Текст книги "Преступление по Достоевскому (СИ)"

Автор книги: Анна Рудианова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

41.

41.

Если враг слишком умён,

бери внезапностью.

Бери и уноси.

#МариЗаговор

Я ворвалась в помещение с налёту. В самый разгар разговора.

Увидев меня, все тут же замолкли. Смолкло пианино. А Верховенский оборвал фразу на полуслове. Но успела услышать начало:

– Позвольте обратиться к вам, господин майор, донесли бы вы или…

– Что вам тут, барышня? – поинтересовалась сестра Виргинского, встав передо мной и пытаясь таким образом закрыть собравшихся. Смотрела она злобно. – Мы расходимся уже. Встреча закончилась.

– Чаю мне можно? – я прошмыгнула к столу, села напротив Верховенского и Ставрогина, устроившегося у стены. – Или макиато? На кокосовом молоке?

Краем глаза заметила, как Кириллов прикрыл глаза ладонью, а Шатов побледнел и взъерошил волосы. Ставрогин же оставался спокойным, сидел, скрестив руки на груди, веки чуть опущены, будто ему даже скучно тут.

– Кто бы сомневался, Мария Тимофеевна, – Верховенский даже улыбнулся. Гадко так, тоненько. Было понятно, что встреча только недавно началась, у Верховенского ещё пальто не обсохло после дождя. – А я даже рад вам. Но с вами уж точно встречи не получится.

– Ну, почему же, – я сложила ручки под подбородком и тоже улыбнулась. – Не хотели бы меня видеть, поменяли бы место сходки. А так – радоваться надо, что я пришла. Я же кладезь идей и информации.

– Вы кладезь проблем и неожиданностей, Мария Тимофеевна, – Верховенский кивнул хозяйке дома.

И передо мной поставили чашку с чёрным чаем, который я тут же отхлебнула. Очень уж спешила, в горле пересохло. Поморщилась, потому что чай оказался слишком горячим и обжёг мне язык, и сказала:

– А я вот даже знаю, о чём вы спросили. Донесли бы или нет собравшиеся, если бы знали о готовящемся убийстве.

Люди зароптали, не понимая, как я так быстро ухватила суть вопроса. Стулья и половицы заскрипели. Кто-то откашлялся. А я помнила, что подобное обсуждалось буквально во всей книге. Как раз из любимого Достоевского.

– Так вот, давайте я тоже отвечу! – предложила с энтузиазмом, порядком напугавшим Верховенского. Во всяком случае, он как-то перестал улыбаться и уже насторожился.

– Вам не надо. Уходите, – надо мной навис молоденький белобрысый паренёк в костюме военного и с блокнотом в руке. Лет восемнадцати.

Я при взгляде на блокнот сбилась.

Вспомнился хроникёр и его записи. Я к нему забежала давеча, яблок принесла. Он дал мне почитать немного про местные дела. Поэтому я теперь очень хорошо знала последующие события и итог. Неутешительный ни для кого.

– Ну нет же, пусть ответит, – Верховенский остановил парня взмахом руки. – Вы же боялись доносчика. – И на меня посмотрел так обличительно, что понятно стало, кого он на эту роль пропагандирует.

А я кивнула.

– Да, я бы донесла на вас в полицию. Это моя обязанность как законопослушного гражданина.

Хаос поднялся неимоверный. Крики, пианино это опять заколбасило. Люди пытались перекричать мелодию и друг друга. Шатов как-то оказался позади меня и даже руку мне на плечо положил, но я сбросила её и продолжила:

– Но не стану этого делать, вы ведь ничего не замышляете. Есть много вариантов решить вопрос без преступлений. Это и отличает революционеров от бандитов. Вот он бандит, – я показала тростью на Верховенского.

– Иногда молчать – большой талант, коим вы, Мария Тимофеевна, явно не обладаете. А кто тогда революционер? – Спросил Верховенский, явно намекая на Ставрогина.

– Судя по всему – я. – Я развела руками. – Я хотя бы знаю, к чему надо стремиться.

Сестра Виргинского всплеснула руками:

– Тьфу, сумасшедшая! А я-то испугалась. Свезли бы вас в жёлтый дом.

– Пытались уже, – хмыкнул с насмешкой Верховенский.

Шатов наклонился и шепнул:

– Вам уйти надо. Прошу вас.

Но я поднялась и повысила голос:

– Вы можете преследовать какие угодно цели, бороться за свои или чужие права любыми средствами. Только сколько будет стоить ваш новый лучший мир, если вы его на крови построите? Вас не простят ни дети, ни родители, – громко предупредила я.

Кинула взгляд на задумчивого Ставрогина и добила:

– Если решите, что вы не тварь дрожащая, а право имеете, то в первую очередь подумайте на что вам это право. На преступление? Или на собственное мнение? Хватит уже лебезить перед этим клеточнообразным! – И только после этого позволила Шатову вывести себя.

И уже на улице налетела на него:

– Ты зачем пошёл к ним?

– Мне последнее дело сдать надо. И разорвать с ними, – отбивался Шатов от моих укоров.

– Я же говорила, нельзя! И вообще, с ними не встречайся.

– Я хочу решить всё, Мария Тимофеевна. И я знаю, всё знаю. Но я вашей одежде, – он отодвинул ворот и показал броник. – А вы привели к Виргинскому полицию. – Кивнул на разносчика, решившего в дождливый вечер, пройтись около дома Виргинского.

42.

42.

Управлять толпой просто —

стань ей.

#МариКоманда

– Босс, вам к губернатору надо. Встреча же с рабочими. А вы сказали к нему доставить письмо. Вот ответ. – Васька разбудил меня рано утром. Я с тоской посмотрела в окно, отметив, что поезд так и стоит на перроне, по которому теперь весело прогуливались цыгане. Они не боялись ни дождя, ни полицейских.

Неприятненько.

Забрала конверт. Губернатора местного звали Андрей Антонович фон Лембке. Вот как так? Имя русское, а фамилия немецкая? Эх, нет на него деда моего. И он отказался встречаться с рабочими уже в пятый раз. Кто бы сомневался.

Шатов, ночевавший сегодня в соседнем купе, выполз лохматый и опухший. Мы с ним переглянулись.

Для переговоров с рабочими нам нужен был Кириллов. Тянуть больше не имело смысла, встречу назначили на сегодня. Идти к нему было неудобно, страшно и противно. Но я взяла себя в руки, гордость засунула подальше, а опасения оставила на потом. Всё-таки Кириллов мне необходим как инженер.

Как и ожидалось, Кириллов не отнекивался и послушно пошёл с нами. Кажется, ему было параллельно на всех. Он взирал на происходящее с той же невозмутимостью, что и хроникёр – просто наблюдая за событиями и принимая ничью сторону. Так, я во всяком случае, надеялась.

Допрашивать его, передал ли он мои планы Верховенскому, не стала. Он не рассказал мне о злодее, значит, и ему ничего не выдаст, понадеялась я. Кидать претензии показалось глупо и по-детски. Поэтому мы с Кирилловым переглядывались порядка минуты у порога, пока Васька докладывал, что очередной отворот получил от губернатора, а потом Кириллов кивнул и просто сказал:

– Идёмте.

Ну мы и пошли.

Через несколько минут мы, я, Васька, Кириллов и Шатов, стояли возле резиденции губернатора. Без какой-либо надежды на то, что нас примут.

Я передала Ваське стопку утренних газет, купленных по пути, и передёрнула плечами. Собирался дождь, стоять стало неуютно и холодно.

Губернатор среагировал довольно медленно. Прошло целых двадцать минут, слуга всё-таки пригласил нас в кабинет.

Губернатор Твери в 1870 году носил военный костюм с орденами и фуражку с пером. Я бы сказала, что принарядился к нашей встречи, если бы он не оглядел нас с презрением и ленью.

– Добрый день, Андрей Антонович, имею честь представить вам Мирию Тимофеевну Лебядкину и Ивана Павловича Шатова. – Кириллов поклонился.

– Уже донесли, – губернатор смял записку и показал на газеты. – Какую наглость вы на себя взяли, опубликовать такое? Я ничего не имею к этим людям, и связывать меня с ними – это клевета и позор.

– В чём же позор? Вам необходимо утихомирить рабочих, и вы покажете себя в лучшем свете. – Кириллов посмотрел на меня.

– Вы очень поможете рабочим, сделаете доброе дело, – дружелюбно улыбнулась я, выступив вперёд. – Если согласитесь на некоторые уступки. Я тут список накидала.

И я выложила на стол подготовленные записи. На самом деле там значились самые стандартные требования:

– семидневная рабочая неделя;

– отпуск на двадцать восемь дней в году;

– восьмичасовой рабочий день;

– Возможность варьировать график работы и бонусы для участников рабочей партии.

Но для губернатора они показались немыслимыми и абсурдными, о чём он мне заявил в очень нелицеприятной манере, а именно: бросил в меня записями, ещё и оплевал прикрикнув:

– Вы сумасшедшая!!!

Шатов с Кирилловым понимающе вздохнули.

– Вам не обязательно на всё соглашаться, – затараторила я и заговорщицки подмигнула. – В газетах написано, что вы согласились с требованиями, но не написано с какими. Если вы будете предупредительны, то составите свои требования, согласуете их и заставите рабочих их принять. Они ещё и обрадуются.

– Но как же так? – Фон Лембке вчитался в заголовок, а я продолжила:

– Вы убьёте трёх зайцев: успокоите людей, покажете себя умным управляющим и добрым человеком.

– Но у меня нет работы для них. Фабрика закрылась, какой смысл во всех этих уступках, – губернатор протёр белым платком лоб под тяжёлой шляпой. Возможно, оказаться умным управляющим его немного прельщала.

– У вас больница в плачевном состоянии. Я как инженер подтверждаю необходимость ремонта, – Кириллов подал губернатору свёрнутый ватман. Это был план нового здания больницы, ради которого мы и взяли с собой Кириллова. – И мост вы планировали проспонсировать.

* * *

В двенадцать часов пополудни губернатор уже пребывал в отличном расположении духа и всё в том же вычурном костюме военного с пером.

Рабочие пришли к управе в срок, все вооружённые подручными средствами: паками, мётлами, молотками. Особенно лопат много встречалось.

Видно было, что они бедные, худые и немытые, почти у всех одежда выглядела страшно старой и холодной. А у нас, между прочим, отвратительный климат.

– Я выслушаю вас, – произнёс губернатор громко. – Но прошу без крика.

43.

43.

Я не волшебник – я ведьма.

#МариШоу

– Не хотите жалованья задолженого? – удивлённо перебил губернатор.

И все собравшиеся наперебой закричали, что, конечно же, хотят и на все согласны. Они радовались уже тому, что их не прогнали, и плевать, на что согласен губернатор. Русский народ искони любил разговор с «самим генералом», собственно из одного уж удовольствия и даже чем бы сей разговор ни оканчивался.

Губернатор выдохнул. Он улыбнулся и кивнул выбежавшему писарю, тот вынес из резиденции губернатора изящный столик, разложил на нём книгу, принадлежности для письма. После всех приготовлений кивнул, открыл книгу и приготовился записывать имена.

Рабочие подходили по одному, брали деньги, расписывались, благодарили и кланялись губернатору. Их лица светлели. Некоторые вытирали глаза рукавом. И все такие счастливые вдруг стали. Вот как мало надо человеку для радости.

А я протиснулась к этому самому умному на вид рабочему и шепнула:

– Я знаю, что вас уверяли в невозможности договориться с властью. И я знаю, кто говорил, что денег не будет.

Мужчина надвинул фуражку пониже на глаза и повернул голову в мою сторону.

– Не верьте ему. Он обманул вас. Он специально натравливал вас на губернатора, надеясь позабавиться, он глупый, избалованный мальчишка. – Продолжила, не собираясь оставлять даже малейшего шанса на победу. – Не надо его слушать.

– Не понимаю, о чём вы говорите. Нам только листовки раздавали, – ответил мужчина, оглядываясь по сторонам и проверяя, не подслушивают ли нас.

– Их печатает Верховенский, надеется, что вашими руками станет уважаемым человеком. А сам чистеньким останется. Будьте осторожны. Губернатор терпелив, но терпение имеет свойство заканчиваться.

Холодный ветер бил в щёки. Тучи скомкались, и начался сильный хлёсткий дождь. Охрана тут же нашла зонты и раскрыла над писарем и губернатором. А рабочие остались мокнуть.

– Сдаётся мне, вы клевещете, – пробормотал рабочий.

Я усмехнулась, поправила тёплое новенькое пальто, купленное по случаю завтрашнего бала.

– Можете уточнить у губернатора. Он всё знает про этого молодчика. Странный тип, скажу я вам. И прочитайте сегодняшние газеты: фон Лембке уже заранее опубликовал статью, что согласен с вашими требованиями. Он изначально понимал ваше тяжёлое положение и заботился о народе. Он бы не бросил вас. – Я вручила рабочему три газеты, специально купленные по этому случаю, а сама раскрыла одну из газет над своей головой. Васька с Шатовым уже бегали между рабочими и раздавал светскую печать.

Все брали, потому что никому не хотелось мокнуть, и, конечно же, все прочитают о том, что Андрей Антонович фон Лембке такой прекрасный человек и ещё утром дал объявление о своей полной протекции к рабочим. Об этом первой полосе написали.

Правда, от дождя газета спасала плохо. Но неожиданно капать на меня перестало совсем.

Кириллов подошёл ко мне и раскрыл надо мной зонт. Ох, как приятно стало, заботливый какой предатель!

– Вы всё рассчитали. – Его бледное лицо посветлело, он, кажется, даже улыбнулся и поправил сбившийся воротник серого пиджака. – Почему газеты поверили в то, что это сообщение фон Лембке?

– Спасибо книгоноше. Святой женщине все верят, это ещё Жанна Д’арк говорила, – я подхватила Кириллова под локоть и поторопила. – И ничего я не рассчитывать. Не получилось бы, выплатила бы рабочим в кредит деньги. Или ещё чего придумала. Но мы губернатора несколько дней обрабатывали, не мог он не согласиться. Смотри, он мне билеты дал. Ты со мной пойдёшь или с Верховенским?

– Я в ваши игры не буду играть, Мария Тимофеевна, – буркнул Кириллов. – Это глупость и безрассудство. Вы не должны вмешиваться, ведь это совершенно не ваше дело.

– Не моё? А если меня убьют из-за Верховенского, это тоже будет не моим делом?

– Вы смешиваете молоко и воду.

– Нет, это ты прячешься от жизни и от решений! Есть хоть что-то, что ты решил в этом мире сам и для себя? Или всем подчиняться станешь?

– Есть одно, что уже принято и его не изменить. А вы меня сбиваете. Мария Тимофеевна. – Оставил мне зонт и ушёл под дождь.

Я смотрела на его серую спину, пытаясь понять, что же с ним произошло, и чем же я вдруг так начала ему мешать, пока Васька не отдёрнул меня.

– Мария Тимофеевна, это удивительно! Спасибо вам! – И непонятно было, отчего он меня благодарит. Он же даже не знаком с этими рабочими. Но стало приятно.

* * *

В день события мы утром рано заявились к губернатору. С одной лишь целью предупредить о возможных беспорядках, заставить разбавить алкашку и установить проектор.

Бал реально разделили на два этапа: утренние чтения и ночные танцы. Ровно в полдень под гром оркестра гости устроили давку на входе в дом губернаторши. Смотрелось эпично, как столпотворение утром на «Павелецкой».

– Выступает Кармазинов, – шепнул мне Шатов, когда все наконец-то прошли в зал и сели на железные стульчики с витиеватым литьём. – Самый известный писатель города Т. Он родственник губернаторши.

44.

44.

Безумец и гений

часто ходят рядом,

и, как правило,

мимо здравого смысла.

#МариГениальность

Это был не настоящий фильм.

Просто набор слайдов.

На вид много чудного, а между тем дело ясное, как свечка, и простое, как палец.

За неделю мы сделали около пятисот снимков в лавке фотографа «Брауна», он осчастливился от такого количества заказов и выполнял все мои требования без споров и нареканий.

Фотографии были не обычными, я рисовала или вырезала рисунки из газет и склеивала в коллажи, чтобы создать иллюзия фотошота и объёма. А главной моделью была, конечно же, Лизавета.

Как и все барышни, она полюбила позировать. Тем более что сюжет был необычный.

Изображение на стене показало девочку на набережной. Затем сменилось портретом взрослой девушки, в которой теперь можно было узнать Лизу.

Благоговейное молчание воцарилось в зале. Все лишние звуки стихли. И Степан Трофимович степенно, на манер диктора, заговорил:

– Слышу голос из прекрасного далёка,

Голос утренний в серебряной росе.

Слышу голос, и манящая дорога

Кружит голову, как в детстве карусель.

Лиза на слайде коснулась рукой двери с надписью «Аптека» и оказалась лицом-лицом с молодым человеком. Естественно, Маврикием Николаевичем.

– Я клянусь, что стану чище и добрее

И в беде не брошу друга никогда.

Слышу голос и спешу на зов скорее

По дороге, на которой нет следа.

Они пошли вдоль Невы, а город на их фоне менялся. Здания становились выше, росли, пока не превратились в небоскрёбы. И на последнем слайде к паре присоединился мальчик, сразу понятно, что их сын.

Кто-то в зале перекрестился. Девушка у рояля прикрыла рот ладонью.

Я приостановила слайды, так как Степан Трофимович немного не поспевал за картинкой. Он всё-таки говорил гораздо медленнее, чем я думала. Да как и всё здесь, собственно.

– Слышу голос из прекрасного далёка,

Он зовёт меня не в райские края.

Слышу голос, голос спрашивает строго:

«А сегодня, что для завтра сделал я?»

Финальная картинка изображала семью, стоящую на набережной и с надеждой наблюдающую за изменением мира.

Небоскрёбы вырезали из бумаги, а ребёнка изображал Васька.

Проектор погас, Степан Трофимович, стоявший слева от сцены, вышел на середину и поклонился:

– Это наше будущее, и оно совсем рядом. – Имея в виду кинематограф.

Маврикий Николаевич, сидящий вместе с Лизаветой в зале, зааплодировал первым. Вскочил и поцеловал ручку своей невесте.

– Вы божественны! Вы лучшая из лучших… актриса. – вспомнил он мои слова.

А я мысленно поправила:

«Первая актриса, конечно она лучшая».

В первом ряду встала дама с красными щеками и, обмахиваясь веером, выбежала вон из зала.

– Что это за ерунда? – крикнул мужчина рядом. Он погладил роскошные чёрные усы и заявил. – Вы к чему подстрекаете, сударь!

– Где вы подстрекательство увидели? – я выступила из своего укрытия к Степану Трофимовичу. – Это называется диафильм. Со временем будет общедоступным развлечением. Главную роль в фильме исполнила замечательная и неповторимая Лизавета Николаевна. И её друг Маврикий Николаевич, помогал им Василий Сергеевич, это мальчик, вообще-то. А создал проектор фотограф фирмы Альфреда Лоренса по чертежам Алексея Ниловича Кириллова. В остальном это простая физика и механика. Стекло, линзы, свет. Я показываю, что уже существует.

Из-за колонны выскользнул парень в сером пиджаке, окинул собравшихся взглядом и что-то шепнул рядом сидящей даме. Та вспыхнула и поднялась:

– Никто не станет такое терпеть. Это глупости! Что за непотребство? – прокричала громко. – Это позёрство! Что за стихи антицарские?

– Это простой вопрос. Все мы должны внести вклад в будущее. Люди должны работать ради своей страны, ради того, чтобы нашим детям жилось лучше. – Я погладила улыбающегося Ваську по голове. – Я раньше думала, что знаю абсолютно все, но попав сюда, поняла, что не знаю очень много. И это обидно. Потому что я бы хотела рассказать как устроен двигатель, как мы полетим к звездам. Да. даже не в небо! В небе полет будет обыкновенным делом. Мы высадимся на луне. Мы будем строить острава. А наша страна станет такой огромной, но разрушить ее никто не сможет. – Я говорила и говорила, слова вырывались из меня, будто я подготовилась и пыталась записать их на камеру, а на самом деле, я вдруг захотела доказать всем этим собравшимся здесь людям, что их ждет лучшая жизнь.

Ропот затих, люди стали прислушиваться и качать головами. Некоторые, особенно женщины прикрыли рты веером. Лизавета кивала, и даже Кириллов слегка улыбнулся.

45.

Если держишь в одиночку шар земной,

напрягай не шею, а колени.

Совет тренера.

#МариГруз

Фигура Ставрогина отличалась чрезмерной мужественностью, плечи были слишком широкими, взгляд прожигающим.

Да на меня даже врач так пристально никогда не смотрел. Я почувствовала, как у меня пульс участился в запястьях. Забарабанил, как на допросе.

Сама я то и дело цеплялась взглядом за его губы и размышляла, что мне будет, если начала поцелую главного героя и только потом убью?

Можно так?

Или лучше глумиться уже после его свержения?

Я быстро помотала головой, отгоняя дурацкие мысли.

Легче не стало.

В оригинальной истории Ставрогин соблазнил Лизавету, провёл с нейночь, а потом её растерзала толпа, обвинив в смерти Марии Лебядкиной. Теперь Лизавета точно никуда с главным ловеласом не убежит, и терпеть его придётся мне.

– Я всегда знал, что гений и безумие ходят рядом, но вы удивили даже меня, – говорил Ставрогин красиво, бархатно. Как герой романа. Блин, он и есть герой романа.

– Вас нетрудно удивить, поверьте. И подождите, сегодня будет день сюрпризов. – я отсалютовала ему разбавленным шампанским. Вода чувствовалась даже для меня. Ну ничего, зато никто не подерётся.

И я залпом допила напиток.

– Вы разительно изменились, Мария Тимофеевна. Стали необычной и притягательной. И кажется, это наше взаимодействие сделало вас такой? – выдвинул идею Ставрогин.

И я подавилась глотком.

Ставрогин подал мне платок и даже помог вытереть уголок губ. Пахло от платка так, будто Ставрогин вылил на него литр одеколона.

Я действительно принарядилась. Не так пафосно, как Лизавета в своём голубом платье с грандиозной юбкой, которая шуршала при каждом движении, но тоже выглядела вполне прилично.

Я выбрала светло-бежевое платье с вышивкой из роз, довольно скромное по меркам местной моды, зато подчёркивающее фигуру и мои платиновые волосы, которые теперь лоснились и блестели на солнце, потому что я на них литра три масок угрохала.

Шатов дар речи потерял, как меня сегодня увидел, а Кириллов, наоборот, обрёл. Вот только сказал он не очень приятное. Будем считать, это он от зависти.

– Не надейтесь, вы останетесь одиноким, всеми брошенным неудачником. А я стану вашей вдовой и наследницей всех ваших денег, – заявила я ему, чем вызвала недоумение.

Это меня не удовлетворило. Мне нужны были эмоции, чувства. Желательно бешенство и апокалипсис.

И я придвинулась к Ставрогину ближе:

– Вы же собирались объявить меня вашей женой и что молчите? Струсили?

– Жду подходящего момента...

– Ни цветов мне не принесли, ни подарков. – Я показательно хмыкнула, стараясь, чтобы наше общение выглядело воркованием влюблённой пары. – Не годитесь вы в мои ухажеры.

Краем глаза заметила шоковое состояние Шатова, веселье Васьки, злость Верховенского, который как раз тоже нарисовался на празднике, и раздражение Кириллова.

Двойной агент Кириллов стоял у колонны. Он отказался от вина, предпочтя воду. Его пальцы сжались на стакане так, что костяшки побелели. Он смотрел на нас со Ставрогиным, и не понятно было, о чём он думает. Как сдать меня Верховенскому? Как побыстрее застрелиться? Он встретился со мной взглядом, лицо его побелело. Он сделал резкий вдох, поставил стакан на стул, на котором сидел ранее и направился к выходу. Его остановил Шатов.

– Воздух здесь тяжёлый, – донеслось до меня сквозь воркование Ставрогина. Кириллов отодвинул Шатова с дороги. – Мне нужно пройтись.

Я почувствовала холод в груди, как есть предатель. Что-то знает, но не говорит. Моё преимущество в виде знаний стремительно таяло. И всё из-за одного конкретного человека. Кириллов не откажется ни от своих идей, ни от своей преданности Верховенскому. Не преданности ради даже, а безразличия.

Я понимала, что нельзя переписать уже созданные характеры, но перестала воспринимать местных как героев романа, за исключением разве что Ставрогина. Его сила была слишком подавляющей для обычного человека.

Николай Всеволодович во время моих размышлений снял перчатку, и его длинные аристократические пальцы протянулись ко мне.

– Вы говорите о вещах, которых не существуют, – Ставрогин схватил мою ладонь и поцеловал её. – Откуда такие знания?

– В школе на отлично училась, – соврала я. На отлично я только сериала смотрела. Я не собиралась гнобить главного героя сейчас и при таком количестве народа. Но прикосновение Ставрогина пронзило меня словно молнией. К тому же он меня так и не отпустил, и я чувствовала, что вот-вот поддамся безумной харизме этого гада. И я решила, что тянуть не имеет смысла. Чему быть того не избежать. – Я ваша жена, и всё ваше принадлежит мне, не так ли?

Ставрогин рассмеялся и кивнул.

– Да, при всех признаю, – он обнял меня и притянул к себе. – Мария Тимофеевна Лебядкина жена мне вот уже пять лет. И я её боготворю.