Текст книги "Искатель, 2000 №2"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Анатолий Ковалев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

– «Почти»! Хорошенькое дело! Кто он? A-а, этот недоносок ди-джей! Он и Танюхе мозги парит!

– Мы, кажется, приехали сюда, чтобы поговорить о ней, о твоей дочери.

– Мы разве не поговорили?

– Дело в том, что ты сильно заблуждаешься в характере наших с ней отношений. Ты сказал, будь ей старшей сестрой. Но это уже невозможно. Вот уже неделю я выполняю совершенно другие функции. Я скажу сейчас такое, что вызовет у тебя смех или страх, но я обязана это сделать. Тем более после того, что произошло между нами несколько минут назад. – Аида волновалась, и ее волнение передалось банкиру.

– Ты можешь не так длинно? – попросил он.

– Хорошо. В последние дни я твоей дочери заменила мать.

– Ты это серьезно? – усмехнулся Патрикеев.

– Ты знаешь, какая она эмоциональная, я бы даже сказала, истеричная. Это от недостатка материнской ласки. Ну вот, я ненароком взяла на себя эти функции, вожусь с ней, как с ребенком, укладываю спать, рассказываю на ночь сказку.

– Безумие, – прошептал он. – Полное безумие. Теперь понятно, почему она так к тебе привязалась. Девятнадцатилетняя мать шестнадцатилетней девицы! В это нельзя поверить!

Девушка дала ему как следует переварить полученную информацию, а потом сказала:

– Татьяна мне тоже небезразлична, иначе бы я на это не решилась. – И совсем добила следующей фразой: – Делай выводы, Петр Евгеньевич…

В тот день, после бурного свидания с Патрикеевым, она, как показалось Родиону, явилась под градусом. Глаза возбужденно горели, за километр угадывался учащенный пульс.

– Мне нужна твоя помочь, психиатр! – бросила Аида с порога.

– Что с тобой?

– Не со мной. С одним очень хорошим человеком.

– Так приведи его ко мне!

– Он боится врачей. И вообще всего боится. У него фобия, выражаясь научно. Но особенно его пугают светящиеся в темноте глаза.

– Симптомы?

– Замирает сердце. Он начинает задыхаться. Выступает холодный пот. Боль в кишечнике. Вероятно, даже понос.

– Так-так-так, – заинтересовался Родион.

– Может такое случиться от простой страшилки, услышанной в детстве?

– Ни в коем случае. У твоего знакомого невроз, – сделал заключение врач. – Вполне излечимый. Надо провести с ним несколько сеансов психоанализа. Правда, попутно может раскрыться еще кое-что.

– Что именно?

– Ну, мало ли… Например, кастрационный комплекс или эдипов. Невроз не возникает на пустом месте.

– Ты можешь мне объяснить, откуда взялись эти светящиеся глаза? – настаивала сестра.

– Аидка, ты требуешь невозможного! Не показывая мне пациента, хочешь знать историю его болезни.

– Ну, а если немного пофантазировать?

– Это наука, сестричка! – возмутился Родион. – При чем здесь мои фантазии?

Аида надулась и уставилась в потолок. Брат испытал при этом неловкость и раскаяние одновременно. Он почесал свою рыжую бороденку и примиренческим тоном сказал:

– Если этот твой знакомый из богатеньких, я мог бы неплохо заработать.

– Родя, мне нужно знать только одно, откуда взялись светящиеся глаза?

Он тяжело вздохнул, как бы говоря: «Ничего с тобой не поделаешь!», и начал:

– Теоретически мы знаем, что любой невроз закладывается в далеком детстве. Что-то вроде мины замедленного действия. Чаще всего «взрыв» происходит после пережитого стресса. Например, смерть отца.

– А смерть жены?

– Конечно, в том-то и загвоздка, что каждый случай уникален и требует индивидуального подхода. Но есть кое-что общее. Это сексуальная природа происхождения невроза. Сознание младенца травмирует подслушанный или подсмотренный половой акт родителей. Это первый шаг на пути к неврозу. Это начало страха. Большую роль играют взаимоотношения родителей, и вообще треугольник: отец – мать – ребенок. Все очень сложно, Аида. Здесь такие клубки, иногда врачу не хватает нескольких лет, чтобы их размотать. Главное, дойти до начала начал, заставить пациента вспомнить «самое страшное» и объяснить ему причину его страха. Что касается случая с твоим знакомым, могу предположить самое простое. Половой акт родителей и кошка. У кого еще светятся в темноте глаза?

Аида задумалась, зажав пальцами виски.

– Сначала я тоже решила, что это кошка, – произнесла она так, будто разговаривала сама с собой. – Но он боится именно красных глаз.

– Сиамская кошка, – усмехнулся Родион, констатируя очевидное.

– А были тогда в России сиамские кошки?

– В массовом порядке их стали завозить в семидесятые годы. Когда родился твой знакомый?

– В сорок втором.

– Тогда вряд ли. Хотя в мемуарах Мариенгофа…

– Давай не будем сегодня о литературе, – не дала ему договорить сестра. – Ответь мне, может человек умереть от страха?

– Сколько угодно, но невроз – это не смертельно.

– А если невротик недавно перенес инфаркт?

Ее азарт несколько обескуражил Родиона. Он пожал плечами.

– Я – не кардиолог. Но сильный испуг может привести к разрыву сердца и без инфаркта. Вспомни хотя бы ту милую собачку у сэра Конан-Дойля.

– Милый мой Родька, ты становишься книгоголиком! – с нежностью потрепала она его за волосы.

– Когда-то ты была такой же, – с грустью заметил он.

– Ладно, ставь чайник! – приказала сестра. – Я купила обалденные пироженки!..

Семейная сцена разыгралась на следующий день за завтраком.

Аида проснулась от крика и плача Марины. Она сразу догадалась, в чем дело. «Дохлая треска» обнаружила на спине любовника царапины сомнительного происхождения и впала в истерику.

Девушка быстро оделась и поторопилась вниз. В дверях столовой она столкнулась с Хуан Жэнем, перепуганным насмерть. Бедный китаец, плохо понимавший по-русски, решил, что наложница господина Патрикеева дошла до ручки из-за его стряпни.

Аида улыбнулась ему, подмигнула и шепотом сказала по-китайски:

– Это все из-за меня.

Она вошла в столовую, сильно затянув пояс на халате, подчеркивая тем самым тонкую талию и свою решительность. Голубые глаза излучали свет. Верхняя губа едва заметно подергивалась.

Она вошла и увидела совершенно подавленного Петра Евгеньевича и причитающую над ним Марину, словно Ярославну на стене Путивля.

Она вошла на самой высокой ноте, на которую только была способна Марина, на фразе: «Эта соплячка погубит тебя!»

– Это кто здесь соплячка? – произнесла она таким тоном, что Марина даже присела, а Патрикеев, обернувшись к Аиде, застыл в изумлении.

– Эта девка уже качает права! – придя в себя, воскликнула Марина. – Уму непостижимо, до чего ты их распустил!

Вдруг из-за спины Аиды вынырнула Татьяна и заявила:

– Это наш дом! И мы тут что хотим, то и делаем! А ваше место в стойле!

– Помолчи! – прикрикнул на дочь банкир. – Кто тебя сюда звал? Иди в свою комнату!

– И эта пусть тоже убирается! – осмелев, завопила кроткая любовница.

– Если Петр Евгеньевич не решается, я скажу сама, – холодным тоном произнесла Аида, и это подействовало на присутствующих, они замерли в ожидании чего-то ужасного. – Петр Евгеньевич вчера сделал мне предложение, и я на правах невесты требую, чтобы вы, Марина, покинули этот дом.

Гробовую тишину взорвал Танюхин крик:

– Ура! Папочка, ты – гений! – Она бросилась целовать отца.

– Петя, это правда? – не верила своим глазам и ушам Марина.

Он только кивнул вместо ответа и попытался избавиться от дочери.

– Иди к себе!

– Сейчас ни за что не уйду! – заупрямилась Танюха.

– И куда же я теперь? – обреченно опустила руки бывшая любовница. – К родителям?

– Почему бы нет? – снова влезла Татьяна. – Я ведь живу с моим папочкой!

– Что ты понимаешь в жизни!..

– У меня есть квартира на ВИЗ-бульваре, – вспомнил Патрикеев. – Поживи пока там. Две приличные комнаты…

– С удобствами во дворе! – хихикнула дочка.

– Дом старый – это точно, – вздохнул Петр Евгеньевич, – но мы как-то жили там и жили неплохо.

– Очень даже весело жили! – подтвердила Татьяна. – Так что укладывайте вещички и мотайте на ВИЗ-бульвар!

– Таня! – приструнил ее отец.

– Чему ты радуешься, дуреха! – бросила ей на прощание Марина. – Эта сестра исполосовала всю спину твоему папочке!

Татьяна с жалостью посмотрела на отца, потом с интересом на Аиду и сделала свое заключение:

– Кле-ово!..

Ужин впервые был втроем. Хуан Жэнь на радостях украсил столовую бумажными фонариками и сделал парочку новых блюд.

Говорили о предстоящей свадьбе.

– Имейте в виду, Аида, инициатива исходила от вас! – При дочери он стеснялся ее называть на «ты». – Не пожалейте потом.

– Ты не пожалеешь, – заверила ее Татьяна. – Папка у меня что надо!

– Я хотела бы свадьбу поскромней, без помпы, без оркестра, без фальшивых улыбок и неискренних пожеланий. – Аида произнесла это, уткнувшись в тарелку, вяло перебирая вилкой и ножом.

– А я люблю гостей! – возразила Танюха. – Ну и что, что фальшиво, зато весело!

– Аида права. Зачем начинать супружескую жизнь с каких-то неприятных моментов. – Петр Евгеньевич совсем перестал есть, на его крупной лысине выступил пот, глаза потухли, и говорил он с трудом.

– Что с тобой? – испугалась Татьяна.

– Душно. – Он хотел расстегнуть ворот рубашки, но рука безжизненно повисла.

Эксперимент удался. За окнами совсем стемнело, а свет никто не включил. Ведь так уютно горят китайские фонари!

– Это сердце! Надо вызвать «скорую»! – заволновалась дочь.

– Погоди-ка! – остановила ее невеста банкира. – Лучше открой окно, а я зажгу люстру…

Когда Патрикеев пришел в себя, он никак не мог понять, что с ним произошло. Хуан Жэнь опасался, что сочетание некоторых продуктов в новых блюдах не понравилось желудку господина, но объяснить это по-русски у него не получилось, и он уже недвусмысленно поглядывал на Аиду, но та не собиралась приходить китайцу на помощь.

– Успокойся, Хуан Жэнь. Все нормально. – похлопал он повара по плечу. – И вы, девочки, не расстраивайтесь. С каждым случается. Наверно, старым становлюсь. А вот задумал жениться. Аида, имейте это в виду.

– Ты настоящий мужчина, Петр Евгеньевич, – подбодрила его девушка. – Твой папка – Геркулес, – поведала она Татьяне. – Только прикидывается больным и немощным. Набивает себе цену!

– На чем мы остановились? – ушел от неприятной темы банкир и с неподдельным аппетитом принялся за еду.

– На скромности, – зевнула Татьяна.

– Я бы позвала только родственников, – предложила невеста.

– У нас их немного. Отчего же не позвать? Правда, здесь никого нет. Разбежался народ по городам и весям. Я ведь тоже не местный.

– Правда? – удивилась Аида.

– Сысертские мы! Вон как! Мама у меня до сих пор там живет, и сюда ее ничем не заманишь. В этом доме ни разу не была.

– Просто бабушка старенькая, – оправдывалась внучка. – И мы к ней не часто ездим. На дни рождения только. Вот она и обижается.

– А далеко это? – поинтересовалась Аида.

– Сысерть-то? Полтора часа на машине.

– Бабушка живет в такой экзотической хибаре! Тебе понравится.

– Что это за «хибара», Танька? – возмутился Петр Евгеньевич. – Выбирай слова. Дому почти сто лет. Там отец мой родился и я. Знаешь, Аида, мои предки были золотопромышленниками. Эх, славное уральское купечество! Но уже дед мой обнищал, сначала прогорел с векселями, потом проигрался в карты. Пришлось продать каменный дом и построить деревянный. А я вот некоторым образом продолжаю дело предков. Такие хоромы не снились моему деду. Он вообще от обиды в революцию ушел, маевки, листовки и прочая дребедень! Дурак! Сам не умеешь созидать, так и на чужое не зарься! Наломали дров наши дедушки!

Аида внимательно слушала, подперев подбородок рукой. Глаза слипались. Этот день всем им дался нелегко. А потом вдруг сказала:

– Я хочу познакомиться с твоей мамой. Это надо сделать еще до свадьбы.

– Не знал, что ты придерживаешься таких старомодных взглядов. – Не понятно было, обрадовался он ее словам или нет. – Что ж, заодно покажу дом предков.

В Сысерть они поехали в субботу. Наталья Капитоновна была заранее извещена об их приезде и подготовилась, как могла. Встретила молодых пельменями да блинами. Поражена была возрастом будущей снохи.

– Ой, какая молоденькая! – качала головой. – А с Танюхой-то вы ладите?

– Души друг в дружке не чают, ма, – радостно сообщил сынок. – Вот как на свете бывает!

– А че не привезли Танюху-то? – всплеснула руками Наталья Капитоновна.

– Некогда ей, в институт готовится.

– А вы не учитесь? – поинтересовалась старушка.

– Она, ма, уже ученая! – Видно было, как Петра Евгеньевича раздражает мать. Может, он стеснялся ее говора?

Аида впервые попала в такой дом, бревенчатый, одноэтажный, с русской печью, с просторным чердаком, почерневший от старости, с покосившейся крышей. Она внимательным взглядом ощупывала каждый предмет, не оставляла без внимания любой закуток. Особенно ее привлекла спальня хозяйки, и чтобы не показаться странной, она заинтересовалась портретами родственников, занимавшими целую стену. Патрикеев не без удовольствия знакомил ее с предками, вдавался в длинные рассуждения о былых временах и теперешних, отдавая явное предпочтение последним. Видно, не сладко ему жилось в этом доме. Казалось, что за сто лет в спальне ничего не изменилось. Допотопная мебель, часы с боем, статуэтка революционного солдата на платяном шкафу, ночник в виде серпа и молота, радиотарелка и прочая рухлядь, но никакого даже маленького намека на светящиеся глаза.

Под пельмени Наталья Капитоновна выудила из специального тайника початую бутылку рябиновой настойки.

– Мужиков в доме нет, а тайничок имеется, – подкалывал сынок.

– А если вор заберется? Счас столько их шастает, оборванцев всяких. Прям, как в гражданскую!

– Лучше б ты, ма, кедровочки нам поставила.

– Будет и кедровочка. А эту кто допьет?

Как только сели за стол, проснулся кот, до этого спавший на печи. Обыкновенный, полосатый, он тут же принялся попрошайничать, и сердобольная хозяйка расщедрилась на парочку пельменей, которые, впрочем, остались нетронутыми.

– У, дармоед! – рассердилась Наталья Капитоновна. – Зажрался окончательно! Клянчит, клянчит, а чего клянчит?

– Мы тоже заведем кошку. – Аида следила за реакцией Патрикеева.

– Без кошки пусто в доме, – поддержала Наталья Капитоновна. – Опять же от ревматизма первое лекарство.

– Только мы заведем сиамскую.

– Я про такую и не слыхивала!

Петр Евгеньевич никак не реагировал на ее слова, не находя в них ничего удивительного. Ведь Аида наполовин-ку сиамка. Правда, от матери он это утаил. Может не понять. Ей-то, простой русской женщине, на хрена вся эта экзотика? Да еще узнает, что невестка не православная, того и гляди проклянет. Зачем осложнять? Он Аиду еще в машине предупредил, чтобы про Будду не заикалась, и про Танюхины увлечения буддизмом – ни гу-гу. А лучше всего не ломаться, войти в дом да перед Николаем Угодником перекреститься. Кому от этого хуже станет? И мать ничего не заподозрит. Так и сделали.

– Вы уж не обессудьте, мои дорогие, но на свадьбу я к вам не приеду. Тяжело мне, старухе. Я теперь до самой смерти отсюда не выберусь. Она уж не за горами, самозванка эдакая!

– Ладно, ма, брось заупокойную! Имейте в виду, Аида, моя мама – ужасная пессимистка. Сколько ее помню, все любит о смерти порассуждать. То она ей в окно стучит, то в дверь ломится. А сама уже скоро девятый десяток разменяет.

– Че болтаешь-то! – обиделась Наталья Капитоновна. – Мне в этом году только семьдесят восемь исполнится!

– Вот-вот, рано еще думать о смерти! Молодая совсем!

– Я к чему вела-то, – воспрянула вдруг старушка. – Раз на свадьбу вашу не выберусь, так хоть сейчас выпью за ваше семейное счастье!

– Такой тост надо с кедровочкой, – не унимался Петр Евгеньевич, и старушка сдалась, выудила из тайничка непочатую бутылку с темно-коричневой жидкостью.

– Вот она, родная! – радовался Патрикеев, разливая в рюмки. – На кедровых орешках настоянная, такую еще мой прапрадед пивал! Ма, а грибы в этом году есть?

– Вчера только бычков да обабков цельную корзину набрала.

– Бычки – это валуи, а обабки – подберезовики, – разъяснил он Аиде. – Эх, давно я грибов не собирал!

– Так чего же? Заночуйте, а наутро – в лес, – предложила Наталья Капитоновна.

– Вообще-то мы Танюхе обещали вечером вернуться.

– А правда, давай останемся! – ухватилась за счастливую случайность Аида. – Я никогда в жизни грибов не собирала.

– Да ну?

– Где мне их собирать? Я жила на юге, в степи.

Старушка была ей благодарна за такой поворот событий, видно, сильно скучала в своей избушке, хотя какие-то родственники жили рядом, в Сысерти и Арамиле. А вот младший сын, брат Петра, Макар, совсем далече подался, аж в Санкт-Петербург. Правда, он там большой человек, бизнесмен, депутат городской Думы. Повезло ей с сыновьями, всем обеспечены, и ее, старуху, не забывают. На пенсию-то нынче не проживешь. Она бы переехала к Петру, он не раз звал, да жалко дом бросать. Столько с ним связано, считай, вся жизнь прошла в этом доме.

Наталья Капитоновна мыла в тазу посуду, а будущая сноха, перекинув через плечо полотенце, насухо вытирала.

– А муж ваш воевал? – Аида осторожно, но уверенно подбиралась к намеченной цели.

– У него бронь была. На военном заводе работал. Петеньку мы во время войны и сотворили. Да куда ему воевать! Слаб здоровьем. был. От сердца и скончался, сердечный, в шестьдесят восьмом году. Уже тридцать лет минуло, а я всю живу! Когда Женечка умер, удавиться хотела. Макар в это время во флоте служил, а Петя в Свердловске учился. У него как раз – сессия, лишь на похороны и отпустили. Пришлось мне свою боль в одиночестве превозмогать. – Старушка обронила слезу.

– Ма, а березовых поленьев у тебя совсем не осталось? – вошел на кухню Петр Евгеньевич. – Ну, вот! Опять ударилась в воспоминания? Так, утираем сопли и идем париться! Банька готова!

А после бани дошла очередь до толстых, пыльных фотоальбомов. Аида интересовалась каждой мелочью, к радости Наталья Капитоновны. А вот Петр Евгеньевич почему-то стеснялся своих детских снимков, но его в конце концов выставили за дверь. Несмотря на сороковые, военные, снимков с маленьким Петей оказалось очень много.

– Это сосед наш делал, – объяснила старушка. – Он в сорок четвертом без ноги вернулся, зато с трофейным фотоаппаратом. Увлекся этим делом не на шутку, потом первым человеком был на свадьбах да на похоронах.

– На похоронах? – удивилась Аида.

– Почему-то после войны очень любили похороны снимать. Может, оттого, что столько безымянных могил?

Особенно девушку интересовали снимки, сделанные в спальне. Они еще раз подтверждали, что за прошедшие годы в этой комнате мало что изменилось. И вдруг она наткнулась на крохотную деталь, которую человек не заинтересованный никогда бы не заметил. На снимке сорок четвертого года Петенька сидит на коленях у отца на той самой кровати, что она сегодня видела. И так же заправлена, и так же по-деревенски сложены подушки. А рядом с кроватью стоит тумбочка (она и сейчас там). А вот на тумбочке… В кадр попало только крыло.

«Что еще за птичка?» – Аида еле удержалась, чтобы не произнести это вслух.

На снимке сорок пятого года Петя стоит возле той самой тумбочки, и никакой птицы в помине нет! В висках застучало. Интуиция подсказывала, что до разгадки всего один шаг.

«Но не могу же я ее напрямую спросить, куда делась птичка?»

– Наталья Капитоновна, а сохранились какие-нибудь ненужные вещи военной поры?

– Да сколько угодно, милая! Я ведь ничего не выбрасываю! На чердаке цельных два сундука набиты барахлом! Вот помру, дети, внуки соберутся здесь и, может, на память обо мне что-нибудь да и возьмут. А сейчас их старые вещи не интересуют, им все новехонькое подавай!

– А я, наоборот, люблю старые вещи. Мне у вас даже больше нравится, чем в современном доме Петра.

– Ну, скажешь тоже! Здесь никаких удобств…

– А можно покопаться на чердаке? Обожаю копаться в старых вещах!

– Еще как можно! – обрадовалась Наталья Капитоновна. – Если только крыс не боишься. Я и сама с детства любила чердаки и старые вещи, но теперь тяжело карабкаться по лестнице. А я вот дам тебе фонарик! Как залезешь – слева будет выключатель. Может, Петю подождешь (что-то он долго парится!), а то страшно одной?

– Ничего, я смелая! А Петя пусть отдыхает. После бани нужно отдыхать.

Насчет крыс Наталья Капитоновна не обманула. Весь чердак был усыпан крысиным пометом, а сами чертовки не удосужились поприветствовать гостью, хотя Аида постоянно чувствовала их присутствие. В первом, ближнем, сундуке вещи оказались не слишком старые. На самом дне лежали подшивки журналов «Огонек» за 1962 и 63-й годы. Для себя она отобрала курительную трубку, с искусно вырезанной русалкой и тельняшку, скорее всего принадлежавшую Макару. Аида никогда не видела моря, и все связанное с ним для нее было окутано тайной и романтикой.

Во втором сундуке она сразу наткнулась на веер из сандалового дерева, с аистами и пионами, вышитыми на светло-зеленом шелке. Она подумала, что с таким безупречным вкусом веера делали в докоммунистическом Китае, и еще, что этот веер наверняка трофейный, а значит, она близка к цели. А еще через минуту из сундука был извлечен диковинный зверь, с отбитым крылом. Мифологический грифон был сделан из мыльного камня, как любили в начале века. Это его крыло торчало на том снимке сорок четвертого года. Но статуэтка сломалась, и ее на долгие годы заперли в сундуке. Возможно, Петр Евгеньевич и не подозревает о ее существовании. А в том, что это и есть разгадка его невроза, теперь не было никаких сомнений. Глаза грифона горели красным фосфором.

Не боясь быть атакованной крысами, Аида погасила свет.

В полной темноте, в противной возне грызунов, она долго не могла оторваться от этих красных, пугающих глаз…

Черная шляпка с черной вуалью ей шла не меньше, чем белоснежная фата. И то и другое Аида купила заранее. Теперь, стоя над гробом во всем черном, она была хороша необыкновенно. Немногочисленные родственники, съехавшиеся на свадьбу, а подоспевшие к похоронам, поражались красоте невесты и по достоинству могли оценить вкус усопшего.

Татьяна, глядя на Аиду, тоже держалась с достоинством, не проронив ни слезинки. Зато Наталья Капитоновна всю дорогу плакала и причитала. И еще Марина исходила рыданьями. Скупую слезу смахнул тыльной стороной ладони брат Макар. Совсем не таким представляла его Аида. Бравый морячок, смотревший на нее со старых семейных фотографий, куда-то исчез. Вместо него был солидный грузный господин с багровым лицом и тяжелыми надбровьями, переходящими в лысину. Удивительно, такие разные в молодости, братья с возрастом становились похожи. Вот только озорных огоньков в глазах Макара она не заметила. Впрочем, огоньки были бы не к месту.

Речь Сперанского изобиловала метафоричностью, аллегоричностью и совсем была лишена человеческого тепла.

Денис держался обособленно. Она ловила на себе его изучающий взгляд. Он хотел разобраться в том, что произошло. Уж слишком все вышло гладко, и все они – чистенькие. На убийство не похоже. Тем более на заказное убийство. Может, случайность? Оказывается, у Патрикеева был недавно инфаркт. И это держалось в тайне. Вскрытие показало: разрыв сердца. Предполагают, что чего-то испугался. Может, кто-то напугал, а может, приснился кошмарный сон? Да, сон. На реальность это не похоже. Но в отличие от других, Денис знал точную дату смерти банкира, а ведь он не Господь Бог, а всего-навсего владелец дискотеки и ночного бара.

Поминки устроили в ресторане. По своей пышности и многочисленности они превосходили юбилей Петра Евгеньевича. Всем распоряжался Семен Ильич. Оставалось только поражаться расторопности вездесущего старичка.

За столом Аида подслушала разговор двух почтенных господ, видимо целиком и полностью доверявших друг другу.

– Да, Семе здорово подфартило. Эта смерть как нельзя кстати. Теперь он сожрет патрикеевский банк со всеми потрохами, то бишь дочерними банками, – говорил один из них.

– Как он только не подъезжал к Пете, – подтверждал другой. – Но Петруха тот еще был хитрец. Якшался, лобзался, напивался, но до дел своих не допускал…

Эти речи ее не смутили. Она давно поняла, кто заказывает музыку, и всячески избегала встреч со Сперанским, особенно боялась оставаться с ним наедине. Семен Ильич пытался блеснуть перед ней своим могуществом и неуязвимостью, давал понять, что и она – всего лишь маленький винтик в его махине. Она же всем своим видом показывала, что знает не больше, чем ей положено знать.

Особенно ее раздражало присутствие Марины, скорбящей и злорадствующей. Ведь соперница, эта шустрая соплячка, так и не стала женой банкира, и прожила-то в доме месяц с хвостиком, тогда как она, подлинная любовь банкира, его лебединая песня, почти год! На что рассчитывает «Дохлая треска»? Эта мысль не давала покоя Аиде. Ведь единственной наследницей являлась Татьяна. Невеста не в счет, невеста не получает ни копейки. Все рассчитано верно. Кто бросит в нее камень? Так зачем же здесь Марина? Хочет разжалобить Сперанского или зацепить нового «старичка»?

– Разрешите присоседиться?

Высокий, угловатый парень с резкими чертами лица, светлоглазый и бледногубый. Она знала, что это сын Макара Евгеньевича, Сережа, но со дня их приезда не обмолвилась с ним ни единым словом.

– Садись, – безразличным тоном разрешила она.

– А вы могли быть моей тетей. Не смешно? – Он явно выпил и собирался за ней поухаживать.

– Не смешно.

– Любовь, да? Типа, крайняя нужда заставила полюбить?

– Я ни в чем не нуждалась и не нуждаюсь.

– Кто вам поверит? У моего папаши тоже, типа, была одна. Он даже с матерью собирался разводиться. Той сучке нужны были папины деньги и его положение в обществе. Так что не надо ля-ля… – Он хотел еще что-то рассказать из личного опыта, но выплеснутый ему в лицо стакан виски помешал это сделать.

– Пойди-ка умойся! – процедила она сквозь зубы.

– Ты что, напился? – мощные руки бывшего моряка подняли парня за шиворот и вынесли из-за стола.

– Батя, она обломилась! – орал Сергей, когда его волокли в сортир. – Эта сука обломилась!

Тут же, как из-под земли возник Сперанский. Он сморщил свой крючковатый нос, что означало сострадание к ближнему. И водянистые глазки наполнились влагой, какой-то болотной жижей.

– Аидочка, не волнуйтесь! Хулигана увезут домой, а завтра первым же рейсом в Санкт-Петербург. Вы его больше не увидите.

– Так ему и надо, паршивцу! – неожиданно заявила Наталья Капитоновна. – Вырастили алкоголика! Сережа – это кара божья!

Ночевать она на Волгоградской не осталась, как ни умоляла ее Татьяна. «У тебя полон дом, а мне необходимо побыть одной».

Она не кривила душой. К Родиону тоже ночевать не пошла. Разве он даст выспаться? У него теперь на очереди Метерлинк. Разговоров на всю ночь, с цитированием монологов из пьес. Нет, сегодня она этого не выдержит. Брат понятия не имеет, что она жила в преддверии свадьбы и что только что похоронила жениха.

Аида взяла такси и поехала на Гурзуфскую. Конспиративную квартиру на днях отнимут. Надо попрощаться.

Первым делом она позвонила Дену.

– Чтобы завтра в четыре, как штык, был у меня, на Гурзуфской!

– Неужели удалось?

– Ты что, совсем одичал? Газет не читаешь?

– А что там пишут в твоих газетах? Инфаркт, разрыв сердца. А при чем здесь…

– Ладно, меньше болтай! И прихвати с собой «пушку»! Возможны всякие провокации.

– Самая большая провокация на свете – это то, что мы больше месяца не трахались!

– Сначала дело, потом все остальное, – обнадежила она.

Аида приняла ванну, полностью сменила постель и все равно долго ворочалась. В ту роковую ночь, перед тем как заснуть, Патрикеев сказал: «Судьба мне отмерила самые счастливые деньки, но я знаю, настанет час расплаты». Именно эти слова не давали ей уснуть. Аида дважды прочитала «Отче наш». Все без толку. Пожалела, что крестик и четки оставила на другой квартире. Перебирая четки, часто засыпала.

Провалилась уже на заре, в полубредовом состоянии. Над ухом гудел шмель. А кругом стояли огромные, как деревья, грибы. Поганки да мухоморы. Целый лес гигантских поганок и мухоморов. Они источали ядовитый аромат. Было душно, безветренно. Она заблудилась в этом лесу, но не могла сделать даже шаг, потому что из ближайшего мухомора сочился гной. И она стояла по колено в зеленоватой жиже.

Ее разбудил звонок в дверь. Аида посмотрела на часы. Полдень. Кто бы это мог быть? Озабоченный Иван прискакал в такую рань? Или проверка газа?

Посмотрев в глазок, обомлела. Там стояла Марина, во всем черном.

– Лучше открой! – сказала она из-за двери. – Разговор будет серьезный.

Аида открыла. Не убивать же она ее пришла, в самом деле? Уговорила себя быть с отставной любовницей как можно сдержанней.

Та сразу начала на повышенных тонах:

– Ну вот, красавица, нам есть о чем поговорить!

– Дай хотя бы умыться, – попросила она. – Проходи на кухню, а то в комнате не прибрано. Я сейчас.

Она не только умылась, но и преспокойно приняла душ. Она рылась в памяти и терялась в догадках. Что у Марины может быть против нее?

– Долго же ты умывалась! – не преминула высказать ей Марина.

«Дохлая треска» вела себя слишком самоуверенно, и это еще больше насторожило Аиду.

– Пока не выпью чашечку кофе, ни о чем говорить не смогу, – заявила она. – Я не выспалась.

– Тогда пошевеливайся, у меня не так много времени!

– А я тебя не звала и, по-моему, не держу!

– Ничего, сейчас ты по-другому заговоришь! – Марина вальяжно закинула ногу на ногу, но долго не могла закурить, потому что руки дрожали от волнения. – Если ты будешь распивать чаи, я пойду в милицию.

– Я у тебя что-то украла?

– Нет, милая, тебя посадят не за воровство, а за убийство. За убийство банкира Патрикеева.

– Тебя, наверно, давно никто не трахал, и ты на этой почве свихнулась, – ответила любезностью на любезность Аида. Она спокойно сняла с огня турку и налила себе кофе.

– Не забудь бросить сахар, – подсказала Марина, – а то в тюряге не дождешься.

– Кофе я люблю без сахара, – улыбнулась девушка. – А ты давай иди в милицию! Там тебе вызовут «дурку».

– Лясы с тобой точить я не намерена. Приступаю к делу.

– Давно пора.

– Я тебе покажу три очень важные бумажки, но только не вздумай рыпаться. На каждую из них у меня заготовлена копия. Итак, бумажка первая. – Она расстегнула сумочку и достала довольно помятый листок. – Заключение о смерти Петра Евгеньевича Патрикеева. Оно тебе известно, и поэтому сразу перейдем к бумажке номер два. Это выписка из истории болезни Петра Евгеньевича. Что ты сделала такие удивленные глазки? Ты не знала, что Петя болен? Что у него сильный невроз? А здесь об этом подробно написано. Он обращался несколько раз к врачу, но пройти полный курс лечения у него не было времени. В этой выписке сказано, что пациент боится темноты, потому что в темноте могут появиться красные, светящиеся глаза. Мы с ним всегда спали при свете. Это уже не из выписки. – Марина развеселилась. Она видела, какое впечатление производят на девушку ее слова, с каким вниманием слушает ее Аида. – И наконец, последняя бумажка. Самая важная, из-за которой, детка, тебя и упекут. Это заказ, который ты сделала в одной оптической фирме, на контактные линзы красного цвета, с фосфорическим блеском. Здесь твой почерк и твоя личная подпись. Представляю, какой ты красавицей была в ту ночку! Какой страстью пылали твои глазки!