Текст книги "Сталь и Кровь (СИ)"

Автор книги: Антон Перунов

Соавторы: Иван Оченков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Глава 3

Сами по себе железнодорожные концессии – дело неплохое. Группа людей с капиталом получает возможность построить железную дорогу и зарабатывать на этом деньги. Государство имеет пути сообщения и налоги, не вкладывая при этом казенные средства. Граждане – возможность по этим самым путям путешествовать, а купцы перевозить по ним товары. Казалось бы, все в выигрыше… но у нас в России, что называется, свой путь. Большинство частных концессий, в особенности в первое пореформенное десятилетие, по крайней мере в истории моего мира кончилось пшиком. Дорог господа-концессионеры толком не построили, зато денег из казны в виде гарантированной прибыли вытянули столько, будто рельсы у них были золотыми. В конце концов, все пришло к тому, что государству пришлось выкупать (!) недостроенные дороги и заканчивать их на свои.

Это и было главной причиной, по которой я решился ввязаться в железнодорожное строительство. Нужно было показать пример нормальной работы и, что еще более важно, выработать на его основе общие правила для остальных. Хотите концессию? Не вопрос! Но будьте готовы к тому, что вас станут жестко контролировать и строго спрашивать за некачественную работу, а также необоснованные задержки строительства.

Председателем правления «Товарищества Московско-Курской железной дороги» стал ваш покорный слуга, товарищем, то есть заместителем выбрали известного гидротехника генерала Корпуса инженеров путей сообщения барона Андрея Ивановича Дельвига – двоюродного брата однокашника Пушкина и большого энтузиаста железнодорожного транспорта. Также среди учредителей были действительные статские советники Шипов и Рюмин.

Колоритные в своем роде фигуры. Первый – из потомственных дворян и притом новатор, в 1852 году он оказался среди учредителей первого в его родной Костроме механического завода [1]. Второй, к слову, несмотря на громкую фамилию, вовсе не родственник канцлеру времен Елизаветы Петровны, а сын откупщика, выслуживший герб в 1820 году.

Не обошлось и без купцов, выкупивших, кстати сказать, куда более значительные пакеты акций, нежели тот же Дельвиг. Но законодательство в России так устроено, что открыть акционерное общество могут только дворяне. Поэтому на первом месте я с господами генералами, а уж потом пожелавшие вложиться в дело московские тузы. Потомственные почетные граждане Морозов, Горбов, братья Мамонтовы и приведший ко мне всю эту пеструю компанию еще один уроженец Костромы – Федор Васильевич Чижов.

Крепкий мужчина лет 45 с окладистой, седоватой бородой, широким лбом и пытливым взглядом из-под кустистых прихмуренных бровей. Бывший адъюнкт-математик Петербургского университета, а ныне ярый славянофил, физик, любитель искусства, предприниматель, финансист и благотворитель. При том ничуть не мечтательный, а крайне деятельный и умеющий подчинять разуму свои увлечения и страсти. Настоящий человек и пароход, идущий к цели, как ледокол «Красин», – напролом.

Самое смешное, что он и правда в позднейшие годы предложил создать Архангельско-Мурманское срочное пароходство для плавания по Белому морю и Северному Ледовитому океану. А в заполярной Коле, спасенной Шестаковым от разграбления и огня, он предлагал основать «Северный банк».

Как и многие в ту эпоху происхождения он был «недостаточно благородного». Его отец сам родом из духовенства, учительствовал сначала в Костромской гимназии, а затем перебравшийся в Петербург, получил право на потомственное дворянство, лишь когда его сыну Феде исполнилось 12 лет. Потому несмотря ни на что талантливому парнишке пришлось постараться и самому получать все достойные его ума и образованности преференции.

Впрочем, добился он их очень быстро. Затем было всякое. И на ниве своего тотального славянофильства он умудрился даже получить на пару недель арест в Петропавловке, а затем был выслан из столиц, поселившись неподалёку от тихого и провинциального Киева, где занимался разведением шелковичного червя и даже написал об этом целую книгу.

Познакомились мы с ним, к слову сказать, достаточно случайно, на одном из славянофильских собраний, куда меня затащил Трубников. Никаких программных заявлений я в тот вечер делать не планировал, да и сами «любители славянства» меня интересовали лишь как оппозиция не только «западникам», к числу которых относились большинство сторонников реформ, но и консерваторам, искренне считающим крепостничество главной духовной скрепой России.

Тут надо отметить, что при прежнем императоре «славянофилов» не жаловали. Правительство Николая I не поощряло никакой самостоятельности своих подданных, даже если те его, в общем и целом, поддерживали. Царя-батюшку следовало любить не только по велению сердца, но и по приказу вышестоящего начальства, причем в строго отведенных рамках. А эти господа осмеливались о чем-то там рассуждать. Ратовали за распространение православия в Остзейских губерниях, отчего тамошние бароны буквально бесились. Писали возмутительные с точки зрения цензуры статьи о притеснении и онемечивании польских крестьян в Пруссии.

Конечно, после вступления на престол Александра многие ограничения были отменены или по крайней мере не применялись. Однако Трубников считал, что умеренно-либеральное движение надо поддерживать, и я с его аргументами согласился.

Членом их общества я, конечно, не стал. Но даже простое присутствие великого князя на собрании придавало этим господам вес и позволяло надеяться на государственную поддержку, без которой, как это ни прискорбно, в России ничего не обходится.

С другой стороны, мое появление вызвало среди собравшихся некоторую оторопь. Даже самые бурные ораторы притихли и не сводили с меня верноподданнических взоров. Пришлось их немного расшевелить.

– Прошу прощения, господа, но у меня не так много времени. Поэтому постарайтесь выражаться кратко и по существу. Нужна ли вам какая-нибудь помощь?

– Очень нужна, – вышел вперед Чижов, – дело в том, что мы с присутствующим здесь господином Шиповым основали не так давно «Общество для содействия русской промышленности и торговле», однако так и не получили разрешения на регистрацию.

– Общество в Москве?

– Точно так-с.

– Хорошо. Я поговорю с князем Меншиковым. Полагаю, мне он не откажет. Однако, для чего вам регистрация?

– Для того, чтобы издавать журнал – «Вестник промышленности». Но это невозможно без согласия генерал-губернатора и… высочайшего дозволения.

– Что ж, дело это без сомнения богоугодное. Составьте прошение еще раз и передайте мне через Константина Васильевича, – кивнул я на Трубникова.

– Покорно благодарим, ваше императорское высочество.

– Да пока вроде не за что. Что-нибудь еще, господа?

– Нет, – правильно понял меня Чижов. – Деньги на издание у нас есть.

– Вот и славно! В таком случае, господа, позвольте откланяться…

– Одну минутку, ваше высочество, – выскочил как черт из табакерки какой-то господин неопределенного возраста в потрепанном сюртуке. – Можно один вопрос?

– Да хоть два, – пошутил я, вызвав смешки у собравшихся.

– А что вы сами думаете о славянском вопросе? – выпалил тот и уставился на меня требовательным взглядом. – Когда Россия выступит против векового угнетения наших братьев и объединит славян в нерушимый союз?

В воздухе повисло неловкое молчание. Большинство присутствующих прекрасно понимали, что задавать щекотливые вопросы высокопоставленным людям не самая лучшая идея. Остальные же не сводили с меня глаз, как будто видели нового мессию.

– Видите ли, господа, – чертыхнувшись про себя, осторожно начал я, чтобы не спугнуть потенциальных союзников. – Как бы сильно я не любил славянство, в мои планы не входит осчастливливать его за счет русского мужика.

– Что вы имеете в виду? – округлил глаза вопрошавший.

– Да то самое. Скажите, господа, – обратился я ко всем. – Что именно вы себе представляете, когда толкуете об освобождении наших братьев? По всей видимости войну, в которой наша победоносная армия должна разгромить коварного врага и принести им свободу. А из кого, позвольте спросить, будет состоять эта армия, не из российских ли крестьян? Кто будет погибать на этой войне, кто будет работать, чтобы платить подати, на которые будет содержаться наше войско?

– Но позвольте…

– Не позволю! Я был на войне и потому могу говорить о ней с полным знанием дела. Это горе, это смерть, это лишения! За какие провинности вы хотите взвалить это бремя на и без того многострадальный русский народ? Нет, господа, свой долг славянофила я вижу, прежде всего, в помощи именно русскому народу! Чтобы он, наконец, зажил по-человечески. Имел возможность не только выращивать хлеб, но и досыта есть его! Чтобы дети наших мужиков могли получать хоть какое-то образование, а в случае болезни их родители обращались к врачам, а не к знахарям. И только когда мы всего этого достигнем, тогда можно будет побеспокоиться и о других.

Очевидно, в какой-то момент я все-таки увлекся и стал говорить слишком эмоционально. Отчего большая часть моих слушателей просто обалдела, но некоторые все-таки задумались. По крайней мере, мне бы хотелось в это верить. Чижов был как раз из последних. Поэтому, когда мы с ним встретились в следующий раз, он не стал стенать о тяжелой доле славянства и причитать о притеснениях православной веры, а сразу же перешел к делу.

– Позвольте осведомиться у вашего императорского высочества, – без обиняков начал он. – Верно ли говорят, что возглавляемое вами Товарищество намерено выпустить акции планируемой к постройке Московско-Курской железной дороги?

– Да.

– И то, что в Курске вы не остановитесь, тоже правда?

– Все так, – кивнул я.

– В таком случае, спешу уведомить, что московское купечество не только горячо одобряет этот проект, но и готово участвовать в нем своими капиталами. Если, конечно, вам это интересно?

– Все зависит от того, о какой именно сумме идет речь?

– Они готовы вложить в дело десять миллионов собственных средств и еще столько же взять в кредит. Вот только…

– Договаривай, – насторожился я.

– Если казна готова гарантировать нам доходность этого предприятия.

– Вот значит, как… И дивиденды эти господа желают получать с того самого момента, как приобретут акции?

– Но ведь казна, насколько мне известно, именно такие условия и собирается предложить, – смутился Чижов.

– Можешь передать пославшим тебя, что если они задумали спекуляцию, то пока я жив, у них ничего не получится! Этот проект начат вовсе не для того, чтобы нажиться на государственных кредитах. России нужны железные дороги, и они будут построены! Те, кто рискнут вложиться в них, получат прибыль. Но не сразу, а только после того, как будет запущенно движение. Что же касается гарантий, то могу предоставить лишь свое слово.

– Эдак купчины много денег не дадут, – хмыкнул Чижов.

– Да и черт бы с ними! Все одно, столько денег нам сразу не понадобится. Я ведь не зря взял концессию только до Курска. Вот построим ее, поймем, насколько правильными оказались наши предварительные расчеты, продемонстрируем всем наши возможности и поведем ее дальше. Деньги будем собирать от продажи акций. Стоимость положим небольшую, рублей пятьдесят или даже меньше, чтобы даже не слишком богатые люди могли вложиться.

– С миру по нитке, – понимающее кивнул представитель московского купечества.

– Вот именно. Первый участок должны закончить к концу следующего года, а в Крыму будем, если ничего не случится, в 1861 году.

– А если кто-то получит концессию раньше вас? – быстро спросил Чижов.

– Даже интересно стало, – ухмыльнулся я. – Как ты себе это представляешь?

– Ну…

– Дураков на Руси-матушке на сто лет припасено, но много ли среди них таких, чтобы мне дорогу перейти? Да еще на таком направлении. Нет, брат, эта наша поляна. Ты думаешь, самый умный и первый ко мне пришел?

– Штиглиц? [2]

– И он тоже.

– И что же вы им сказали?

– То же, что и тебе сейчас. Хотят заработать на постройке дорог – пожалуйста! Но грабить казну не дам!

– А что если вашему высочеству организовать свой банк? – неожиданно выпалил Чижов, но, встретившись с моим взглядом, спохватился. – Не лично, конечно…

Вот так, собственно говоря, мы и познакомились. Узнав Федора Васильевича поближе, я понял, что человек он не только умный, но и болезненно честный. Что среди московского купечества встречается не так уж часто. Нет, данное слово держат все, но, если сложатся обстоятельства, своего тоже не упускают. Поэтому при первой же возможности я его переманил, сначала в правление товарищества, а потом мы с ним действительно открыли банк. Но это уже совсем другая история, да и случилась она много позже. А пока мы начали строить то, что со временем стало Южной железной дорогой.

Как я уже упоминал, выбор именно этого направления был неслучаен. Во-первых, технические изыскания здесь начались еще в 1854 году и на нынешний момент были практически окончены. То есть к строительству можно было приступить немедленно.

Возможность связать Москву, а через нее и Петербург с южными регионами страны дорогого стоила. Поэтому, пришел бы ко мне Чижов или нет, на Курске останавливаться никто бы не стал. От него поведем дорогу к Харькову, затем к Екатеринославу, Александровску [3] и дальше в Крым. Ну и, конечно же, отдельную ветку на Донбасс.

Протяженность первого участка пути должна была составить порядка 550 верст. Помимо собственно путей следовало построить 19 станций и 3 депо. Срок строительства с момента создания общества не более двух с половиной лет. Финансирование без какого-либо участия казны за счет выпуска акций. Все материалы исключительно отечественного производства. В первую очередь, конечно, рельсы. Производить их должен будет Путилов на своем железоделательном заводе, выкупленном когда-то у генерал-адъютанта Огарева. Сделка эта, если помните, не обошлась без моего участия.

К сожалению, с подвижным составом так не получилось. Вагонов в России делали прискорбно мало, паровозов же не производилось вовсе. Но как говорится, лиха беда начало. За границу были отправлены несколько инженеров с заданием найти самые перспективные образцы локомотивов, после чего выбрать лучший из них и закупить первую партию, которую мы затем растиражируем у себя.

– Было бы хорошо, – задумчиво заметил Николай Иванович, кабы и остальные железнодорожные общества покупали материалы, вагоны и паровозы у нас.

– Дашь хорошую цену, – усмехнулся я. – Будут покупать.

– Оно так, только конкурировать с заграницей не так просто. Господин Княжевич, как я слышал, все же склонен опустить тарифы на изделия из чугуна и стали.

– На то и щука в море, чтобы карась не дремал. Давай, брат, сначала научимся все это строить, а уж потом подумаем, как быть дальше. Не то и своего не будет и чужое дорого.

– Не извольте беспокоиться, ваше императорское высочество. Сделать рельсы дело не хитрое. А паровозы, я чаю, ненамного сложнее канонерок.

– А морозы твои рельсы выдержат? – неожиданно спросил я.

– Отчего такой вопрос? – удивился промышленник.

– Да так, подумалось. Что если чугун станет хрупким от холода и станет трескаться при нагрузке?

– Это возможно, – вынужден был признать Путилов.

– Так чего ж ты ждешь? Зима уже началась, а строительство еще нет. Есть время провести испытания и, если опасность действительно имеет место, найти пути решения. Вот только представь себе, у всех пути будут разрушаться, а у нас нет. А все потому, что рельсы «Путиловские». Тогда мимо тебя ни один ни казенный, ни частный заказ не пройдет.

– Какие перспективы вырисовываются, – разом загорелся идеей Путилов.

– Николай Иванович, ты думаешь, не понимаю, куда ты клонишь? Хочешь, чтобы я через кабинет протолкнул технические условия, которым будет соответствовать только твоя продукция? Дай срок, сделаю. Только учти, что иностранцы не дурнее тебя, а рынок у нас бездонный. И все запланированные нами нововведения они быстро внедрят. Тут правило одно и простое. Хочешь конкурировать, будь если не на шаг впереди, то хотя бы не сильно отставай!

Отдельной заботой стала рабочая сила для строительства. Недостатка не было только в разнорабочих, коих было нетрудно нанять в прилегающих к строительству деревнях. Но копать землю и таскать шпалы – это еще не все. Нужны были и квалифицированные специалисты, которых просто не было. Поэтому их надо было учить.

– Господа, – неожиданно предложил наш главный инженер и металлург Обухов, – а не обратить ли нам внимание на демобилизованных?

Как я уже упоминал, недавно окончившаяся война если и не разорила Россию совсем, все же вызвала большие траты, проделавшие в бюджете изрядную брешь. И для того, чтобы их срочным образом заделать, все министерства и ведомства империи принялись экономить. Не стало исключением и Военное министерство, проведшее первую большую демобилизацию.

Сократив срок действительной службы с двадцати пяти до пятнадцати лет, Сухозанет разом высвободил больше четырехсот тысяч одетых в серые шинели людей, оторванных рекрутчиной от родного дома и не знающих, что делать со свалившейся на них свободой. Привыкшие к строгой палочной дисциплине люди не сразу находили себя в новой для них жизни. Некоторые попытались вернуться в деревни, где их успели позабыть. Но большинство предпочло оставаться в городах, где было легче прокормиться. Одни (особенно рослые крепыши из гренадер и гвардии) нанимались в дворники или в швейцары, другие занимались промыслами или даже торговлей. Третьи, бывало и такое, тихо пили горькую, так и не устроив свое свободное бытие.

Хочу заметить, что уволенным с флота, особенно на Балтике, было несколько проще. Матросы, особенно побывавшие в заграничных плаваниях, вообще более развиты, чем их собратья солдаты, не говоря уж о крестьянах. Привыкшие за время службы к чистоте и обращению пусть и с нехитрыми, но механизмами вроде кабестанов, они легко находили себе место на заводах и мастерских.

– Прекрасная мысль, – поддержал я. – Бывшие солдаты и особенно унтера смогут занять места десятников, артельщиков и тому подобное. К слову, надобно установить строгий контроль за питанием и выплатой жалованья. Нельзя допускать никаких злоупотреблений, иначе нас газетчики с дерьмом смешают.

– Скажете тоже, Константин Николаевич, – расплылись в понимающей усмешках присутствующие. – Кто же решится в нашу сторону плюнуть, если господин Трубников с вашей руки ест?

– Попрошу без намеков, господа! Тем более, что мы контролируем далеко не всю прессу. В любом случае, не стоит давать нашим противникам и конкурентам повод для нападок.

Разумеется, одними железными дорогами мои заботы в то время не ограничивались. Руководство морским ведомством, подготовка Крестьянской реформы и масса других дел отнимали практически все время. Между тем осень постепенно сменилась зимой, затем миновал Филиппов пост [4], после чего наступило Рождество, а вместе с ним и сезон балов. А поскольку я не только государственный деятель, но и аристократ, а значит по определению человек светский, мне волей неволей пришлось во всем этом участвовать.

И тут выяснилось одно пикантное обстоятельство. Все дело в том, что императрица Мария оказалась далеко не единственной дамой, озаботившейся моим семейным положением. Можно сказать, все высшее общество Петербурга единодушно пришло к выводу, что великому князю Константину совершенно неприлично оставаться одному и вести монашеский образ жизни. Следовательно ему, то есть мне, срочно необходимо… дальше мнения разделялись. Одни, главным образом дамы и отцы многочисленных дочерей, считали, что я непременно должен жениться. Другие, в особенности относительно молодые и еще сохранявшие свежесть вдовы, были согласны и на более неформальные отношения.

Тот факт, что Косте, как представителю августейшей фамилии, полагалось вести под венец только представительниц правящих домов, абсолютно никого не смущал. Причиной тому, по всей видимости, был мой дядя – великий князь Константин Павлович. После того, как распался его первый брак с принцессой Юлианой Генриеттой Саксен-Кобургской (в крещении Анной Федоровной), он сочетался морганатическим браком с графиней Грудзинской, подав таким образом пример последующим поколениям Романовых. [5]

Так что стоило мне появиться на балу, приему или рауте, как на меня со всех сторон тут же устремлялись заинтересованные взгляды. Одни как будто оценивали, другие откровенно завлекали, третьи…

В тот вечер я приехал на бал вместе с французским послом. Нам нужно было обсудить кое-какие детали наших совместных дел, а другого времени просто не нашлось. Поэтому, чтобы не задерживаться более необходимого, я предложил Шарлю ехать в моем экипаже, где мы довольно скоро обменялись информацией и пришли было к консенсусу, но… Оказавшись в танцевальной зале, мой спутник тут же переменился. На какой-то момент мне даже показалось, что будущие дивиденды совершенно не интересуют этого прожженного дельца, настолько его вниманием завладели юные прелестницы. В особенности…

– Константин, кто эта юная нимфа? – прошептал мне не сумевший сдержать свою пылкость француз.

– Которая?

– Вон видите, стоит рядом с двумя матронами…

– Вы имеете в виду княгиню Воронцову и графиню Стенбок-Фермор?

– Не имею чести быть им представленным, но по всей вероятности вы правы. Однако меня интересует барышня слева.

– Вот как?

– Константин, не смейтесь, ибо я весь в огне. Клянусь честью, что либо умру, либо она будет моей…

– Значит, это судьба. Помнится, граф, вы говорили, что являетесь бастардом в третьем поколении?

– Это может быть проблемой?

– Как раз наоборот. Видите ли, привлекшая ваше внимание юная особа – княжна Софи Трубецкая. И она, в некотором роде, приходится мне кузиной.

– Как это понимать?

– Все дело в том, что мой покойный отец был большим ценителем женской красоты, и иногда эти связи имели некоторые последствия…

– Так вы родственники? – обрадовался Шарль. – В таком случае, представьте меня ей.

Ситуация показалась мне забавной, а потому мы с графом немедленно направились к дамам.

– Мое почтение, Мария Васильевна, Надежда Алексеевна, – вежливо поклонился я. – Позвольте рекомендовать вам посла французского императора и моего доброго друга графа Морни.

– Весьма рад, – продемонстрировал знакомство с русским языком Шарль.

Надо сказать, что дамы отреагировали на нас по-разному. Слывшая отчаянной кокеткой и являвшаяся по какому-то не вполне понятному недоразумению опекуншей юной Софи Трубецкой княгиня Воронцова чрезвычайно обрадовалась и тут же протянула своему новому знакомому руку для поцелуя. А вот на лице графини Стенбок-Фермор промелькнуло что-то вроде досады. Тем не менее, она изобразила непринужденный реверанс и представила сначала свою дочь, а затем и стоявшую рядом с ней девушку, о которой Воронцова, по всей видимости, совсем позабыла.

– Позвольте ангажировать княжну на тур вальса, – тут же попросил Шарль.

– Э… – растерялась никак не ожидавшая подобного удара судьбы опекунша.

К слову сказать, в какой-то мере недоумение Марии Васильевны было вполне объяснимо. По возрасту успевший растерять большую часть своей некогда пышной шевелюры сорокапятилетний Морни подходил ей куда более, нежели воспитаннице. Но, как говорится, сердцу не прикажешь, и княгиня переключила свое внимание на меня…

– Графиня, не окажите ли вы честь потанцевать со мной? – тут же нашелся я, имея, разумеется, в виду младшую Стенбок-Фермор, но…

– Отчего ж, батюшка, и не потанцевать, – подчеркнуто старомодно, как будто была пожилой бригадиршей, помнившей «времена Очакова и покоренья Крыма», ответила мне Надежда Алексеевна. – Пойдем уж, раз охоту имеешь…

Н-да. Должен признать, к такому меня жизнь не готовила! Впрочем, нельзя не признать, что двигалась она весьма легко, так что комической наша пара не выглядела.

Несмотря на иноземную фамилию, происходившую от шведского фельдмаршала Магнуса Стенбока и русского генерала (победителя при Цорндорфе) Вильяма Фермора, Надежда Алексеевна была чистокровной русской и происходила из хоть и не отличавшегося древностью, но довольно-таки известного рода Яковлевых. Прадед ее Савва Собакин начинал не то зазывалой в купеческой лавке, не то певчим в придворном хоре, но сумел понравиться императрице Елизавете Петровне и сделал совершенно потрясающую карьеру.

Воспользовавшись милостью государыни, ушлый молодой человек ухитрился сначала стать поставщиком телятины к царскому столу, затем откупщиком, и пошло-поехало. Петр III даровал ему дворянство и повелел сменить неблагозвучную фамилию на Яковлев. К слову сказать, когда Екатерина II свергла своего мужа, Савва остался верен бывшему императору и даже отказался выполнять указ новой императрицы, и бесплатно поить участников переворота водкой в принадлежащих ему кабаках. За что и попал в опалу. Продлилась она, впрочем, недолго, и к концу жизни Савва Яковлевич стал одним из богатейших купцов и заводчиков в империи.

Потомки сумели приумножить доставшееся им наследство, так что Надежда Алексеевна была весьма завидной невестой с многомиллионным состоянием. А когда в 1849 году умер ее отец, именно она возглавила семейный бизнес. А было ей в ту пору всего 34 года.

Спустя еще три года, в 1852 году, она рано овдовела, оставшись со своими несметными капиталами и пятью детьми одна. При ее летах и богатстве невеста из Надежды Алексеевны получалась просто отличная. Тем более, когда свахой вызвалась быть не абы кто, а сама милейшая супруга могущественного начальника штаба Корпуса жандармов и управляющего III отделением генерала Леонтия Васильевича Дубельта. Вот только графиня Стенбок-Фермор на все матримониальные предложения отвечала отказом. Так что партнерша по танцу мне досталась весьма непростая…

К счастью, привлекший всеобщее внимание вальс продлился не так долго, и я поспешил вернуть графиню на свое место, где ее дожидалась явно фраппированная нашим поведением дочь.

– Возвращаю вам вашу матушку, мадемуазель, – улыбнулся я растерянной барышне. – Должен признать, она отменно танцует!

– Поверьте, ваше императорское высочество, – не осталась в долгу Стенбок-Фермор, – это далеко не единственное мое достоинство!

[1] Ныне на месте этого предприятия стоит завод ООО «ПОЛИМЕРМАШ» – в советское время – «Завод имени Красина».

[2] Барон Штиглиц – известный петербургский банкир и меценат.

[3] В СССР были переименованы в Днепропетровск и Запорожье.

[4] Поскольку начало рождественского поста приходится на день памяти святого апостола Филиппа в России его часто называли – «Филиппов пост».

[5] Александр II вторым браком был женат на княжне Долгорукой. Реальный Константин после охлаждения с супругой практически открыто сожительствовал с Анной Кузнецовой. Николай Николаевич Старший с Екатериной Числовой.