая по ней ноготком.
– Я слишком резко среагировала, просто это было неожиданно, – слова не желали складываться во что-то внятное, я спотыкалась и делала долгие паузы, рассматривая скатерть и салфетки, стряхивая микроскопические крошки, – ты прекрасная девушка, очень мне нравишься, и я надеюсь, что мы сможем дружить… – я выдохнула и снова подняла глаза на собеседницу.
– Что-то еще? – Аня выгнула бровь и оставила в покое несчастную чашку, сцепив руки в замок.
– Прости меня. И за служебку тоже – это было…
– Извинения приняты, – Аня оборвала мои излияния и нажала кнопку вызова официанта, – но только потому, что я знаю, кто тебя подговорил. Ты стараешься всем нравиться, оправдывать ожидания всех вокруг, но это невозможно.
Продолжать разговор обе не видели смысла, и в банк возвращались в молчании, погруженные каждая в свои мысли. Несмотря на неоднозначность наших теперешних отношений, этот обед добавил мне немного уверенности, которой катастрофически не хватало в сложившихся обстоятельствах.
Конец рабочего дня приближался, а я все сильнее нервничала, представляя, какой еще сюрприз может ожидать по возвращении в общагу. И несколько раз ловила себя на том, что сломанный ноготь оказывался в опасной близости от зубов. Сашина пилка не особенно помогла – свободный край я укоротила, но он все равно цеплялся, а трещина ползла дальше, задевая живые ткани.
19. Дождь
– Беременность – это ужасно, – голос Светы был настолько измученным, что я боялась представить ее состояние, – встать по утрам не могу, сразу мутит. Если лежа что-то сгрызть, то полегче. А этот считает, что я выделываюсь. На учет встала, так у меня десять пробирок крови взяли на анализы. Десять!
– Ну токсикоз же пройдет, потерпи еще немного, – слов, чтоб поддержать подругу у меня не находилось, оставалось только выслушивать и поддакивать.
Звонила я с намерением узнать, найдется ли в их квартире место для самой одинокой в мире меня, но, выслушивая в течение сорока минут монолог о тяготах беременности и совместного быта, прервать Свету, чтоб задать интересующий меня вопрос, так и не решилась. После памятных выходных прошло несколько дней, мою дверь больше не пачкали, но ощущение угрозы так никуда и не делось.
– Это как затяжное похмелье. И все воняет. Еда воняет, люди воняют, – Света продолжала жаловаться, найдя в моем лице благодарного слушателя.
Я прижала телефон к другому уху и посмотрела на часы на стене. Перерыв заканчивался, разговор приходилось сворачивать. Тем более, что в этот момент с обеда вернулись продрогшие Настя с Сашей, и поглядывали в мою сторону, отряхивая волосы и одежду от микроскопических капелек. Посвящать их в подробности личной жизни в мои планы не входило.
– Яблоки! – я воспользовалась «стоп-словом», означающим, что нас могут услышать посторонние.
– Конец связи! Держись там! – и Света положила трубку.
Пожалуй, вариант проситься пожить к ней отпадает, у подруги и без меня проблем достаточно. Придется вечером посерьезнее изучить объявления, может поискать варианты с подселением.
Настя встала лицом к окну и оперлась на подоконник, изучая депрессивный осенний пейзаж за окном, дополнившийся рваными серыми облаками и нудной моросью, от одного взгляда на которую накатывала хандра. Накинув влажный жакет на спинку стула, к ней присоединилась и Сашка.
– Девчонки, у вас есть знакомые, кто квартиру сдает, чтоб без залога? Или может кому соседка нужна? – я посмотрела на коллег, и в ожидании ответа начала наматывать на палец выбившуюся прядь.
– Ну я с родителями живу, – отозвалась Настя, пожав плечами, – а знакомых таких нет.
– Я поспрашиваю, но вроде никто не сдавал. А что случилось? Из общаги выгоняют что ли? – Саша тоже не смогла ничем порадовать, но посмотрела на меня с интересом.
– Не выгоняют, но я подумываю переехать. Место там неудобное, – постаралась ответить обтекаемо, – и соседи шумят, не высыпаюсь.
– А ты б у Аньки спросила, у нее трешка в центре, на Лермонтова. Может приютит, если согласишься ее псину выгуливать. – Настя, кажется, пыталась сказать еще что-то язвительное, но получила локтем в бок от соседки, и переключилась уже на нее, – Ну ты чего? Зачем ей одной такие хоромы?
Саша округлила глаза и очень выразительно посмотрела на Настю, так что та захлопнула уже открытый было рот и не стала продолжать свою мысль. Девчонки расползлись по рабочим местам и замолчали, переключившись на работу. А я заметила, что за время разговора накрутила целый колтун, в котором вновь зацепился сломанный ноготь. Пришлось распутывать его, шипя от боли и ругаясь про себя.
Я с головой ушла в пучину размышлений и на какое-то время выпала из рабочего ритма, а спохватилась только к концу дня, заметив, что не все срочные задания выполнила. Пришлось брать себя в руки и спешно обрабатывать накопившиеся запросы.
– Ника, ты идешь? – из транса меня вывел голос Саши, которая уже стояла в дверях в полной боеготовности, – Сегодня сокращенный день, не засиживайся, а то закроют.
Оказаться в пятницу вечером под замком я не планировала, поэтому спешно завершила работу, отправила последние письма и направилась к выходу. В некоторых кабинетах еще горел свет и доносились голоса, и я со спокойной совестью заскочила в лифт, двери которого оказались гостеприимно распахнуты. Поспешила, за что и расплатилась – как только створки сомкнулись, в кабине стало темно.
Подсветив кнопки мобильником, я безуспешно в них потыкала, убедилась, что в лифте мой телефон превратился в кирпич с функцией фонарика, прислонила ухо к дверям, прислушиваясь, есть ли движение снаружи, покричала «э-эй», и уже приготовилась, было, выбираться на волю с помощью ногтей и металлической заколки, как снова включилось освещение и механизм пришел в движение. И вовремя. Я уже находилась на грани истерики от перспективы остаться запертой в тесном помещении на все выходные.
А на улице меня оглушило. Это был уже не легкий дождик и даже не ливень, а настоящий водопад, грохочущий по козырьку над крыльцом и стекающий с него сплошной стеной. Некоторое время стояла и просто наблюдала, как пузырятся лужи, ежась и вздрагивая от холодного воздуха и отскакивающих от бетона капель.
Набравшись смелости я раскрыла зонт и шагнула вперед, под тугие струи, прогибающие хлипкий нейлоновый купол, захлестывающие под него, бьющие ледяными розгами по открытым лодыжкам и икрам. Из кармана, прорываясь сквозь шум дождя, раздалась протяжная трель мобильника. Давыдов.
– Вероника Сергеевна, вернитесь обратно в офис, пожалуйста.
Неужели что-то забыла? Что за день! Что за жизнь, черт побери! Хлюпая носом и намокшими балетками, вернулась в здание. Наверняка второпях что-то опять напутала, ведь только нагоняя мне не хватало для полного счастья. Оставляя мокрые следы на полу, дошлепала до кабинета начальника, и открыла дверь. Никого.
– Вероника, идите сюда, – раздался голос со стороны кухни, и я последовала в ее направлении, прислушиваясь к уютным звукам застолья и уже догадываясь, что отчитывать меня никто не собирается.
Коллеги время даром не теряли и успели накрыть поляну – прямо на разделочной доске лежало нарезанное тонкими ломтиками сало, в больших плоских тарелках огурцы и яблоки. Небольшой обеденный уголок был рассчитан на шестерых, и с трудом вмещал всех, кто тут оказался. Роман Анатольевич, представители бухгалтерии – Марина Витальевна и Таня, Анечка, глядящая на меня волком, Троегоров, почему-то без пиджака, тощий сисадмин Дима.
Мест за столом не хватило, и кто-то принес из нашего кабинета два стула для посетителей, которые стояли чуть в стороне. На одном из них, с царственным видом, восседала Надежда Алексеевна в своих неизменных стрекозьих очках, и задумчиво прихлебывала кофе из чашки с эмблемой банка.
– В такой ливень выходить страшно. Просто Армагеддон какой-то! – главбух, видимо, как и я, успела выскочить на улицу – ее волосы, всегда гладко зачесанные, распушились, и окружали голову легким белесым облачком, а в углу, где стоял знаменитый зонт-трость, которого хватило бы на пятерых, уже натекла небольшая лужа. Свой я поставила в тот же угол, и уселась на свободное место рядом с архивариусом.
– О, слушайте, на Ярославского маршрутка утонула, – Дима оторвал нос от своего телефона и обвел нас всех шокированным взглядом, – люди через люк выбирались.
– То есть как утонула? – я опешила, ведь именно по этой улице добиралась домой, – по пути на Черемушки?
– Да, там такой поток, что машины встали, а маршрутка как раз в самом низу была, вот, смотри, – он развернул видео на весь экран и протянул ко мне телефон.
Зрелище пугало. Салон, наполняющийся стремительно прибывающей грязной водой, люди в промокшей одежде, по сиденьям выбирающиеся на крышу. Как хорошо, что я задержалась, иначе сейчас была бы там. Еще и юбку сегодня нацепила, ту самую, синюю. Нарядилась.
Я машинально поправила складки на ткани, любуясь цветом, вытянула ноги вперед, посмотрела на промокшую обувь и протяжно вздохнула. Будет чудом, если подошва не отклеится после очередного купания.
– Вот, все как-то повода не было открыть, – раздался знакомый бархатный голос.
Я подняла голову и увидела Дениса. Одной рукой он держал за горлышко бутылку коньяка, а другой гитару. Верхние пуговицы его рубашки были расстегнуты, а рукава подвернуты до локтя. И этот взгляд, застывший на моих коленках…
– Ой! Я, кажется, заняла Ваш стул, – меня подбросило, как пружиной.
– Сидите-сидите!
Денис Владимирович, наконец, посмотрел в мое лицо и резко развернулся. Сделал два шага в обратную сторону, потом вернулся, поставил коньяк на стол, передал гитару Давыдову и снова ушел. А я плюхнулась обратно и на некоторое время зависла, пытаясь понять, привиделись мне эти осоловелые глаза или нет. Хотелось отнести его взгляд и рассеянность на свой счет, но, похоже, причина куда банальнее – под столом стояла уже пустая бутылка.
20. Гитара
Директор вернулся через пару минут с еще одним стулом и встал в проходе, оглядываясь в поисках подходящего места. К этому моменту бутылку коньяка уже вскрыли и разлили по разномастным чайным чашкам. Аня где-то нашла лимон, а Марина Витальевна решила показать кулинарный мастер-класс и нарезала его на тонкие ломтики, посыпая каждый молотым кофе, и убеждала всех, что это лучшая закуска к благородному алкоголю.
– Вероника, ты бы разулась, неприятно же в мокром, – Надежда Алексеевна, задумчиво осмотрев промокшую обувь, повернулась ко мне и взглянула поверх очков, – у меня в архиве тапочки есть, пойдем.
Я поблагодарила и последовала за ней, а протискиваясь к выходу мимо Дениса, не удержалась и легонько, будто нечаянно, провела рукой по его спине и пошла дальше, не оборачиваясь. Пьян он или нет, от того взгляда в груди потеплело, словно я уже хлебнула обжигающе-терпкого янтарного напитка, а где-то в животе поселилось сладкое чувство предвкушения. Наверное, все-таки, на подчиненных так не смотрят.
– Держи. И носки надень, а то простудишься, – замечтавшись, я не заметила, как мы дошли, и очнулась уже между стеллажей, где архивариус протягивала мне полосатые радужные гольфы и домашние тапочки, размера эдак сорок второго, – Ты где пряталась? Думали, что ушла уже, а потом Анна увидела твой зонт в окно.
– В лифте. Представляете – он встал и не реагировал. И телефон не ловит, – я пожала плечами, пытаясь показать все недоумение по поводу происшествия.
– Там датчик веса барахлит. Попрыгать надо, чтоб поехал.
Представив, как эта дородная элегантная дама подпрыгивает в лифте, я хихикнула, но осеклась, напоровшись на строгий взгляд, и стала спешно переобуваться. Грубоватая шерсть приятно покалывала лодыжки через капрон, разгоняя кровь, а шлепанцы, благодаря носкам, не грозили слететь с ноги при каждом неловком движении. Эта непрошеная, почти материнская, забота, казалось, что-то надломила внутри – в последнее время я старалась затолкать эмоции и чувства поглубже, чтоб разобраться с ними потом, а теперь, всего лишь из-за вовремя предложенных полосатых носков, вся лавина переживаний накрывала меня, заставляя почувствовать себя маленькой и жалкой.
– Спаси-и-ибо! – собственный голос вдруг показался неприятно писклявым, а глаза защипало. Я опустила голову, стараясь спрятаться за выбившимися из пучка прядями. Пожалуй, стоит остричь челку, за ней делать это будет легче.
– Ну что ты, девочка, – Надежда Алексеевна нерешительно похлопала меня по плечу, явно смутившись этим проявлением слабости, – все в порядке?
– Все нормально, – противореча собственным словам, я отрицательно замотала головой, силясь сдержать подступающие слезы, – простите.
– Вероника, если нужна помощь, или просто захочешь поговорить, ты знаешь, где меня искать. Я серьезно, – она еще раз похлопала меня по ссутуленной спине, отвернулась, и тут же начала суетиться, хлопая какими-то ящиками.
К моменту, когда я сумела взять себя в руки и успокоиться, Надежда Алексеевна извлекла из своих закромов и всучила мне кипу рекламных газет. Балетки, набитые мятой бумагой, отправились сушиться на батарею, а мы вернулись к повеселевшей компании, распевающей песню про город Сочи и девушку в синем платье, которую было слышно еще из коридора.
Все еще немного пришибленная, я плелась вслед за архивариусом, и вошла на словах «…пейзажа краше не могу пожелать я…», невольно примерив на себя образ лирической героини. Пусть не платье, но юбка у меня синяя, а за окнами почти что море. К сожалению, очарование момента тут же нарушил бесцеремонный сисадмин.
– О! Элгэбэтэшные носки! – Дима, взглянув на мои ноги, весьма оживился и расплылся в улыбке, демонстрируя выбившийся из строя и слегка торчащий верхний зуб.
Естественно, после такой реплики, вслед за ним, на меня посмотрели все остальные – и Аня, и Троегоров, и Таня, уже успевшая пересесть от своей подружки поближе к директору. На мое, между прочим, место. Даже Денис Владимирович оборвал песню на полуслове, накрыл ладонью струны, и, второй раз за вечер, уставился на мои ноги.
– Димочка, иногда радуга – это просто радуга, – невозмутимо произнесла Надежда Алексеевна и проследовала к своему стулу, который никто не посмел ни переставить, ни занять в ее отсутствие.
Сисадмин не рискнул продолжать свои рассуждения и замолк, а мне, под перекрестными взглядами, пришлось направиться к единственному свободному месту – за столом, рядом с Аней. Стоило присесть, как кто-то придвинул мне прозрачную чашку с золотым ободком, на дно которой уже плеснули коньяка. Я скосила глаза на секретаря, из кружки которой свисал чайный ярлычок, и, несмотря на все еще тлеющее в груди чувство вины, испытала глухое раздражение. Легко быть правильной, когда у тебя все есть. Вот уж кто, судя по всему, не бедствует, а ведет себя так, словно я ее собачку убила, по меньшей мере. Ошиблась она во мне, смотри-ка. И, не дожидаясь тоста, я в один глоток влила в себя жгучую жидкость.
От желудка по всему телу растекся огонь, согревая, расслабляя и прогоняя прочь лишние мысли. Поймав мой взгляд, Владимир Николаевич хмыкнул и, вопросительно изогнув бровь, приподнял бутылку. Я кивнула – гулять, так гулять. И, словно вторя моим мыслям, Денис затянул следующую песню – про утиную охоту, слов которой, кроме «гулять – так гулять» и «любить – так любить» я не знала.
Троегоров расслабленно откинулся на спинку стула и начал подпевать таким красивым низким голосом, что заслушались все. Либо импровизированный дуэт и правда оказался хорош, либо на меня оказал влияние непривычно крепкий напиток, но к концу песни я тоже начала мурлыкать себе под нос, невольно вспоминая деревенские посиделки на речке. Конопатого Мишку, бренчащего на гитаре, девчонок, горланящих «Вижу тень наискосок» или «У церкви стояла карета», уютный треск костерка, пускающего искры в бархатно-синее летнее небо. Отполированное задницами и серое от времени бревно, заменяющее нам скамейку, мишкину джинсовку, накинутую на плечи. Запахи дыма и ветра, свежей травы и речной воды.
В суете последних месяцев, в ссорах, непонимании и мелких проблемах я потеряла ощущение собственной целостности, а теперь, под пение дворовых песен, в хмельной расслабленности и дружеской атмосфере, оно возвращалось – отголосками, ощущением дежавю, чувством причастности к чему-то большему. Я почти физически ощущала, как из бесформенного расплывающегося слайма превращаюсь обратно в крепкий орешек, в бойкую веселую девчонку, о которой почему-то забыла.
Разговоры обо всем подряд перемежались шуточками, тостами, песнями и рассказами о курьезных случаях на работе. Даже Троегоров рассказал историю – о бабуле, которая никого не подпускала к банкомату, уверяя, что тот «съел» ее карту. Владимиру Николаевичу пришлось лично спускаться и беседовать с женщиной. Карта в итоге нашлась в бабушкиной сумке, а безопасники обогатились историей о старушке, клюкой отгоняющей других клиентов от «проклятой железяки».
Сисадмин вспоминал древние анекдоты, Аня прихлебывала свой чай и тоже втягивалась в общий разговор, постепенно оттаивая. А я тайком любовалась Денисом – он был непривычно уютным и домашним, особенно после того, как снял очки. Со взъерошенными волосами и следами от оправы на переносице строгий директор казался… Уязвимым? Иногда он ловил мои взгляды, но я, отбросив смущение, продолжала смотреть, и представляла, что все вокруг исчезли, оставив нас вдвоем. Неторопливая мелодия, мягкий чарующий голос, длинные ухоженные пальцы, ласкающие гитару и невероятно притягательные глаза, которые в таком освещении казались темно-серыми, как небо за окном – я словно погрузилась в нирвану.
– Денис Владимирович, а почему жена с Вами не поехала? – осмелевшая Таня решила заполнить паузу между песнями, – Тяжело, наверное, мотаться туда-сюда? Эти самолеты…
– Мы в разводе, – Денис повернулся к Тане, выдавив кривоватую ухмылку и вернулся к гитаре, наигрывая какую-то незнакомую тоскливую мелодию.
– Ой, у Вас же ребенок есть? Вы ведь поэтому в Москву часто летаете, скучаете, наверное? – коньяк сыграл с Таней злую шутку, притупив ее чувство меры, она словно не замечала, что давно переступила черту, а каждое следующее слово сгущает воздух, разрушая недавнюю легкость и непринужденность.
В ожидании реакции директора замерли все. Я, кажется, даже спиной ощущала напряжение, исходящее от Ани, будто она пыталась с помощью телекинеза заткнуть рот неуместно болтливой подруге. Останься та сидеть в пределах досягаемости, наверняка удостоилась бы тычка под ребра. А все Сашка со своим любопытством – что-то подслушала, остальное додумала, и всюду растрепала свои выводы. И вот к чему это привело.
– Нет, Татьяна, ребенка у меня нет, – он передал гитару Троегорову и вернул очки на место, пряча глаза за стеклами.
Таня открыла было рот, но, наконец, заметила, что обстановка изменилась и сообразила просто замолчать. Денис, похлопав себя руками по бедрам, поднялся, покрутил головой, разминая шею, и направился к окну, на ходу бросая:
– Кажется, дождь закончился. Пора по домам.
21. Общага
– Все, доча, у меня рассол закипел. Пока!
– Пока, – пробурчала я в уже замолчавший телефон, догрызая подсохший пряник и с грустью посмотрела сначала на опустевшую вазочку, а потом на окно, в стекла которого, подгоняемые порывами ветра, хлестали потоки воды.
У мамы – огурцы, у Светы – уборка. Даже поболтать по телефону, чтоб выплеснуть накопившиеся эмоции, не вышло. Прогнозы синоптиков обещали улучшение погоды к концу недели, но наступило воскресенье, а просветления на небе все еще не наблюдалось. Я окинула взглядом идеально вылизанную комнату, убрала в сумку дочитанный роман, который предстояло вернуть в буккроссинговый шкаф, и, со спокойной совестью, завалилась на кровать – листать ленты в соцсетях и деградировать.
А еще – мечтать, вспоминая пятничные посиделки-переглядки, и отчаянно завидовать несдержанной Тане, которая подсела к Денису, воспользовавшись моим кратковременным отсутствием, и имела возможность безнаказанно касаться и вдыхать его тепло. Ах, этот запах! Я так и не узнала название парфюма, но, поддавшись минутному порыву, прикупила себе похожие масляные духи, наткнувшись в торговом центре на островок, торгующий репликами известных ароматов.
Рука сама потянулась к тумбочке, в которой лежал заветный флакончик. Капелька масла на запястье, растереть и понести к лицу, глубоко вдыхая теплый, пряный и будоражащий воображение аромат с коньячными и древесными нотками. Такой уютный и почти родной. Маленькая слабость, в которой я не признавалась даже Свете, потому что чувствовала себя начинающим фетишистом.
Выходить за пределы комнаты очень не хотелось – еще в пятницу, возвращаясь с офисных посиделок, я напоролась на недовольное лицо одной из соседок, живущей от меня через стенку с мужем и маленьким ребенком. Она фыркнула, развернулась и ушла в свою комнату, явно избегая малейшего контакта. После такой встречи я ожидала новых сюрпризов, но дверь оказалась чиста, если не обращать внимания на записку, которую я выбросила, не разворачивая, чтоб не портить себе настроение.
Но долго валять дурака не получилось – всю расслабленность как рукой сняло, когда в дверь начали барабанить.
– Открывай, мы знаем, что ты там! – голос не оставил надежды затаиться и переждать.
Я медленно поднялась, оправила непослушными руками спортивный костюм, и на деревянных ногах пошла к двери, все еще сотрясаемой ударами кулаков, а может и ног. Щелчок открываемого замка показался очень громким – я расслышала его даже через накатывающий волнами шум в ушах.
В коридоре около моей комнаты стояли трое – дородная деваха лет двадцати пяти, щуплый парнишка и та самая фыркающая соседка – счастливая жена и мама маленького ангелочка. И на всех оказались костюмы, очень похожие на мой – просто четверо из ларца.
– Идем в холл, у нас собрание, – женщина окинула меня неприязненным взглядом и пошла вперед, а двое ее сопровождающих оказались позади, словно конвой.
Так называемый холл располагался напротив двери, ведущей на лестничную клетку, которая разделяла здание на два несимметричных крыла – левое, в конце которого располагалась моя комната, было ощутимо длиннее. Обычно это место служило курилкой и точкой наблюдения для одиночек, ищущих себе компанию или собутыльника на вечер – в окно было видно всех входящих в здание, что позволяло подкараулить нужного человека на лестнице.
По периметру холла, подпирая спинами стены, выстроились жильцы – студенты, молодые служащие, работники расположенного неподалеку швейного цеха – в общем те, кто, по разным причинам, не мог себе позволить более солидное жилье. Оба кресла и табуретка оказались заняты, а несколько человек даже взгромоздились на подоконник, напоминая то ли кур на насесте, то ли злых нахохлившихся воробышков. Меня, бесцеремонно подтолкнув в спину, выставили внутрь образовавшегося круга. Шепотки, прекратившиеся было при нашем приближении, зазвучали с новой силой.
– Ты понимаешь, ради чего тебя сейчас позвали. Официально мы повлиять не можем, по крайней мере, но так продолжаться больше не может, – слово взяла одна из женщин, которую я часто видела гуляющей во дворе в компании с моей соседкой. Наверняка подружка.
– А Петрову звонили? Пусть выселит ее и всех делов, – раздался голос какого-то из парней из толпы, я даже не успела понять, с какой стороны – из-за волнения в ушах все еще шумело, и мысли метались в голове как бешеные пчелы, не находя выхода.
– Петрову насрать, деньги платишь и хоть притон устраивай. Не ему же здесь жить, – заводила встала в стороне от меня, подбоченясь, и окидывала взором свою паству, – и не его детям! По крайней мере, мы не должны это терпеть ради собственных детей!
– Чего вы от меня хотите? – из-за пересохшего горла мой голос прошелестел еле слышно.
– Ты дура, да? Выметайся отсюда, вот чего! И если ты не понимаешь мирных намеков, придется, по крайней мере, найти другие способы. Но селедочницу мы рядом с нашими детьми не потерпим! – сейчас эта воительница на страже добродетели была даже прекрасна в своем праведном гневе.
Я стояла столбом, чувствовала себя облитой помоями, и никак не могла взять в толк, при чем тут рыбная тарелка. А когда поняла, меня бросило в жар, и последующих слов, сопровождающих мое позорное бегство в комнату, уже не слышала. Захлопнув дверь, сползла по ней и какое-то время приходила в себя, с трудом осознавая происходящее, ощущая охватившую тело дрожь и волны паники.
Руки и ноги мелко трясло, а воздух вдруг оказался невыносимо тяжелым и сдавливал грудь, мешая вдохнуть и расправить скукожившиеся легкие. Сфокусировав взгляд на сумке с торчащим из нее потрепанным переплетом, которая почему-то валялась на полу, направила все силы на дыхание, стараясь ни о чем не думать. Стоило поднять руки к лицу, как меня окутало терпко-коньячное облако. Пожалуй, духи придется выбросить – теперь они будут напоминать о презрительно брошенных мерзких словах, ожесточенном блеске глаз, окружающих со всех сторон, и моем беспомощном блеянии. Что ж, зло повержено и, поджав хвост, спряталось в свою нору.
Через добрых полчаса, очнувшись от невменяемого состояния, обнаружила, что все это время накручивала на палец выбившуюся из растрепанного пучка прядь, и сломанный ноготь насмерть застрял в получившемся колтуне. Отчаявшись его выпутать, со злостью дернула рукой, безжалостно выдирая клок волос. Ноготь оторвался, повиснув на самом краешке, потекла кровь, а из глаз хлынули обжигающие слезы бессилия и обиды. Уже не сдерживаясь, я рыдала, опустив голову на колени и баюкая пострадавший палец.
22. Девочка из гетто
Из общаги я просто сбежала.
Дрожащими руками уложила вещи в единственную сумку, бросив в комнате все, что в нее не поместилось или оказалось слишком тяжелым – чайник, маленькие гантели, с которыми планировала заниматься вечерами, всю посуду, кроме любимой кружки. Смешной медвежонок, изображенный на ней, почему-то напомнил Свете меня, и этот подарок оставался дорог несмотря на небольшой скол на ручке и общую потертость. И, конечно, Ладушку бережно запеленала в полотенце и уложила между слоями одежды, чтоб ненароком не ударить.
Оторванный накануне ноготь пульсировал болью, и продолжал кровить при каждом неосторожном прикосновении, поэтому я заклеила его пластырем. Но перед этим отковыряла остатки гель-лака, помогая себе зубами, и испытывая извращенное удовольствие от этого акта самоповреждения.
Промаявшись без сна до самого утра, покинула свой, уже бывший, дом с рассветом. Сумка, несмотря на сброшенный балласт, оказалась почти неподъемной. В отличие от предусмотрительной Светки я не озаботилась вовремя чемоданом на колесиках, поэтому пришлось волочь багаж с остановками и передышками. Беспокойная ночь не привнесла ясности в дальнейшие планы. Более того, они, эти планы, оказывались один другого хуже. Уставший мозг генерировал отборнейший бред, на фоне которого явиться на работу с вещами казалось самым здравым решением.
– Попрошу оставить шмотки в архиве, и у меня будет еще целый день. Что-то придумаю, – мысли, озвученные вслух придавали уверенности, – обязательно.
Водитель полупустой маршрутки, оглядев меня с ног до головы, спросил куда направляюсь, и остановился поближе, к тому же, проявив неожиданное человеколюбие, отказался брать оплату за негабаритный груз. Банк в такую рань был закрыт, и я устроилась на крыльце, примостив задницу на край сумки и уткнулась в телефон в поисках объявлений о сдаче жилья.
– Доброе утро, Вероника Сергеевна! Ни свет ни заря, и даже с вещами. Собираетесь жить на работе? – знакомый голос вырвал меня из тревожных мыслей.
Денис Владимирович выглядел великолепно – здоровый цвет лица, лукавые искорки, сверкнувшие из-под очков, и миленькая ямочка на правой щеке, проявившаяся от улыбки – вот кому выходные явно пошли на пользу. Но очаровательная беззаботность растаяла, как дым, стоило мне поднять глаза. С утра я даже не удосужилась замаскировать опухшие веки – только умылась ледяной водой – и выглядела, вероятно, просто ужасно.
– Вы, наверное, замерзли, – он отключил сигнализацию и открыл тяжелую железную дверь, пропуская меня внутрь. Я поднялась, покачиваясь на затекших ногах и потянулась к ручкам сумки, но Денис опередил, – я помогу, заходите.
До начала рабочего дня оставалось около полутора часов, а я, привыкшая выходить на улицу значительно позже, даже не подумала надеть под тонкие габардиновые брюки теплые колготки, и, естественно, продрогла. По пути меня грела злость и физическая нагрузка, но за время вынужденного ожидания холодный влажный воздух взял свое.
– Думаю, пока можно расположиться здесь, – Денис поставил мою сумку за шкаф в приемной, и кивнул на кофе-машину, – умеете обращаться с этим агрегатом? Нам обоим не помешало бы согреться.
Конечно же, я очень хотела согреться, особенно в такой приятной компании, и вполне обошлась бы без кофе – налейте мне кипяточку и я вся ваша. Тем более, управляться с техникой, подвластной только Ане, и правда не умела. Впрочем, моя помощь Денису не понадобилась – пока я снимала куртку и жалась к чуть теплой батарее отопления, пытаясь унять дрожь, он приготовил напиток, достал из какого-то шкафчика печенье, и, разместив угощение на небольшом подносе, который удерживал одной рукой, поманил меня к себе в кабинет.
– Расскажете, что случилось? – когда я отогрелась и перестала стучать зубами о край чашки, Денис придвинул стул и уселся рядом, глядя прямо в глаза и почти касаясь коленями моих ног.
Я отвела взгляд и чуть не поставила чашку на край овального стола, но вовремя спохватилась – полированная поверхность явно не была рассчитана на такой вандализм – обычно тут проводили планерки и совещания, а не чаепития. Еще не хватало оставить после себя следы на недобрую память. Поднос стоял рядом, но, чтоб дотянуться до него, мне пришлось бы привстать, буквально толкая свою грудь в лицо собеседнику. Очень неудачно я расположилась. Или удачно, как посмотреть.
Пока в моем уставшем мозгу проносились созданные воображением картинки, слишком напоминающие начало фильма для взрослых, Денис заметил секундное замешательство, и забрал несчастную чашку, коснувшись моей кисти длинными теплыми пальцами. Это касание длилось чуть дольше, чем требовалось, и ощущалось интимнее, чем простое дружеское участие. Вверх по предплечью и плечу, к затылку, пробежали мурашки и осыпались колкими искорками вдоль позвоночника, но волшебство прошло, как только он отнял руку, и осознание реальности снова придавило меня к стулу.
