Текст книги "Сталь и Кровь (СИ)"

Автор книги: Антон Перунов

Соавторы: Иван Оченков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

– Ах ты отпрыск верблюда с ослицей! – разозлился муссаид. – Кому я говорил, чтобы не брали с собой оружия? Можете бить неверных кулаками, плетями или палками, но не смейте их резать!

– Конечно, господин, это я так, случайно…

– Отдай нож своему командиру, тупица, и моли Аллаха, чтобы я про тебя больше ничего не слышал, иначе пожалеешь!

– Как скажете, господин, – угодливо кланялся солдат,

Каждый вечер сотни, если не тысячи моряков британской эскадры заполняли шлюпки, чтобы отправиться на берег и хоть на несколько часов позабыть о тяготах и лишениях своей службы. В порту их ждали десятки самых разных заведений, где они могли получить выпивку и продажную любовь.

Поначалу все шло как обычно, то есть более или менее в рамках приличий. Разошедшиеся по припортовым кабакам громко смеющиеся матросы выпивали и закусывали, иногда пели песни или играли в карты, но чем темнее становилось на улицах Александрии, тем разнузданней вели себя подданные королевы Виктории.

В какой-то момент трезвый, несмотря на количество выпитого, Сэнди заявил разносчику, что тот принес ему несвежее пиво, а когда араб попытался возразить, без долгих разговоров ударил того по лицу. Прибежавший на шум хозяин попытался защитить своего работника и призвать к ответу буяна, но Кейн тут же сбил его с ног и принялся месить ногами, а когда понял, что тот уже не может сопротивляться, крикнул на весь зал.

– Эй, ребята, вы слышали, что сказала эта обезьяна? Для храбрых моряков флота его величества выпивка сегодня бесплатно!

Изрядно накачавшиеся к тому времени товарищи Сэнди встретили это заявление восторженными криками, но поскольку никто не торопился принести им спиртное, принялись громить заведение. А когда вся мебель в нем оказалась разбитой, озверевшая от спиртного и пролившейся крови толпа выплеснулась наружу.

Почувствовавшие, что пахнет жареным, торговцы бросились закрывать свои лавки, но было уже поздно. Расходившиеся матросы врывались в их дома и хватали все, что попадалось под руку, даже не думая при этом расплачиваться. Пытавшихся сопротивляться избивали и выкидывали из окон прямо на мостовую. Кое-где даже занялись пожары. Казалось, что погром уже не остановить, но…

В дело неожиданно вступили переодетые в гражданское платье солдаты. Лишенные по приказу высокого начальства ножей и кинжалов и вооруженные вместо них палками, они решительно бросились в схватку. Конечно, большинство англичан были крупней и сильнее среднего египтянина, но последних оказалось гораздо больше. Не обладая, в отличие от островитян, особыми навыками кулачного боя, они тем не менее ловко орудовали врученными им дубинками.

То тут, то там, навалившись иной раз даже впятером на одного, они облепляли своих противников, как муравьи, затем связывали и, не забывая награждать по пути тумаками, тащили в полицию.

Пока остальные матросы громили ближайшие к порту лавки и кабаки, Сэнди Кейн и его приятели сумели пробраться в закрытый двор какого-то приличного дома. К счастью для женской части его обитателей, британцы не знали, как устроены дома мусульман, и сначала полезли на мужскую половину, где встретили отпор. Однако силы оказались слишком неравны и вскоре британцы одержали верх.

– Что за черт? – сплюнул сквозь выбитый в потасовке зуб Сэнди. – Где бабы?

– Проклятье, – пожал плечами Мак-Кинли. – Может, их и вовсе тут нет?

– Нет, я чую их запах! – заявил не желающий останавливаться на полпути Кейн. – Нужно лишь хорошенько поискать…

– Не нравится мне эта затея, – внезапно проявил не слишком свойственное ему здравомыслие Саттон. – Может вернемся на корабль!

– Заткни свою пасть, студент! – рявкнул на него Сэнди. – Лучше пойди к калитке и последи, чтобы нам никто не помешал.

Не решившись возразить способному на любую пакость кокни, Джеймс занял указанное ему место и, чтобы хоть немного успокоиться, закурил. Это и стало его ошибкой, ибо тлеющий в темноте огонек его сигары привлек внимание солдат. Подобравшись поближе, они вскоре убедились, что дом захвачен англичанами, а затем до их ушей донесся женский визг.

– Вот черт, – пробормотал обернувшийся на него Саттон. – Кейн все-таки нашел себе бабу! Надо будет потом…

В этот момент на голову замечтавшегося моряка обрушилась палка, и все вокруг погрузилось в темноту.

Покончив с часовым, гвардейцы, не раздумывая, бросились внутрь дома, но замешкались на ведущей наверх лестнице. Услышав топот их сапог, обладавший острым слухом и врожденной интуицией Сэнди тут же оторвался от своего дела и принялся застегивать штаны.

– Ты уже все? – осклабился Мак-Кинли.

– Сдается мне, и ты тоже, – буркнул в ответ Кейн и, видя недоумение товарища, пояснил, – кажется, у нас гости!

– Вот черт! – огорченно вздохнул шотландец, хватаясь за стоящую у стены лавку.

Это оказалось правильной стратегией. Как только идущие на помощь хозяевам солдаты ворвались в комнату, здоровый, как настоящий медведь, Мак-Кинли одним ударом своего оружия сбил добрую половину из них, заставив остальных отступить.

– Кажется, нам пора, – переглянувшись, решили они с Кейном, после чего ринулись наружу, прокладывая себе путь сквозь не ожидавших такого отпора египтян.

Остальные моряки последовали за своими товарищами, и вскоре они все снова оказались во дворе. Там было гораздо свободнее. Мигом добежав до ворот, они нашли лежащего на земле Саттона.

– Кажется, его убили, – хмуро заметил Сэнди.

– Ты тоже в крови, – пробурчал Конор.

– Это не моя, – осклабился кокни, отчего даже видавшего всякие виды шотландца пробрала дрожь.

– Что будем делать?

– Вот что, ребята, – принял решение Кейн. – Кажется, египтяне взялись за нас всерьез. Поэтому хватайте арабские тряпки и заматывайте свои лица. Попробуем пробиться к пристани, а там как бог даст.

– А ведь это все твоя затея! – сплюнул Мак-Кинли. – Клянусь святым Патриком, Сэнди, если мусульмане оставят нас сегодня в живых, я сам тебя убью!

– Договорились, здоровяк, – отозвался неоднократно слышавший такие угрозы Кейн, одновременно заматывая свое лицо куфией.

Придуманная хитроумным кокни уловка себя оправдала. Рыщущие в поисках инглизов арабы принимали их за своих, а потому небольшой группке матросов вскоре удалось вернуться в порт, где их едва не подняли на штыки охранявшие шлюпки морские пехотинцы.

– Полегче, черт вас возьми! – успел крикнуть в последний момент Сэнди, разматывая сослуживший ему службу арабский платок. – Мы такие же англичане, как и вы!

– Кейн? Мак-Кинли? – изумился узнавший их Лоури.

– Да, сэр, это мы! Вы представить себе не можете, как я рад вас видеть!

– Не могу сказать того же от созерцания твоей физиономии, но все же хорошо, что ты выбрался. Будет, кому драить палубу.

– Благослови вас Бог, сэр! – скроил постную рожу Кейн. – Но скажите, почему вы стоите здесь вместо того, чтобы прийти на помощь остальным?

– Потому что Черный принц пообещал нашему адмиралу, что если мы сделаем хоть один выстрел по Александрии, он нас тут же потопит.

– Вот проклятье!

– И снова согласен с тобой, Кейн. Однако я почему-то не вижу с вами Саттона?

– Ах да, вы же ничего не знаете. Представляете, эти мерзкие арабы его убили.

– Как это случилось?

– Даже не знаю, что вам сказать, сэр. Мы сидели в таверне, немножко выпивали, конечно, но в меру, вы же меня знаете. Как вдруг к нам ворвалась целая толпа арабов и принялась колотить нас своими палками. Бедняга Джеймс дрался как лев, но их оказалось слишком много… А ведь мы ничего им не сделали!

Всего за тот вечер было захвачено и отведено в тюрьму полсотни английских моряков. Несмотря на все предпринятые меры, троих британцев забили в свалке до смерти, но к счастью для Саттона его в списке погибших не оказалось. Спустя час он очнулся и был оттащен патрулем в участок, где его разбитую голову даже перевязали и дали воды, стребовав за это всю имеющуюся у бывшего студента наличность.

Скандал вышел просто эпический. Мировая пресса смаковала подробности. Мы не поленились задокументировать происходившее, сделав после бойни ряд фотографий арестованных матросов. Больше всего возмущались англичане тому, что их великий и непобедимый до недавних пор флот ничего не смог сделать с бунтом каких-то варваров-египтян. И всякий раз разговоры заканчивались одинаково.

«Этот клятый Черный принц! Эти клятые русские броненосцы!»

[1] Муссаид – адъютант (араб.)

[2] Нарбут Федор Федорович – герой Крымской и Кавказской войн, будущий контр-адмирал, служил на «Цесаревиче» в чине лейтенанта в 1858 по 1859 годы.

[3] Арабский аналог русской поговорки – «Твои бы слова, да Богу в уши»

Глава 22

Петербург встретил меня сухо. На сей раз не было ни манифестаций, ни восторженных толп, ни экзальтированных дам с букетами. Не было даже обычного в таких случаях почетного караула с оркестром от гвардейского флотского экипажа. Впрочем, тут я сам виноват, поскольку запретил сообщать о моем приезде телеграммой. Все дело было в том, что я несколько устал от всеобщего внимания и приключений. Хотелось тишины, спокойствия и… хоть немного времени на устройство личной жизни!

Мраморный дворец за время моего отсутствия почти не изменился. Почти – потому что слуги после кончины Александры Иосифовны и отъезда хозяина немного расслабились и… я впервые с момента появления увидел здесь пыль.

– Ваше императорское высочество? – изумленно посмотрел на меня старый камердинер. – А мы вас не ждали.

– Да уж вижу.

– Не угодно ли отобедать с дороги?

– Угодно! А еще мне угодно принять ванну и переодеться.

– Сию секунду будет устроено, – кивнул Кузьмич и отправился раздавать распоряжения.

Впрочем, во дворце уже и так царила суета, наведенная вернувшимися вместе со мной приближенными и охраной. Так что уже через час с небольшим мое пристанище перестало напоминать заброшенный музей, а его хозяин был чист, побрит и переодет во все свежее.

– Минутку внимания, господа, – обратился я к разделившим со мной трапезу офицерам. – Вояж наш благополучно окончен, с чем вас всех и поздравляю! Если кому-то требуется время для устройства личных дел, считайте, оно у вас появилось. Две недели отпуска всем желающим. Понимаю, что не так много, как хотелось бы, но… как говорится, с паршивой… то есть я хотел сказать, чем богаты!

Переждав смешки товарищей, я кивнул слуге, в руках которого тут же появился серебряный поднос со стопкой конвертов.

– Это тоже вам. Нечто вроде наградных за отличную службу. Я знаю, что так не принято, но прошу не отказываться.

– Такое впечатление, что ваше императорское высочество желает попрощаться? – настороженно посмотрел на меня адъютант.

– Черта с два, мон шер. Так просто вы все от меня не отделаетесь. Но все мы люди-человеки и нуждаемся в личном времени и пространстве, а также возможности все это организовать. Поэтому берите деньги и отправляйтесь по своим делам. Расплатитесь с долгами, если у кого есть, сделайте подарки близким, в конце концов, прокутите в обществе прекрасных женщин, почему бы и нет?

– А вы как же? – осторожно держа в мозолистых ладонях конверт из веленевой бумаги, спросил Воробьев.

– Я, дорогой мой, собираюсь заняться делами, в которых совершенно точно обойдусь без твоей помощи.

– Да я не об этом, – смутился прапорщик. – Просто как же без охраны…

– Не переживай, братец. Мы ведь теперь дома, так что ничего со мной не случится. Да и я тебя не навсегда отпускаю… или ты задумал в отставку подать?

– Никак нет!

– Ну и ладно. А теперь давайте выпьем за успех нашего, как оказалось, вовсе не безнадежного дела!

Дожидавшийся своего часа мундшенк подал охлажденного шампанского, которое мы все с удовольствием выпили. Ну, кроме может быть Воробьева, который будучи человеком простых нравов всем напиткам предпочитал полугар. [1]

Распрощавшись с товарищами, я хотел было уже отправиться дальше, как вдруг доложили, что в приемной меня ожидает министр просвещения Головнин.

– Здравствуй, Александр Васильевич, – радушно встретил я его, не без любопытства разглядывая его худощавую фигуру, затянутую в придворный полукафтан с лентой и звездой святого Станислава на груди. – Какими судьбами?

– Говоря по чести, Константин Николаевич, – случайно. Заезжал по одному делу в Адмиралтейство и узнал, что вы сделали нам всем сюрприз своим неожиданным появлением.

– Надеюсь, сюрприз не слишком неприятный?

– За всех говорить не буду, – дипломатично отозвался мой бывший секретарь, – но я очень рад вас видеть!

– Что нового в столице?

– Да, собственно, ничего. Большая часть общества все еще на дачах или курортах. Государь с двором в Царском селе.

– Погоди-ка, – насторожился я. – Это значит…

– Графиня Стенбок-Фермор с семьей в отъезде, – правильно понял так и не заданный вопрос Головнин. – В городе только мы, несчастные чиновники, вынужденные тянуть государеву лямку.

– Полно прибедняться, – засмеялся я, чтобы скрыть досаду. – Лямку он тянет… Геракл.

– На его подвиги моя незаметная работа, пожалуй, не тянет, – согласился мой бывший секретарь, – но…

– Но что-то героическое в ней есть?

– Точно так-с.

– А у тебя в министерстве как?

– Готовим новый Университетский устав.

– Хорошее дело! И как продвигается?

– Трудно-с. Студенты и наиболее прогрессивно мыслящие профессора желают большей независимости…

– И финансирования, – ухмыльнулся я.

– А как же иначе?

– Не обращай внимания, это я так, о своем. И до чего договорились?

– Да пока ни до чего. Барон Корф в одну сторону тянет, фон Брадке в другую, князь Щербатов с Кавелиным хотят вообще чего-то невероятного.

– А ты?

– Я со своей стороны полагаю, было бы правильным послать проект будущего устава ведущим европейским профессорам для ознакомления и, если таковая воспоследует, критики. Но для этого его сначала надобно утвердить, а тут…

– Понятно.

– Вы, впрочем, не извольте беспокоиться. С этим мы справимся…

– А насчет чего беспокоиться стоит? – правильно понял я его.

– Знаете, – помялся министр. – Это очень хорошо, что вы вернулись без лишнего шума.

– Объяснись.

– Как бы это помягче все выразить-то… Все дело в том, что ваши внешнеполитические успехи немного утомили высшее общество. Да-с. Многие опасаются, что ваша чрезмерная, по их словам, разумеется, активность может привести к новой большой войне, которая никому не нужна.

– А ты что думаешь?

– Я думаю, что нам нужно сосредоточиться на внутренних проблемах. То, что у Российского флота появилась стоянка на Сицилии, безусловно, хорошо. Но вот то, что вы оставили, хоть и на время, председательство в Крестьянском комитете, плохо-с! Консерваторы всячески затягивают обсуждения. Собственно говоря, с момента вашего отъезда так ни одного и не случилось. Все постоянно заняты, а государь… я опасаюсь, что он мог потерять интерес к реформе.

– Вот значит, как… Благодарю за откровенность.

Расставшись с Головниным, я отправился в Царское Село. Можно было, конечно, вызвать экипаж из дворцовой конюшни, но я предпочел нанять лихача. Не узнавший меня извозчик запросил всего два рубля и мигом доставил меня к вокзалу, успев к вечернему поезду.

– Добавить бы, ваше благородие? – больше по привычке попросил он, очевидно не ожидая особой щедрости от обычного офицера в скромном белом полотнянике без эполет с единственным орденом святого Георгия на груди.

– Бог подаст, – хмыкнул я, залезая в портмоне.

Увы, самыми малыми купюрами в моем кошельке оказались несколько 100 рублевых кредитных билетов образца 1843 года с личной подписью тогдашнего директора Халчиского. Кстати, никакого портрета Екатерины на них нет, очевидно, эта традиция появится позже. [2] К счастью, в маленьком отделении лежало несколько лобанчиков [3], которыми выплачивалось жалованье и неведомо как застрявший в отделении для мелочи платиновый трехрублевик. Вот им и расплатился.

– Держи, любезный.

– Благодарствую, ваше превосходительство! – обрадованно выкрикнул водитель кобылы и поспешил убраться, пока я не начал требовать сдачу.

Дальнейшее путешествие проходило без приключений. Вечерний поезд был практически пуст, и я неузнанным добрался до Царского села. Там еще один извозчик…

– Костя? – изумился брат, увидев меня мирно идущим по лужайке.

– Ваше императорское высочество⁈ – едва уронил челюсть исправляющий должность министра генерал-адъютант граф Баранов.

– Всем добрый вечер, – улыбнулся я в ответ.

– Но как ты здесь оказался?

– Пришел, – пожал я плечами и, видя, что недоумение Александра не проходит, добавил. – Сквозь столь небрежную охрану это нетрудно.

– Не думали же вы, что кто-нибудь из часовых осмелится задержать великого князя? – покраснел от злости генерал, приходившийся двоюродным братом прежнему министру.

– А следовало, если бы заметили…

– Полно вам, – поспешил вмешаться царь. – В правду сказать, после несчастья, случившегося с Адлербергом, порядка и впрямь стало меньше. Это я не в укор тебе говорю, Эдуард. Поскольку у тебя не было времени все хорошенько устроить.

– Недавние события в Неаполе показывают, что легкомысленное отношение к охране преступно!

– Да, мы слышали. Ты очень вовремя пришел на помощь молодому королю Франциску, – перевел разговор на другую тему Александр. – Кстати, как он тебе?

– На престоле сидеть годен, царствовать не способен! – хмыкнул я, припомнив фразу, приписываемую Драгомирову.

– И что же делать?

– Ну, если он согласится на давно назревшие и перезревшие реформы, власть, возможно, и удержит. Если нет… Кто ему доктор?

– Ты уверен, что сейчас подходящее время?

– Festina lente [4] – непонятно зачем блеснул латынью Баранов.

– Мы еще можем успеть, – проигнорировал я графа. – На счет Королевства обеих Сицилий не уверен. Впрочем, мне до него весьма мало дела.

– А что в Египте?

– Более или менее. Во всяком случае, возведение канала начнется в самом скором времени, а это главное.

– Ты ведь был рядом с Палестиной. Посетил святые места?

Вопрос оказался неожиданным. Прежний Константин был истово верующим человеком и ни за что не упустил возможности пройти по тем же камням, что и Спаситель, помолиться у его Гроба и совершить бдение в Гефсиманском саду. Я же несмотря на то, что оставшаяся от моего предшественника часть души всеми силами стремилась к этому, просто оказался не готов, внутренне. Может, когда-нибудь потом. А сейчас мне просто хотелось домой…

К счастью, в этот момент прибежали узнавшие о моем появлении дети и облепили меня со всех сторон.

– Папа, ты привез нам подарки? – требовательно поинтересовался Николка.

– Разумеется, – улыбнулся я, после чего повернулся к племянникам. – И вам тоже.

– Ура! А что там?

– Масса всего. Египетские статуэтки и папирусы, арабские кинжалы и сабли, несколько бочек хорошего вина для вашего папы, наилучшие восточные сладости с запасом, чтобы надолго хватило. А еще целый короб игрушек: от новейших механических из Европы до затейливых поделок азиатских мастеров. Правда, доставят все это еще не скоро. Железной дороги, к сожалению, пока еще нет.

– Можно было прислать их с оказией на Балтику, – благодушно усмехнулся император.

– Так мы и сделали, – тайком прошептал я ему. – Только тихо! Иначе эти разбойники разорвут меня на части.

– Дети, отпустите дядю Константина! – попытался придать строгое выражение своему лицу император, но не сумел никого испугать.

– Саша, у меня есть просьба, – попросил я, когда возня немного стихла. – Хотелось побыть хоть немного с детьми. Как думаешь, Мари не станет возражать, если я заберу их на пару дней в Стрельну?

– Полагаю, что нет. Если ты, конечно, не сорвешься вместе с ними в очередную авантюру.

– На этот счет можешь быть совершенно спокоен.

Константиновский дворец в Стрельне достался мне по наследству от моего дяди Константина Павловича, в честь которого, собственно говоря, и назван. Строить его начали еще во времена Петра Великого, продолжили при его дочери Елизавете, потом несколько раз перестраивали, но, поверьте, результат того стоил. Великолепные интерьеры, большой парк, близость моря с собственной пристанью, удобные подъездные пути, – вот далеко не полный перечень достоинств этой, если так можно выразиться, загородной великокняжеской дачи.

Изначально я думал приехать сюда только вместе со своими детьми, то есть с Николкой, Ольгой и Верочкой, но Мари категорически воспротивилась отъезду маленьких, по ее словам, девочек. Сложившейся ситуацией тут же воспользовались ее собственные сыновья Никса, Сашка и Вовка с Алексеем. Последний, если помните, был ровесником моего Николая. Августейший брат, очевидно утомленный их шалостями, не возражал, и императрице, скрепя сердце, пришлось согласиться.

Оказавшись наедине с целой оравой вырвавшихся из-под опеки воспитателей и гувернанток мальчишек, я неожиданно для самого себя вдруг превратился в такого же, как и они, пацана. Жарко пригревало августовское солнце, и мы сполна воспользовались не по-питерски жаркой погодой. Бегали всей гурьбой взапуски по берегу моря, купались, катались на лодке. Не ограничившись взятыми с собой закусками, жарили шашлыки, причем сучья для костра юные царевичи собирали в ближайшей роще сами, а потом пекли картошку в золе. Обжигаясь и дуя со смехом на опаленные пальцы, ели все это, а потом снова бросались в море.

Затем уже во дворце я с самым серьезным видом рассказывал им о своих морских приключениях и путешествиях, безбожно привирая при этом. Восхищенные мальчишки ахали, смеялись и просили еще, пока мы все, наконец, не утомились и не заснули. Цесаревич на стоящей в углу софе, Сашка на расстеленной на полу медвежьей шкуре, а малышню разнесли по кроватям неодобрительно зыркавшие на меня слуги.

Утро следующего дня оказалось по-настоящему добрым и солнечным. Бриз нес прохладу, а прекрасно выспавшиеся мальчишки жаждали новых приключений

– Дядя, ты обещал устроить нам рыбалку! – безапелляционно заявил Сашка, с аппетитом уминая огромный бутерброд с сыром и ветчиной, сделанный, как легко можно догадаться, по моему рецепту. Разрезанная пополам французская булка, которая, к слову, ни при каких обстоятельствах не должна хрустеть, внутри коей, опять же по моему выражению, «сиротские куски» всего, что нашлось на столе. В общем, гимн никому пока еще неизвестному холестерину.

– Для полноценной рыбалки нужно вставать пораньше, – усмехнулся я. – Это не говоря уж об удочках и прочих принадлежностях. Так что сегодня мы ограничимся конной прогулкой по окрестным местам, а вот завтра, если кое-кто не проспит, можно будет организовать и ловлю рыбы.

Для запланированного путешествия были запряжены три двуколки, одной из которых должен был править я, второй служивший смотрителем при дворце отставной штурман Михаил Пашинников, а третьей кто-то из служителей фамилии, которого к стыду своему я так и не запомнил. Мы уже собирались рассаживаться по экипажам, как вдруг…

– Кто это? – немного испуганно спросил обычно никого не боявшийся Николка.

Обернувшись, я увидел довольно колоритную группу крестьян. В длинных рубахах и портах из домотканого холста. Каких-то невообразимых поддевках и картузах. Последние они, впрочем, тут же сдернули с давно нечесаных голов и дружно поклонились.

– Прощение просим, ваше благородие, – заговорил один из них, выглядевший немного попригляднее остальных. В относительно новых лаптях и меньшим количеством заплат на армяке. – Здесь ли князь и царевич Константин проживает?

К своему стыду, должен признаться, что первая моя мысль была о револьвере, который я нарочно оставил дома, чтобы он, не дай Бог, не попал в руки кого-нибудь из моих подопечных. Но приглядевшись внимательнее, я сразу же понял, что несмотря на свой не слишком презентабельный вид пришедшие совершенно неопасны.

– Шли бы вы отсюда, убогие! – гаркнул Пашинников, хватаясь за хлыст. – Нынче не подаем, чай не праздник…

– Молчать! – коротко приказал я, после чего вышел вперед.

– А вы, добрые люди, вообще кто?

– Ходоки мы, ваше благородие. Заступничества ищем от лиходейства.

– Если у вас прошение, так подайте его по всей форме! – снова выкрикнул управляющий, но, наткнувшись на мой строгий взгляд, сконфуженно замолчал.

Ходоки. Практически забытое в будущем слово, которым назывались столкнувшиеся с несправедливостью люди, решившие поведать о ней высокому начальству и в чаянии добиться заступничества. Они часто встречались при царях, генсеках, но совершенно исчезли во времена демократии. Возможно, жалобы переместились в интернет, а быть может, люди просто перестали верить в справедливость.

При других обстоятельствах я, возможно, поступил бы, как предлагал Пашинников, то есть велел им подать прошение установленным порядком и даже пообещал лично проследить за разбирательством, но сейчас рядом со мной стояли юные великие князья, по крайней мере одному из которых суждено было стать царем.

– И что у вас приключилось?

– Мочи терпеть нет, барин! – загудели приободрившиеся моим заступничеством мужики. Совсем злодеи откупщики распоясались. Никому житья от них нет, проклятых…

– Что-то я не пойму, о чем вы?

– Да понять-то, Константин Николаевич, немудрено, – неожиданно подал голос помалкивавший до сих пор слуга с третьей двуколки. – Откупщики и впрямь всякую совесть потеряли. Силком народ спаивают!

– В горло что ли заливают? – разозлился я. – Не хотят пить, так пусть не пьют…

– Эх, барин! – с надрывом выкрикнул высокий и худой мужик с пронзительным взглядом из-под кустистых бровей. – Не пить-то можно, вот только платить за нее проклятущую все одно надоть!

– Как это?

– А вот так! Запродал нас помещик со всеми потрохами откупщикам. Царевы чиновники так недоимки не спрашивают, как это крапивное семя…

– А когда мы всем миром, – оттирая в сторону высокого мужика, продолжил его благообразный товарищ, – в церкви присягнули, что к хлебному вину не прикоснемся, пригрозил войска вызвать, потому как мы, де, бунтовщики!

– Что за бред, – помотал я головой, но вдруг картинка в моей голове сложилась. Вспомнились личные встречи с рабочими на железных дорогах и слухи о злоупотреблениях откупщиков. Газетные статьи, живописавшие об антиалкогольном движении в русской глубинке, в содержание которых я обычно не вникал.

– Получается, – вдруг спросил вышедший к нам цесаревич, – вы не желаете пить, а вас за это…

– Гляди, барчук! – выпалил высокий и, развернувшись, задрал на себе рубаху, обнажив при этом покрытую зажившими уже, но от этого не менее страшными шрамами. – Таперича веришь⁈

– Но как это возможно? – отшатнулся непривычный к таким зрелищам Николай.

– Боюсь, в нашем отечестве и не такое возможно, – глухо отозвался я. После чего повернулся к управляющему.

– Пашинников!

– Да, ваше императорское высочество!

– Распорядись отправить людей на кухню и накормить. Затем лично выслушаешь каждого и на основании их слов составишь прошение. На гербовой бумаге, все как положено. Я лично прослежу и завизирую. Слышишь?

– Так точно!

– Погоди-ка? – неверяще посмотрел на меня высокий ходок. – Это ты что ль князь Константин?

– Не похоже, – прогудели остальные мужики, по всей видимости, судившие о моей внешности по лубкам, на которых я со зверским оскалом под густыми бакенбардами рублю саблей горящие вражеские корабли!

Но затем, видя подобострастное отношение слуг, переменили свое мнение и дружно бухнулись на колени. Но я к тому времени уже увел детей прочь.

– Дядя, – немного позже спросил меня цесаревич, недаром слывший самым умным из детей моего брата. – Эти люди и есть наш народ?

– Да. Не весь, конечно, но да. Они ужасающе бедны, темны и голодны. Но благодаря их труду и построены все наши великолепные дворцы и величественные храмы. Именно они сеют хлеб, который мы едим, строят дома, служат в армии. Не забывай об этом, пожалуйста, когда станешь… и вы все тоже не забывайте!

– Но разве хорошо, что они пришли сюда и испортили нам отдых? – воскликнул внимательно прислушивающийся к моим словам Вовка.

– Как ни странно, да. Потому что они еще верят нам и надеются на справедливость. Но как только перестанут…

[1] Полугар – сорт водки или как тогда говорили «хлебного вина» крепостью порядка 38°. Название происходит от способа проверки. При отжиге проба должна была выгорать не менее чем наполовину.

[2] Портреты глав государств появятся на кредитных билетах образца 1866. Дмитрий Донской на 5 рублевой. Михаил Федорович Романов на десятке. Алексей Михайлович на 25 рублевой. Петр I на 50 и Екатерина II на сотенной.

[3] Лобанчик – простонародное название Наполеондора – золотой французской монеты в 20 франков, а также нелегально чеканившегося на наших монетных дворах голландского дуката. Примерно соответствовал русскому золотому империалу, то есть 10 рублям.