Текст книги "Преступление по Достоевскому (СИ)"

Автор книги: Анна Рудианова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

16.

16.

Вся наша жизнь – театр.

#МариПоняла

Голос сверху был знаком мне.

Я на цыпочках прокралась по боковой лестнице из сеней в мезонин. В комнате Шатова горел один фонарь, и сквозь щели между дверью и косяком пробивался тусклый свет.

Разглядеть что-либо было трудно, но голосов я различала два: Шатова и его гостя.

Мужчины разговаривали о Боге и о России.

Ну, конечно, чем ещё ночью заниматься в 1870 году ночью двум мужикам? Не сериалы же смотреть.

Темы были слишком философскими и скучными, послушав пару минут, я развернулась, собираясь уйти, но неудачно встала на правую ногу, как раз на ту, на которую хромаю. Стопа подвернулась, и я кубарем покатилась вниз.

Грохот стоял такой, что я и сама испугалась. Будто летела не я, а корова какая-то, вместе с собой повалившая всю лестницу.

Пока я приходила в себя, в сенях появился Кириллов с топором руках. А потом и растрёпанный Шатов спустился.

– Вы в порядке, Мария Тимофеевна? – спросил приятный мужской голос.

Он принадлежал гостю Шатова – Красавчику, которого я видела в богатом доме. Мой внеплановый муж-обманщик. Высокий, стройный, с идеальными скулами и взглядом, от которого у меня мигом потекли слюни и мыслишки пошленькие.

– Мне сказали, что вы в Заречье… Прочем, так даже сподручнее. Могу я с вами поговорить? – добавил он.

Я насторожилась. Но согласилась.

– У Кириллова поболтаем, – сказала я и протянула Красавчику руку.

Он помог мне подняться. Я удивилась, какие у него тёплые, мягкие и ухоженные руки. Мне даже стыдно за свои обломанные ногти стало.

Кириллов насупился, явно не одобряя моего решения, но гостеприимно махнул топором в сторону пристройки.

Кажется, Кириллов уже спал. На его кровати валялось скомканное одеяло, а лампа не горела. На столе стояли две чашки.

Кириллов организовал свет, убрал стол. Помялся у двери, потом понял, что гость ждёт, пока он оставит нас наедине, и ушёл в ночь, плотно прикрыв за собой дверь. С топором ушёл, что хорошо, наверное. Хоть и навевает тревожные мысли.

Красавчик долго неподвижно стоял у стола. Пронзительно смотрел мне в лицо, будто пытался прочитать мои мысли. Потом вдруг улыбнулся – так мило и сладко, что мне скулы свело от предчувствия неприятностей.

– Виноват, напугал вас, Марья Тимофеевна, нечаянным приходом, – сказал он дружелюбнейшим тоном.

– Здравствуйте, – кивнула я, пытаясь вспомнить, откуда я его знаю. Кроме нашей прошлой встречи я точно его уже видела.

Да, он красивый. Очень. Может, поэтому он кажется таким знакомым? Актёр какой-то? Из русского сериала? Я уже говорила, что ненавижу русские сериалы?

Помнилось, он тогда сказал, что я его жена. Или невеста. Но пошутил. И я тоже шутканула. И его гипнотизёрские способности мне не нравятся, потому что прошлая встреча как в тумане у меня.

– Оправьтесь, полноте, чего бояться? Неужто вы меня не узнали? – спросил Красавчик с нажимом. Он подошёл, упёрся руками в стол и опять стал милее и дружелюбнее. – Я как понял: вам с братом худо было жить без меня?

– Серьёзно? – фыркнула я, усевшись за стол и сожалея, что ни чая, ни пряников ни осталось. – неделя прошла! Лебядкин бы меня уже насмерть забил, если бы я его не подожгла. Но за заботу спасибо.

– Подожгли брата?

– Пятки подпалила. Вы-то, спрашивается, зачем появились? Скажите, пожалуйста. – Я невольно перешла на «вы». Этому господину было неудобно тыкать. Он казался таким воспитанным. И таким… богатым. Да, наверное, он тут местная звезда.

– А не хотите ли опять в монастырь? – внезапно спросила «звезда».

– Знаете, господин… – Я пощёлкала пальцами, от возмущения его имя забылось.

– Николай Всеволодович. Ставрогин.

– Ставрогин, Николай Всеволодович… – я покатала имя по губам. Хорошее имя, красивое, благородное.

Знакомое. Точно.

Что-то щёлкнуло у меня в голове.

И тут до меня дошло.

Ставрогин.

Шатов.

Лебядкина.

Спектакль шёл. Хэштеги банились.

– Вы – Николай Ставрогин, сын Ставрогиной? Богатый и красивый? – нахмурилась я, потом зажмурилась и схватилась за голову. – Серьёзно? Достоевский? – Я чуть не расхохоталась. – Вы что, решили мне тут «Бесов» поставить?

Теперь нахмурился Красавчик.

Попала в прошлое?!

Вот что за дичь?

Эти дебилы-организаторы не додумались взять оригинальный сюжет! Они решили использовать классику!

– Фёдор Михайлович в гробу вертится от ваших сценариев! Надо же так произведение испортить! Это же классика! Ты даже не похож на Ставрогина!!! – рявкнула я на… на Ставрогина, получается. Тьфу! – Настоящий Ставрогин – брутальный мужик, красавчик, мечта всех женщин! А ты – бледная моль, тут расселся!

17.

17.

Запоминайте, что читаете. Классика или нет,

никогда не знаешь, куда тебя закинет.

#МариСоветует

Шатов и Кириллов расставляли мебель в пристройке. Шатов изредка вздыхал, даже покраснел, бедняга. Из его стенаний я поняла, что ему было стыдно за всё происходящее и особенно за проведение Ставрогина. А Кириллов ругался сквозь зубы, что пустил меня свою комнату, весь род Лебядкиных сумасшедший, и мы ему последний стул сломали. У лампы отбился носик колбы, но она работала. И теперь пламя то и дело тянулось к потолку через острые сколы.

Я так и сидела в углу. Хохотать перестала, уже хорошо. Истерика немного отпустила.

Но я всë ещë пребывала в странном, будто пьяном состоянии. Происходящее казалось кошмарным бредом. Причём абсурдным и нереальным.

Я даже ущипнула себя за руку. Не проснулась, конечно. Если бы отсюда можно было проснуться, я бы ещё от избиений Лебядкина в психушке очнулась.

– Чего он хотел? – Кириллов опустился на пол рядом со мной.

Даже за руку меня взял и ободряюще похлопал.

Шатов уже ушёл, а я и не заметила. Видимо, Кириллову надоело терпеть меня, вот он и снизошёл до разговора.

Я пожала плечами и сказала:

– Походу, я его жена.

– Вы бредите. Он же дворянин. А вы нищенка и калека.

– Хочешь сказать, что я вру?

– Мне кажется, вы запутались. Слишком много тревог для вас. Чай…

– Ещё слово про чай и я тебе его за шиворот вылью, – угрюмо пригрозила я. – Первое: я не вру. Второе: Я не считаю себя бедной. Третье: У меня есть мозги. И тут я тоже могу стать популярной. А значит – разбогатею и прославлюсь.

– Чем?

– Книгу напишу. – Ляпнула быстро, хотя я и сама пока не придумала. – Или изобрету что-нибудь.

– Вы? – Кириллов вскочил как ужаленный и принялся ходить по комнате – туда-сюда, туда-сюда, как маятник в горизонте. На лице его читалось недоверие и беспокойство. – Это смешно. Вы даже писать-то не умеете.

– Тогда я изобрету ручку! – нашлась я. – И я умею писать! Просто не пером!

Кириллов остановился, посмотрел на меня долго.

– Странная вы.

– Да, блаженная, – кивнула я. – Я знаю.

Он усмехнулся, выпил воды прямо из носика чайника и опять сел на пол возле меня. Помолчал. Потом спросил:

– Вы недовольны? Я должен был прийти раньше?

– Ну что ты… – вздохнула я, не скрывая сарказма. – Спасибо, что вообще явились и вы спасли меня от этого психа. Но я реально недовольна. Я хочу домой.

– А где ваш дом?

– В столице.

– Но поезд у вас до Москвы.

Я открыла рот, чтобы ткнуть Кириллова в его же глупость, и закрыла. Да, в Российской Империи же столица в Петербурге была.

– Плевать. Потом решу ситуацию.

Я привалилась к стене. Голова кружилась. Тело ныло. Всё внутри требовало сна и немного алкоголя (на самом деле, требовало очень много, чтобы уже забыться и расслабиться), но разум не давал расслабиться.

– Я провожу вас до комнаты, – сказал Кириллов и взял керосиновую лампу. Свет качнулся по стенам.

– Стой! – окликнула я. – Дай бумагу и ручку. Тьфу… перо, блин. Карандаш.

Он молча подал мне лист и новый карандаш. Я прижала к груди это богатство, пролезла в свою комнату, подождала, пока Кириллов поставит лампу на стол, и начала писать всё, что знала о романе, в который попала.

Писала быстро, руки дрожали, буквы кривились и сбивались в кучу. Ещё и лампа чадила.

Это же надо!

И кто бы подумал!

Классика! Достоевский.

Как бы всех вас разыскать-то в чертогах памяти? Самое смешное, что мне даже говорили, что я тёзка этой самой Лебядкиной.

А я даже не подумала о возможности реконструкции целого романа. То есть игры по Средиземью, по моему мнению, это нормально, но игры по Достоевскому – полная клиника.

Я напряглась, побилась головой о стол и наконец, вспомнила.

Ставрогин – главный герой романа. Убийца и франт. «Загадочного принца», дворянин, которого Верховенский пытается завлечь в кружок революционеров.

Умрёт.

Верховенский Пётр – главный злодей, манипулятор. Плетёт интриги, сеет хаос в городе и доводит ситуацию до безумия. Организует убийство бывшего соратника Шатова, который отказывается ему подчиниться.

Шатов – второстепенный герой, который пытается выйти из кружка революционеров.

Умрёт.

У него есть жена и, кажется, родится ребёнок…

Они тоже умрут.

Лиза – девушка красивая, с кудряшками в ярком платье, я видела её в первую встречу со Ставрогиным, она влюблена в главного героя.

18.

18.

Если знание – это сила, получается,

Бог – это тот, кто прочитал эпилог?

#МариВопрос

– Кто этот ваш Достоевский? – спросил Кириллов.

– Это писатель, в чьей книге вы тут живёте, – сказала я, глядя прямо ему в глаза. – Так что можете прекратить этот спектакль.

– Мария Тимофеевна, вы, бесспорно, потеряны после случившегося и не можете отличить реальность от выдумки… – начал он, но я перебила.

– Я тебе сейчас в глаз дам, дорогой сволочной актёришка. То, что я Ставрогина не убила, это только от потрясения. И до него руки дотянутся. Вы не думайте, я всех вас засужу за издевательства.

– Хорошо, как скажете.

Я усмехнулась, глядя на то, как он манерно перебирает руками манжеты. Будто и впрямь какой-то исторический персонаж.

А я ведь почти поверила, что в прошлое попала. Реку они для меня развернули, бобры, блин. Как?!

Это может быть какая-то шестимерная реконструкция, виртуальная реальность. Всё что угодно.

– Вы придумали всё это… – Кириллов кивнул на исписанный листок у меня на столе. – Чтобы прославиться?

– Это вы слизали это, чтобы поглумиться! А я вспомнила. Потому что меня чуть не задушил Ставрогин. Это довольно редкая фамилия. Когда тебя душат, сразу лучше вспоминается. И как я сразу не поняла, что это «Бесы»?! Вы же знаете, что это книга?!

Но Кириллов отрицательно помотал головой. И, на всякий случай, прижал к себе пояс штанов.

– Вы же чувствуете, что повторяете чужие слова! Да, что-то было там про слабохарактерного никчёмного слабака, не интересующегося ничем, кроме него самого, – ехидно кольнула Кириллова.

– Это вы про меня? – Он чуть наклонил голову и даже кашлянул от неожиданности.

– Не хотела вас обидеть, ведь на правду не обижаются, но вам действительно плевать на всех в этой истории. И на Шатова, и на Ставрогина, и на меня уж очень сильно!

– На правду не обижаются, Мария Тимофеевна, вы сумасшедшая.

– Мы все играем свои роли. Автор вам и родитель, и бог. И вы не можете отступить от сюжета. Я права?

– Человек сам себе бог. – Кириллов нахмурился и распрямился, явно собираясь спорить. Но я кивнула.

– Согласна. Но вы немного не люди. Вы актёры с прописанным сценарием. Каждый из вас знает, что должен сделать, и сделает это. Шатов – умрёт. – Я стала загибать пальцы. – Верховенский – выстрелит. А ты станешь козлом отпущения, – мстительно отчеканила я. – или просто козлом…

– Откуда эти ваши выводы?

– Достоевский так написал. Он автор романа. Вы не читали историю, по которой работаете? – я рассмеялась.

– Опять ваш Достоевский...

– Отец и мать русской классической депрессии. Бог имперского нуара, основатель триллера и гениальный писатель. Приятно познакомиться, – я шутливо кивнула.

– И теперь вы себя считаете Богом? – с подозрением поинтересовался Кириллов, а я задумалась.

Если знание – это сила. Означает ли это, что я всесильна, если знаю конец истории?

– Скорее всего, нет, но я обладаю определённой силой и могу спасти вас, если захочу. – Решила я проблему сверхсилы. Хотя было бы прикольно.

– От чего?

– От смерти, конечно!

– Смерти нет.

– Кончено же есть! Это забвение! Думаешь, ты умрёшь и тут толпа соберётся тебя поминать? Всем плевать будет! Даже на Ставрогина всем будет плевать. Мне лично только Лизу жалко было. Но её я спасу.

Кириллов отошёл от меня на шаг.

– Я замыслил это потому, что хочу победить в этом! Докажу, что сильнее Бога. И стану сам сверхчеловеком! Преодолею страх смерти…

– Ты станешь разлагающимся биоматериалом, о существовании которого будут знать только черви, пожирающее его. – Я даже кулаком стукнула по столу, хотя и понимала, что спорить с ним бесполезно. Он играет свою роль и вряд ли послушает доводы рассудка. – Это как минимум унизительно. Я, например, хочу, чтобы меня кремировали и пепел на луне развеяли.

– У вас большая фантазия.

– Зато сколько приключений для моих детей! Они меня точно всю жизнь будут помнить. Ведь благодаря мне они слетают на луну!

– Ставить невыполнимые задачи, не значит делать добрые дела.

– Чтоб ты знал, в моём времени уже флаг на луне поставили, недалеко и до экскурсий. Я очень надеюсь.

– Если бы вы изучали астрономию, вы бы знали, насколько далеко луна. И не говорили глупостей. – Кириллов нахмурился, будто он до этого был уверен, что я всё знаю, а тут я вдруг стала странное говорить.

– Это мечта, а не глупость. И никто мне не может запретить мечтать. Тобой управляет желание автора и прописанный сценарий. Тебе бы для начала стать просто человеком, а не планктоном.

– Никто не может управлять человеком! – воскликнул он, но без огня, скорее – как будто повторял заученное. Заново вбивал в себя свои же мысли.

19.

19.

Любые изменения начинаются с малого.

С ноготочков, с бровок, с татуажа.

#МариРестайлинг

Я разозлилась и на Кириллова, и на всех вокруг. Мне было так обидно, что всё это лишь спектакль. Это же я теперь Россию спасти не смогу! А ведь уже уже настроилась! Было б это прошлое, я б таких дел наворотила! В хорошем, естественно, смысле.

А теперь? В романе все события в одном городе! А это значит, они не выпустят меня за его пределы.

Страх холодком прополз по позвоночнику.

И утром я побежала проверять вокзал.

Одноэтажное здание терпеливо стояло на месте и сбегать никуда не собиралось, рельсы тоже лежали спокойно.

Я выдохнула. Ладно. И что теперь?

Первое, что пришло в голову – это привести себя в порядок. Если уж меня заперли в этом городе. Надо соответствовать.

Вооружившись информацией от Шатова, я пошла к модистке в магазин готового платья. Розовое чудо с синими цветочками я торжественно сожгла. Вместо него купила тёмно-серую юбку до щиколотки, белую рубашку с высоким воротом и жилетку из плотной шерсти с красивой вышивкой на груди. Шляпку серую с полями и кожаную обувь на каблучке.

И велела сапожнику сделать каблук на правом ботинке чуть выше – на два сантиметра. Он поставил несколько дополнительных набоек прямо при мне, и теперь я почти не хромала.

А ещё купила деревянную трость. С медной ручкой в виде черепа. Просто не смогла пройти мимо. В ней ещё и лезвие спрятанное оказалось. Мне сначала её продавать не хотели, потому что трость исключительно мужская и негоже девушке с черепами ходить. Но я как в руки её взяла, так и не выпустила.

Хромота с ней почти не чувствовалась.

Волосы, хоть убей, были тонкими, тусклыми и сухими. Решила, что делаю потом комплексное восстановление с маской и кератином, а пока купила себе парик. Такие длинные золотистые волосы до спины, из хвоста лошади, какой-то, судя по плотности и жёсткости. Но меня они вполне устраивали.

Подвела брови, раздобыла у продавщицы румяна, пудру и аналог помады. Буквально через шесть часов я стала нравиться себе в зеркале. Не идеал, конечно. Но уже и не уродка. Даже глаза засияли, они так и остались бледно-серыми. Но теперь казались скорее загадочными, чем больными.

Работница магазина, которую я заставила бегать вокруг меня весь день, восторженно ахнула, увидев мой новый образ. И даже перчатки мне презентовала.

– Я всем скажу, где купила наряды. К вам повалят покупатели, – пообещала я, жалея, что не подготовила визитки.

За все хлопоты оставила расписку от Ставрогина. Так и написала на листках, который мне выдал Кириллов:

«Я, Ставрогин Николай, готов понести затраты за Марию Тимофеевну Лебядкину».

Собиралась дописать: «как за жену свою и единственную любовь», но побоялась, что никто не поверит, и ограничилась миролюбивым «в муниципально-благотворительных целях». Пусть гадают, что сия красота означает. Нарисовала таких писем я десяток. Всю ночь работала, пока бумага не закончилась.

Вопрос денег стоял очень остро.

А мне ещё нужна была еда и новая квартира.

Когда выходила из лавки модистки, на меня налетел мелкий пацан. Ударившись об меня, он споткнулся и растянулся в грязи, заляпав моё новое платье.

Я прищурилась, размышляя, прибить его или заставить чистить мне одежду. Что за непруха такая? Вот стоило только принарядиться!

– Держи вора! Он хлеб у меня украл! – Заорали рядом, и быстрые шаги взбаламутили грязь. – Сейчас покажу, как воровать!

К нам, задыхаясь и расталкивая людей, подбежал толстый мужик. Лицо у него было как у разъярённого быка, красное и злобное, на голове красовалась чёрная фуражка с красным цветком, как у казаков. И поверх одежды он натянул белый передник. Ткань передника трещала от того, как сильно её натянули, живот у мужика был огромным.

Бык схватил ребёнка за рваную рубаху и поднял в воздух на вытянутой руке.

Тут я увидела, что мальчик почти рыдает, глаза у него испуганные до ужаса, а к груди он прижимает надкусанный белый хлеб, вымазанный в грязи.

Я отряхнула платье и очень вежливо попросила:

– Отпустите ребёнка. За хлеб я заплачу, раз уж у вас совести нет.

– У меня совести нет? Он ворует целыми днями! Обнёс половину города! Розгами его надо!

– Этот ребёнок должен учиться, а не бегать по улицам. Вы должны были накормить его и отвести к родителям.

– У меня нет родителей, – пискнул мальчик, извиваясь и пытаясь вырваться.

– Тогда надо было найти для ребёнка дом!

– Я тебе святой, что ли, его бесплатно кормить вора? Ты сумасшедшая? – рявкнул на меня Бык и стал наступать в моём направлении.

Если б не знала, что тут все сценарий читали, удивилась бы. А так понятно, откуда он меня знает!

– Что вы за люди такие?! – совсем рассвирепела я. Надоел мне этот спектакль. Ещё и детей втянули. – Он же ребёнок! Он не виноват, что голоден. Виноваты взрослые.

20.

20.

Важна не демонстрация силы,

а сила демонстрации.

#МариСила

Он совсем не выглядел злодеем или убийцей, скорее менеджером среднего звена. Умным, соображающим, пронырливым, который обязательно впарит тебе страховку от пожара, хотя ты только посмотреть зашла.

Лет двадцати семи, ростом чуть выше среднего, с жиденькими светлыми волосами и усами переползающими в бородку. Не урод, конечно, но лицо ниже среднестатистического: вытянутое, сплюснутое с боков, лоб узкий, нос крючком, глаза – щелочки. Такие всегда играют мерзких советников или прощелыг. Но одет прикольно. В клетчатый костюм, я бы такой и себе купила.

– Благодарю, Петр Степанович. – Я вытерла рот салфеткой и сложила руки на столе в замок. – Пришлось отступить от образа сумасшедшей под давлением вам известных обстоятельств.

Верховенский стрельнул глазами в Ваську, поедающего пирог, и довольно улыбнулся:

– Это каких же?

– Покушение на убийство.

Верховенский закашлялся и принялся бить себя в грудь.

Васька застыл, забыв что должен жевать. Я наклонилась к нему и шепнула:

– Василий, беги домой. Завтра придешь, первый рабочий день у тебя.

Проследила, как он, прихватив остатки еды, рысцой скрылся за углом, и порадовалась, что он такой смышленый и быстрый.

И посмотрела на Верховенского, кторой почти пришел в себя и с недоумением разглядывал меня.

– И что? Даже не хотите узнать, кто меня убить пытался? – Теперь улыбалась я. – Ну, кроме вас, разумеется.

На последних словах Верховенский вспыхнул и закричал, ткнув в меня пальцем:

– Вы сумасшедшая, мнительная женщина! Вас запереть надо! Чтобы не смущать достойных людей!!!

– Значит, даже не отрицаешь? – я выгнула бровь, посмотрев на людей, вновь скапливающихся на улице ради моей персоны.

– Ваши обвинения беспочвенны! Вы не имеете права! И кто вас вообще слушать будет? Все знают, что вы не в своем уме!

– Все мы играем свои роли, – задумчиво протянула я, придав голосу таинственности. – Я со всей неплохо справляюсь?

Серые, почти прозрачные рыбьи глаза уставились на меня.

Я же встала и подошла к Верховенскому вплотную, мы оказались почти одного роста. Для главного злодея он был непростительно мелок и жалок.

– Буду честна. Мне ужасно не нравится твое поведение, – шепнула ему, стараясь чтобы нас не слышали прохожие. И кадык на тонкой шее Верховенского нервно дернулся. – Ты наводишь суету, там где она не нужна, корчишь из себя партийного лидера. Успокойся и направь силы в прибыльную сторону. Тебе чуть позже сообщат куда и когда.

– Что? Откуда вы… – Верховенский подавился, потому что обратилась я к нему слишком интимно, слишком заговорщицки и слишком шпионски.

Он как фанат революции должен был ожидать какого-то связного или мечтать о нем.

А я уточнила, всё так же придерживаясь высокоморального, обвиняющего, учительского тона:

– От тех, кто знает, куда ты катишься И видит, что там, куда ты упадёшь, откровенная дичь. Хватить самоутверждаться за счет партийных кружков и комсомольцев. Ты мешаешь нормальным людям работать.

Верховенский явно не знал, кто такие комсомольцы, и тревожно оглянулся по сторонам.

– Мария Тимофеевна, прошу вас оставить ваши мысли при себе, – быстро и торопливо заговорил он, чуть приглушив голос. Стало слышно, как с противным хлюпаньем утопают копыта лошадей в грязи на дороге и как ругаются извозчики. – Совсем не понимаете, о чем говорите!

– Мне плевать на твои просьбы, – ответила я. Это даже хорошо, что я его встретила. Мне надо просто убедить его в том, что ему нельзя трогать Шатова. И весь сюжет разлетиться в дребезги. – Твои действия убыточны. Ты играешься в заговор. Я знаю, что ты затеял! Не смей поднимать шум. Это бесполезно и только усугубит твоё и без того шаткое положение. И всякие жертвы я запрещаю. То есть, тебе запрещают. Сверху. – Я ткнула пальцем в потолок, состроив свирепую решимость.

Верховенский нахмурился, вдруг потеряв маску беззаботности и веселья, его лицо вытянулось и стало более острым и подозрительным. Он прищурился на меня.

– Жертва уже выбрана, – зловеще прошептал он. – И путь намечен. Вы не имеете права вмешиваться.

– Право? – Я почти рассмеялась. То есть меня поместили в центр романа и пытаются запретить участвовать в сюжете?! – У тебя нет пути, ты же не самурай. Ты летишь в пропасть. И тащишь за собой всех. Возьми себя в руки и стань уже полезным для страны. Не ты творишь революцию, а она создает тебя.

Верховенский схватил меня за локоть и подтянул к себе ближе, его голос сочился недоверием и злобой.

– Вы лжёте. Наговорили тут бессвязных обвинений, а между тем, вы всего лишь безумная женщина.

– О том, что ты глупости собрался делать? Нисколько не лгу. И ты сам понимаешь, что это правда, – я зловеще улыбнулась. – Я знаю, что произойдет дальше. Это бессмысленная смерть. Она не принесёт ни славы, ни радости. Партия не приемлет напрасных убытков. А смерть в любом случае, понесет за собой разбирательства, что обратит на тебя внимание. На тебя, и на нас.