Текст книги "Искатель, 2000 №2"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Анатолий Ковалев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Любила хипповский стиль в одежде и пыталась привить его подруге. Но Аида слишком долго ходила ободранкой, и намек на прошлое вызывал у нее изжогу.

Она схватила сумку подруги и заперлась с нею в туалете. Операция по вытряхиванию содержимого принесла два открытия. Первое не очень удивило. Татьяна держала при себе дамский револьвер. Странно, что она им до сих пор не похвасталась. Второе открытие всплыло на поверхность, когда Аида перелистала ее записную книжку. На букву «3» она обнаружила знакомый телефон. Никак не укладывалось в голове, что Танюха, эта озорная девчонка, влюбленная в нее до беспамятства, продалась Заварзиным. Шпионила за ней, поставляла информацию противнику. А теперь работает на Дениса и его нового хозяина?

Она вернулась в бабушкину комнату просветленная, хотя не подала виду, что всего за несколько минут изменилось многое в их отношениях.

В субботу произошло чудо. Бабушка поднялась с постели, а в воскресенье даже вышла во двор погулять. Погрелась на солнышке под отцветающей яблоней. Подобрала с земли несколько белых лепестков. Долго разглядывала их на ладони и пустила над ними слезу.

Аида оба дня провела в обществе Мадьяра. Он был трогательно предупредителен по отношению к невесте, невеста изображала чувства.

– Не забудь прихватить в аэропорт «пушку», – наставляла она его.

– С «пушкой» я не пройду таможенный контроль, – прикидывался он простофилей. Его забавляли ее наставления.

– Избавишься от нее в последний момент, в сортире. Всему тебя надо учить!

– Спустить в унитаз? Черта с два смоется! А если застрянет? Взлетную полосу затопит дерьмо, и мы не взлетим!

– Ну, и фантазия! Иван, я – серьезно. Могут возникнуть осложнения.

– Может, не будешь финтить? Выложишь все, как есть. Вдруг потребуется помощь?

– Это только мое дело, понимаешь?

Он не настаивал, ведь легче взять неприступную крепость, чем вытянуть из нее признание.

– Ты точно приедешь? – сомневался Мадьяр.

– Остановит меня только смерть!

Ей почему-то хотелось, чтобы он так думал, мол, погибла во цвете лет и теперь некого вести под венец. По телу растекалась приятная истома при мысли, что Иван будет мучиться. Очень долго мучиться. Всю оставшуюся жизнь.

К шести часам вечера она выглядела так, что от нее нельзя было оторвать взгляда. Казалось бы, все очень просто: ярко-оранжевое платье, белые перчатки до локтей, белые туфли и миниатюрный саквояж из крокодильей кожи. Но необыкновенное лицо девушки и тонкая талия придавали всему облику неповторимый шарм.

Наряд этот она примерила впервые (платье купила в Питере, а саквояж в Таиланде), будто готовила для подобного случая.

Патимат, охая и ахая, крутилась вокруг падчерицы. И даже старуха при виде правнучки зацокала языком.

Последний штрих – капелька духов «Dt si, de lа», что можно перевести, как «То здесь, то там», а можно, как «Шаляй-валяй».

– На вокзале, когда подадут поезд, меня не ждите, сразу садитесь в купе, – давала она последние наставления Патимат. – Если опоздаю, езжайте без меня. Родион вас встретит. Вещей много с собой не бери. Вещи – дело наживное. Главное – бабушка. Я заказала такси на девять часов. Будь внимательна. Это должно быть такси, а не частная машина. И чтобы в салоне – никого, кроме шофера.

– Ты вернешься, чтобы переодеться?

– Вряд ли. А что такое?

– Взять для тебя какие-нибудь вещи?

– Я же сказала… – Она вдруг запнулась, о чем-то вспомнив. – Подожди минутку!

В прежних своих скитаниях Аида привыкла обходиться малым, спокойно покидала съемные квартиры или комнаты, оставляя вещи и книги. Но сейчас кое-что изменилось. Она вынесла из своей комнаты шкатулку, в которой хранились ее драгоценности.

– Если я опоздаю и не приеду в Питер через три дня, это все будет принадлежать тебе…

В глазах у мачехи стояли слезы. И все-таки можно было позавидовать ее выдержке. Аида знала, что целиком может на нее положиться и что в нужную минуту у Патимат всегда окажется под рукой нож.

Татьяна тоже по достоинству оценила ее наряд.

– Клевый прикид! Не боишься, что тебя когда-нибудь изнасилуют? Будь я парнем…

Аида не слушала ее трескотню. Вырядилась она так нарочно, чтобы отвлечь внимание противника. Ее, например, с детства завораживал «клевый прикид» ядовитых змей. К тому же у противника подсознательно должна возникнуть уверенность, что она никуда не скроется, потому что в таком наряде трудно скрыться. Что же касается хиппового стиля Танюхи, тут важна не красота, а какая-нибудь деталь. Например, здорово, что холщовая сумка сегодня при ней! А ведь могла не взять ее на дискотеку!

– Ты сигареты не забыла купить? – напомнила Аида.

– Блин! Памяти у меня, ну, ни фига нет!

– Опять будешь «стрелять» весь вечер?

Татьяна отоварилась у ближайшего киоска и щедро предложила подруге пачку «Салема».

– Держи при себе! – отказалась Аида от пачки, удовлетворившись одной сигареткой.

– По-моему, тебе предстоит не веселье, а черт знает что, – неожиданно начала Татьяна. – Ден сказал, что Бампер хочет тебя видеть.

– Меня многие хотят видеть. Что здесь такого?

– Ты еще не знаешь, какой он гад. Всю душу вытрясет! Пытал меня, почему я не поехала тогда с тобой к дяде Семену.

– И что ты сказала?

– Пришлось колоться. Ты на меня не обижаешься?

– Правильно сделала. Всегда говори правду и только правду, тем более хорошим дяденькам.

«Значит, и ты покаялась перед Бампером? – усмехнулась в душе Аида. – Все рассказала? И о своих связях с Заварзиными тоже?»

– Любишь ты надо мной поиздеваться?

Татьяна сделала вид, что обиделась, на самом деле обиделась не очень и вскоре уже рассказывала какой-то дурацкий анекдот, и сама же над ним хохотала.

– Слушай, Та, ты не оставляй меня надолго с мужиками.

– Как это?

– Ну, потанцуй минут двадцать и загляни.

– Ден рассердится.

– А ты сразу начинай качать права.

– Это как?

– Господи, всему тебя надо учить! Возмутись, например, почему не заводят Скутера, а заводят всякий отстой? Или что-нибудь в этом духе.

– Клево!

Аида знала, за какую струнку дернуть. Меломанские споры, с пристрастием, в последнее время сильно расстраивали Татьяну, потому что Денис не разделял ее вкусов, а наоборот, насмехался.

– Представляю, как Ден скуксится! – начала фантазировать она. – А какая рожа будет у Бампера.

– Потом вместе посмеемся.

И уже у самого входа в здание Татьяна осторожно посоветовала:

– Ты здорово не упрямься. Все равно сломают в конце концов…

Они пересекли зал с беснующейся молодежью. Народу было полно, несмотря на понедельник. Здесь, в мире вечного ритма, не существует будней и выходных, лишь бесконечный праздник.

Возле директорского кабинета курил какой-то качок. Аида заподозрила в нем охранника. Парень был в костюме, и наверняка под пиджаком имелась «пушка».

Ден сидел на своем обычном месте, за столом, а Бампер развалился в кресле.

– Заставляете ждать, дама, – сделал ей выговор толстяк вместо приветствия. – Я уже не в том возрасте, чтобы шляться по дискотекам. Как видишь, во всем иду тебе навстречу.

Татьяну он вообще не замечал, будто она была Аидиной тенью. Зато Кулешов поднялся с насиженного места, чтобы выпроводить невесту.

– Ты чего здесь? – вполголоса спросил он, дабы лишний раз не потревожить слух хозяина.

– Да я только сумку брошу. Не с ней же мне колбаситься?

– Бросай и вали отсюда! – перешел он на шепот.

Она повесила сумку на стоячую вешалку, которая по причине лета пустовала, и покинула мрачноватую тусовку.

– Сама все расскажешь или как? – нахмурил брови Бампер.

Аида уселась на стул, закинув ногу на ногу.

– Погодите, Василий Спиридонович! – забеспокоился Ден. – Мы не сделали самого главного!

Он подлетел к девушке и вырвал у нее из руки таиландский саквояж.

– Ну, и нервы! – усмехнулась она и хорошо поставленным голосом продекламировала: – Что тебе в чемодане моем?

– Что-что! Знаю, что! Все твои приколы изучил!

– Неужели все? – издевалась Аида.

Денис даром времени не терял. Он поставил саквояж на стол и принялся в нем рыться.

Достал из саквояжа пистолет «Макаров», с глушителем.

– Клево, когда тебя мочат из настоящего, боевого оружия, а не из дамской пуколки. – Она окончательно перешла на язык дискотек и баров.

– А еще тут имеется лак для волос, – продолжал инвентаризацию Кулешов. – Зачем тебе лак для волос? Хорошая штука, действует не хуже газового баллончика, если брызнуть в глаза. Пилка для ногтей…

– Валяй-валяй, – подбадривала его Аида. – Скоро доберешься до «Тампаксов». Ими, например, можно заткнуть твою задницу!

– Ладно, хватит! – вмешался, наконец, Бампер, и это относилось ко всем присутствующим.

– Правильно, Вася, – поддержала его девушка. – Пора перейти к делу. Тут все перед тобой каются, а я ничего не знала. Меня как всегда не поставили в известность! Я бы первая пришла! Покаяние – дело полезное. Ты, наверно, хочешь знать, у кого поднялась рука на старичка Сперанского и куда похерилась половина акций медеплавильного комбината?

– Я это знаю. И зря, между прочим, кривляешься передо мной. Твоя жизнь сейчас гроша ломаного не стоит. Для кого ты вырядилась, шлюха? Такие мне до лампочки!..

– Слышала, слышала! Ты предпочитаешь родственниц! Тут я действительно обломилась!

– Уймись, блядь подзаборная! – взбеленился Василий Спиридонович и прохрипел, пожирая ее ненавистным взглядом: – Я пропущу через тебя всех своих ребят! Ты будешь корчиться в муках, гадина! Ты будешь медленно умирать! Но сначала ты нам кое-что скажешь. Одну маленькую услугу окажешь перед смертью.

– Нет, Вася, ты – не психолог. Наговорил мне кучу дерьма, а теперь просишь о какой-то услуге.

– Я – прошу? Разве я прошу? – Как он ни старался, все равно было видно, что обескуражен ее поведением. Эта наглая сучка ни черта не боится, все ей море по колено! – Ты мне сейчас, немедленно, выложишь все телефоны, по которым связывалась с Доном! А не выложишь, наша беседа затянется до завтра, до послезавтра. Короче, пока не сдохнешь!

Он ждал, а она молчала. Продолжалось это несколько секунд.

– Блин! Курить охота! – разрядила она обстановку. – Ден, посмотри у меня в саквояже.

– У тебя тут пустая пачка!

– Приехали!

– Хочешь – возьми мой «Кент», – предложил он, как добрый следователь на допросе.

– Сдурел, что ли? Я такие крепкие не курю! Пороюсь у Татьянки. У нее, кажется, «Салем».

Она поднялась, сняла с вешалки хипповскую сумку, вместе с сумкой села обратно, положив ее рядом на стул. Достала сигарету. Ничего криминального в ее действиях не усматривалось, и Денис даже услужливо щелкнул зажигалкой и сам закурил свой «Кент».

– Значит, телефоны? – продолжила она разговор. – Записывайте, я помню их наизусть.

– Если подсунешь фуфло… – начал было Василий Спиридонович, но тут распахнулась дверь, и Танюха, взмокшая, раскрасневшаяся, с порога затараторила:

– Ден! Что за отстойник у тебя сегодня?! Ни одного нормального хита! Сплошником идет черножопый рэп! Ему нравится это дерьмо? Где Скутер? Где «Файф»? На худой конец…

Но худой конец уже наступил.

Ошеломленный Денис, с открытым ртом, с прилипшей к губе сигаретой, глазел на невесту, будто не узнавал.

Более сообразительный Бампер заметил, как Аида вынула из холщовой сумки револьвер, но толстый и неповоротливый, он успел только встать с кресла и тут же рухнул на колени. Пуля угодила ему в рот и вылетела через затылок.

У Дена было не больше двух секунд. Он мог бы воспользоваться ее пистолетом или броситься под стол, но его вдруг затрясло, как эпилептика, из глаз брызнули слезы.

Аида прострелила ему горло. Он откинулся на спинку кресла. Сигарета выпала изо рта и закатилась за ворот рубахи, но она жалила уже безжизненное тело.

Татьяна даже не вскрикнула, просто смотрела на все непонимающими, вытаращенными глазами.

В зале выстрелов никто не услышал. Во всю орал громогласный Скутер. Зато парень, подпиравший в коридоре стену, среагировал моментально.

Аида снова нажала на спусковой крючок, но на этот раз вышла осечка. И снова осечка!

– Черт!

Она бросилась к столу, к родному «Макарову», но сзади что-то грохнуло так, аж задребезжали стекла.

Это детина всей своей массой обрушился на пол.

В руках у Татьяны оказалась чугунная статуэтка Мадонны, американской певицы, кастлинского литья. Она была сделана по специальному заказу Дениса. Ден молился на Мадонну.

– Выгляни в коридор, – спокойно попросила Аида, укладывая в саквояж свои вещи.

– Никого.

– Тогда бежим!..

И мы побежали. Не через зал, а куда-то по коридору. Смутно помню, что там было. Кажется, мы уткнулись в решетчатую дверь, с висячим замком. Аида выстрелила в замок. Получился такой глухой выстрел, а дверь открылась. Все, как во сне. Мы попали в училище. Спустились на первый этаж. Потом Аида совала какие-то деньги насмерть напуганной вахтерше. По-настоящему я очнулась лишь в трамвае, хотя не понимала, куда мы едем…

Вас интересует, что я чувствовала, когда на моих глазах расстреляли жениха? А ни фига не чувствовала, будто смотрела захватывающий боевик, вот и все. Зато, когда этот бугай-охранник выхватил пистолет, угрожая Аиде, тут меня прорвало!

Рассказать о наших отношениях? На это уйдет целый день, у вас бумаги не хватит для протокола. Я до сих пор не могу разобраться в своих чувствах. Она мне была, как мать, и я очень хотела, чтобы Аида вышла замуж за моего отца. Потом многие намекали, что она каким-то образом уморила его, но я в это не верю и никогда не верила. Хотя вру. Однажды я поверила. Маринин сын, тот самый мальчик, что чудом остался жив, вспомнил, что его защитила от убийцы какая-то молодая девушка. Уж очень это похоже на Аиду, кого-то карать, а кого-то миловать. Меня она почему-то миловала. Я тогда подумала, что у Марины, наверно, имелся какой-то повод для шантажа. Иначе зачем ее убивать? Что касается моего отца – тут дело темное. А вот отравление в доме Сперанского точно дело ее рук. Она спокойно общалась по-китайски с нашим поваром Хуан Жэнем. Я это слышала своими ушами. И выжила она благодаря каким-то его снадобьям. Он и отца моего почти из могилы вытащил, во время инфаркта.

У нее были, конечно, свои увлечения. Священник, картежник, наконец, этот западный украинец. Но она всегда возвращалась ко мне. В Таиланде я вдруг почувствовала, что все между нами кончено. Страшно напилась и высказала ей кучу неприятных вещей. Потом, когда она уехала в Питер, я вдруг обрела покой. Мне было хорошо без нее. Сколько могло продолжаться это безумие, эта однополая страсть? Я, конечно, ходила к ее родственникам, интересовалась, как там Аида? Но она стала мне близкой подругой, только и всего. Я думала о ней, как о подруге. Я заботилась о ней, как о подруге. Это была эйфория, освобождение от тяжелой, продолжительной болезни.

Но с ее возвращением все пошло по новому кругу. Аида сама проявляла ко мне интерес, была со мной нежной, а я… Я захлебывалась от счастья в ее объятиях. Вам не понять, какое это было страданье. Ведь я постоянно осознавала противоестественность нашей связи. В отчаянии я даже написала анонимное письмо с угрозой, в котором советовала ей убраться из города, пока не поздно. А когда она по своей воле решила уехать, с этим украинцем, я была на грани самоубийства.

Вы что-нибудь понимаете? Я– ничего. Я запуталась окончательно. Я думала, выйду замуж, и все само собой пройдет. Денис мне нравился, но в любовь это так и не переросло…

Вам не интересно про мои чувства? Вам нужны факты, а не мотивы? А как же вы тогда поймете, почему я убила Аиду?..

Итак, мы оказались в трамвае. Аида высматривала тачки, не гонятся ли за нами? А я сразу заметила того парня, о котором говорила ей раньше. Я давно поняла, что он олух царя небесного, влюбленный без памяти в Аиду. Есть такой тип сосунков, которые вместо того, чтобы подойти к девушке, будут молча ходить за ней по пятам. Это как раз тот случай. Но у Аиды было слишком много врагов, чтобы в конце концов не стать сверхподозрителъной. И я не пыталась ее переубедить. Мне нравилось, что такая ушлая, психологически подкованная женщина споткнулась на элементарном. Она боялась, что парень по сотовому телефону связался с другими преследователями и что мы их просто не видим, угодив в ловушку. На самом деле у этого сосунка, по-моему, не только телефона, но и денег на такси никогда не водилось. И мы, словив тачку, могли бы исчезнуть. Не говоря уже об Уралмаше, где скрываться от преследователей – раз плюнуть, но Аида плохо знала этот район, а я… Я изображала полную идиотку, шокированную произошедшим в «Планете Малахит».

Все ее поползновения ни к чему не привели, ведь Аида вырядилась так, что было видно за километр! «Ладно, поехали домой, – решила она, – там я с ним разберусь!» Мы упорно ждали автобус, она постоянно смотрела на часы и твердила: «Время еще есть!»

В автобусе я поинтересовалась: «Ты поведешь его к себе домой?»– «Зачем, когда есть кинологическая площадка? Собаке– собачья смерть! А ты иди домой. Если начнут трясти насчет Дена и Бампера, упирай все на меня. Ты тут ни при чем».

Тогда-то мне и взгрустнулось. Я вдруг поняла, что остаюсь совсем одна. А больше всего я боялась одиночества. И все из-за нее, из-за Аиды. Ден когда-то сравнил ее с шаровой молнией, предвестницей смерти. Она влетела в мой дом, и не стало моего отца. Потом погибли Марина с мужем. Дядя Семен ушел на тот свет со всей честной компанией. И, наконец, дошла очередь до самого Дениса. Мне осталось лишь носить цветы на могилы! Вот тогда-то я и решилась.

Мы довольно прохладно расстались. Я вышла на Волгоградской и пересела в другой автобус, идущий следом.

Я знала, куда они держат путь, поэтому сама держалась на приличном расстоянии от них. Я разрядила револьвер, которым так легко воспользовалась Аида.

Я догнала их уже в лесопарке. Они шли по дорожке, а я пробиралась за соснами. Вряд ли они могли меня слышать, ведь рядом проходит автомагистраль, а еще поднялся сильный ветер.

Дойдя до площадки, Аида устроила парню настоящий допрос с пристрастием, пнула коленом в пах, брызнула в глаза лаком для волос. Сосунок, видимо, не рассчитывал на такой поворот. Думал, она повела его в лес, чтобы там отдаться. Придурок! Он закричал, и я воспользовалась этим, подошла к ним поближе. Я стояла у нее за спиной, метрах в трех, на небольшом пригорке. Идеальная позиция для охоты на хищника. В тот момент мне было приятно осознавать себя хищником, а ее – жертвой. Да и потом, кому не хочется укротить шаровую молнию? Не знаю, может, я сумасшедшая, но я твердо решила, если убью Аиду, навсегда избавлюсь от своей проклятой страсти.

Рука медленно поднималась, тряслась, как у последнего алкоголика. Я прицелилась и дернула спусковой крючок. Аида вскрикнула, и я со всех ног бросилась наутек. Мне показалось, что она успела развернуться в мою сторону и, возможно, даже выстрелила. Но не могу утверждать точно, потому что неслась со всех ног, к тому же обронила револьвер.

Я всю ночь глушила водку. Мне мерещилось, что на кухню входит Аида, и мы даже поболтали о том о сем. Но уснуть никак не удавалось, и наутро я позвонила в милицию и обо всем рассказала.

Здесь, в КПЗ, я сразу почувствовала облегчение. Меня не мучают угрызения совести. Наоборот, я очень рада, что так получилось. Я готова отсидеть любой срок…

Историю о какой-то мифической девушке по имени Аида следователь выслушал без особого интереса. Ему часто приходилось выслушивать подобный бред. Преступники, особенно убийцы, любят прикидываться сумасшедшими. И подследственная Татьяна Патрикеева не придумала ничего оригинального, она всячески пыталась себя обелить.

Следователь, мужчина средних лет, с лицом преждевременно постаревшим, с унылым взглядом, с мешками под глазами и презрительно выпяченной нижней губой, производил впечатление застоявшейся в кадке воды. Пить еще можно, хоть и попахивает гнилью.

– Давайте посмотрим фактам в лицо, – предложил он подследственной. – Мы имеем два трупа в «Планете Малахит» и труп в лесопарке. Все трое убиты из вашего револьвера. Вы действительно обронили его возле кинологической площадки. И на нем, между прочим, только ваши отпечатки. И больше никаких.

– Так я же вам объясняю. Аида в тот вечер была в перчатках.

– Летом в перчатках?

– Такие дамские, до локтей. Она любила вырядиться.

– Охранник, которому вы пробили череп, утверждает, что стреляли именно вы.

– Он просто хочет меня засадить! Это же ясно!

– Вот именно. Все очень даже ясно, – произнес он безразличным голосом. – А юноша, который, по вашим рассказам, преследовал вашу подругу и которого она заманила в лес, обнаружен с простреленной головой. Правда, экспертизой установлено, что предварительно его облили лаком для волос. А вот трупа девушки, раскрасавицы из раскрасавиц, мы не нашли.

– Не может быть!

– Наверно, она превратилась в эту самую шаровую молнию, – пошутил следователь, и его нижняя губа растянулась в улыбке. – Советую вам во всем сознаться, а свои лесбиянские чувства оставить для женской колонии.

Когда ее вывели из кабинета следователя, Татьяна как-то странно, по-мышачьи, пискнула и опустила голову. Она плакала от обиды, от несправедливости навета, от одиночества, но главное от того, что волна страсти, от которой она стремилась избавиться, захлестнула ее с новой силой. Если бы ей предложили начать все сначала, с того самого отцовского юбилея, она бы согласилась, но на этот раз, дойдя до последней черты, метилась бы поточнее.

А в ту злополучную ночь поезд, бегущий на запад, навсегда увозил Аиду, Патимат и старуху.

Мачеха, уставшая от забот и треволнений, решила спать до самого Петербурга, чтобы, проснувшись, увидеть любимого Родю, обнять его и больше не расставаться.

Аида сидела на бабушкиной полке и гладила ее руку; сжатую в кулак.

Старуха вдруг приподнялась, уставилась на нее воспаленным взором и произнесла:

– Вера! Верочка! Как ты исхудала!

– Бабуля, я – не Вера, я – Аида!

Но старуха будто не слышала ее.

– Ничего, ничего, Верочка. Надо терпеть, надо терпеть… Я вот принесла тебе хлеба. На, покушай! – Она разжала кулак. На ладони лежали помертвевшие яблоневые лепестки. – Ешь, не стесняйся!..

Аида собрала лепестки и сделала вид, что кушает. Выкатившаяся слеза защипала царапину на щеке, след от шальной пули.

Анна МАЛЫШЕВА

МАНЕКЕНЫ

НОВЫЕ ИМЕНА

Анна Малышева родилась в 1973 году, в Караганде. Училась в Санкт-Петербурге в Институте живописи, скульптуры и архитектуры им. И. Е. Репина, а также в Литературном институте в Москве. За пять лет написала 14 книг детективных романов: «Преступная натура», «Вкус убийства», «Западня», «Отравленная жизнь», «Пассажир без багажа»… На Московской международной книжной ярмарке 1999 года была удостоена звания «Писатель года».

Я понимаю естественное удивление моих читателей, которые привыкли к тому, что я работаю только в детективном жанре. И предупреждаю – я только начинаю их удивлять, предоставив журналу «Искатель» свой ранее не публиковавшийся рассказ, написанный совсем в другом ключе. Я всегда мечтала писать еще и мистику– и писала ее. Думаю, пора познакомить публику со своими экспериментами. Моя заветная мечта – попробовать себя во многих жанрах, – и я сделаю это, потому что чувствую, что сил хватит на все. Также хочу поблагодарить замечательный журнал «Искатель»– от своего имени и от имени моего супруга, Анатолия Ковалева, чей роман вы прочтете под этой же обложкой. Мы уже давно идем вместе по жизни, а вот на соседних страницах встретились впервые. И я очень рада этой встрече!

В городе считали, что Маничино – итальянец. Во всяком случае, он прибыл из Милана еще в незапамятные времена. Его, вместе со своей многочисленной семьей, привез в общем вагоне Гаэтано – очень представительный блондин-кондитер. Гаэтано открыл кафе-кондитерскую на главной торговой площади города и сразу начал преуспевать. Здесь можно было заказать торт к празднику, купить удивительные конфеты и помадки, а также сесть за столик и попробовать свежую выпечку, запивая ее кофе или коньяком. Гаэтано вместе со старшим сыном день-деньской колдовал на кухне. За прилавком стояла его хорошенькая, затянутая в корсет дочка, за кассой сидела жена. Младшие дети разносили заказы по домам и подавали кофе на столики. И только Маничино ничего, совершенно ничего не делал.

Целые дни он сидел в кафе, за маленьким столиком возле самого окна, и через цельное огромное стекло рассматривал прохожих. Перед ним в стеклянной вазочке всегда лежало несколько свежих пирожных, но Маничино ни разу не откусил ни кусочка. В руке он держал рюмку с коньяком, и даже подносил ее к губам – но не пил ни капли. Одет он был прекрасно – голубой суконный костюм с иголочки, крахмальная рубашка, шелковый галстук, сверкающие узкие ботинки. И такими же новенькими, будто с журнальной картинки, были его светлые, слегка подвитые волосы, и голубые, юношески ясные глаза. Маничино всегда улыбался почти неуловимо, очень легко, необыкновенно нежно – как будто знал, что все на него смотрят.

Всем запомнился день открытия кафе-кондитерской, когда у витрин мало-помалу собрался народ, еще не решаясь зайти вовнутрь. В первых рядах стояли легонькие девчонки в кисейных платьицах, за ними застыли дородные, пахнущие рассолом крестьянки, приехавшие на воскресную ярмарку, а также молоденькие няньки с детьми, о которых они почти забыли – так жадно рассматривали Маничино. А он встречал их ясным взглядом голубых глаз и чуть приподнимал им навстречу рюмку коньяка. «Это, наверное, брат хозяина», – сказала какая-то смышленая нянька, давно уже отпустившая ручку своего подопечного, который затерялся в толпе. Ее подруга высказала мнение, что этот красавец скорее похож на хозяйку. Их отделяло от Маничино стекло, и они, ничуть не стесняясь, обсуждали его внешность и костюм, строили ему глазки и только немного удивлялись, что он не прикасается к восхитительным пирожным. Появились первые посетители: нарядная дама в большой шляпе и с крохотной девочкой, горничная в кружевном переднике, посланная за конфетами, двое мужчин в котелках. Мало-помалу все столики в кондитерской были заняты. Здесь сошлись люди, давно знакомые между собой – цвет городского общества. Они непринужденно разговаривали, приветствуя друг друга, пересмеивались, но время от времени голоса утихали, и на Маничино устремлялись косые взгляды. Он все еще не сказал ни слова, не повернул ни в чью сторону головы, не отпил ни капли коньяку, не надкусил ни одного пирожного. Из кухни появился довольный Гаэтано – он вышел поприветствовать самого городского главу. И только когда тот попросил его представить Маничино, обнаружилась удивительная истина.

В первые минуты все были в шоке – как можно было так ошибиться! Мужчины первыми стали смеяться и придумывать шуточки в адрес Маничино. Больше всего их заинтересовало, какой механизм приводит куклу в движение. Что это – пружина, как в часах, или, может быть, какой-то хитрый балансир? Как заводится Маничино и как его остановить? Гаэтано улыбался и уклончиво отвечал, что это секрет. Дамы были уязвлены – любой рекламе есть предел, нельзя ведь ставить живых людей на одну доску с этим… Если бы столик Маничино отделяла от остальных какая-нибудь перегородка или хотя бы горшок с цветами, а то ведь он сидит среди людей, как равный! Зато дети были в восторге, и украдкой подбирались к Маничино поближе, вглядываясь в его нежное лицо, пытаясь встретить его взгляд, поймать улыбку… И почти все они остались при убеждении, что Маничино – живой. Иначе – зачем ему на тарелку положили самые настоящие пирожные?! И он, как будто благодаря их за участие, чуть наклонял голову – всегда одинаковым, но таким изящным движением! На центральной площади, где находилось кафе, уже два года как появились электрические фонари, а недавно зажглась первая реклама – над входом в первый кинематограф, где каждый вечер на белом морщинистом экране судорожно и безмолвно умирал белокурый красавец в удивительно сшитом фраке. На зрителей наплывал крупный план – расширенные неподвижные глаза актрисы, ее черные блестящие губы… Потом неслись по экрану кресты, полосы и пятна, тапер, щурясь от дымящейся в зубах папиросы, брал последний, торжественный аккорд, и зрители, слегка ошарашенные увиденным, грустно расходились по домам. И женщины – самые первые женщины века, влюблявшиеся в актеров на экране, – миновали витрину, где всю ночь сидел за столиком Маничино, и уносили в свои супружеские постели воспоминание о его взгляде, нежном и безразличном, и о его свежих розовых губах, никогда не открывавшихся в ответ на приветствия. А после, лежа рядом со своими храпящими мужьями, они неожиданно чувствовали неприязнь – и к актеру, которого видели в кино, и к Маничино. В такие минуты им казалось, что таких существ просто не должно быть на свете – по сравнению с ними живые мужчины кажутся такими пошлыми, а ночь – такой длинной… Время шло, и Маничино из новинки превратился в местную достопримечательность, а потом примелькался настолько, что его почти перестали замечать. В городе появилось несколько автомобилей, дамы сменили огромные шляпы на маленькие, а потом – подумать только! – девушка из хорошей семьи при всех закурила в кафе. Наступил день, когда городской глава вышел на балкон и сказал новобранцам речь. Началась война, но Маничино не призвали в армию, и когда мимо него по площади проходили серые колонны мальчиков, которых он так часто видел вечерами возле кино, он так сочувственно приподнял в их честь рюмку, что один из новобранцев, привыкший к вечному хладнокровию Маничино, вздрогнул и оглянулся. Но тут в колонне кто-то крикнул шутовским фальцетом: «Маничино, айда с нами!» Все засмеялись, а Маничино склонил голову прежним движением. Военные годы он пережил легче и спокойнее всех. Маничино не страдал от недоедания, не интересовался политикой и не вступал в опасные разговоры. Он пил свой коньяк, когда другие посетители кафе довольствовались желудевым кофе – ничего другого Гаэтано предложить не мог. И людям, переживавшим тяжелые времена, казалось, что Маничино просто нелеп. Он стал старомодной, ненужной деталью интерьера, неприятным напоминанием о прежних веселых временах, когда жизнь казалась замечательной новинкой, игрушкой для взрослых. За годы войны выросли дети, и теперь, собираясь на площади у дешевого дансинга, они смотрели на Маничино, как на существо другого мира, бесполезное и нежизнеспособное. Светлые нежные кудри, ясные глаза ничего не знающего о жизни ребенка, старомодная церемонность Маничино, наконец, его костюм тонкого голубого сукна – все это не вызывало у них одобрения. Больше всего их интересовал вкус коньяка в его неизменной рюмке. Войну все реже показывали в кинохронике, игровые фильмы становились все более длинными, исчезли титры, появился звук, Гаэтано разорился и умер, его семья бесследно исчезла в каких-то трущобах на окраине, куда они не могли взять с собой Маничино – его описали вместе с другим имуществом кондитера. И теперь он неподвижно сидел в запертом кафе, кротко ожидая, когда новый арендатор помещения распорядится его судьбой. И однажды весной наступил очень теплый, старомодно-тихий вечер, и дверь кафе открылась. В сумеречный пыльный зал вошла девушка в красном платье, с двумя ведрами и щеткой. Она росла уже после войны и была больше похожа на мальчишку-подростка – никаких нежных округлостей, ни капли той сияющей наивности, которой щеголяли женщины, когда-то впервые увидевшие Маничино. Девушка набрала на кухне воды, составила стулья в пирамиду и начала мыть пол, напевая песенку, слышанную ею в кино. Темнело, но фонари на площади еще не зажигались. Девушка разогнулась, сдула с глаз растрепавшуюся челку… И вдруг у нее сжалось сердце, ей показалось, что за столиком у окна сидит какой-то человек и кивает ей. Она вгляделась и с облегчением узнала Маничино. Девушка подошла, вытирая руки о бедра, продолжая удивляться, что забыла о нем – а ведь когда-то, в детстве…