Текст книги "Преступление по Достоевскому (СИ)"

Автор книги: Анна Рудианова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

31.

31.

Если смешать «Войну и Мир» с

«Преступлением и наказанием»,

получиться «Гарри Поттер»

со злодеем в главной роли.

#МариСценарийСломался

Что за жесть?!

Сценарий сломался.

Но мне нравилось. Целоваться Ставрогин умел и практиковал.

Нежно завладел моими губами, коснулся ладонью основания шеи, заставляя запрокинуть голову. Между нами явно проскочила искра, меня во всяком случае бросило в жар.

И мне бы потерять голову от такого красивого поцелуя, но я даже глаза не закрыла.

Потому что всё было не по-настоящему. В книге Ставрогин никогда не просил прощения, не целовался, стоял памятником самому себе, интеллигенции и жуткой гордыни.

А тут ползает возле меня. Он заболел? Его молния ударила, пока он променадом гонял по округе?

Или решил пойти по одной известной ему дорожке: соблазнить и обезвредить?

Ставрогин почувствовал мою сухость и отстранился, растерянно осмотрел меня. Бедняга, так старался, а ему попалась селёдка сушёная, не способная намокнуть от его лобызаний.

– Зачем вы это сделали? От потери крови мозги потеряли? – спросила я, отклоняясь подальше и убирая его руки со своей талии.

Ставрогин молчал. Лицо его выглядело усталым. Постепенно его глаза вновь стали холодными и пустыми. Очнулся?

– Мило, но со мной не сработает, – сказала я. – Подумайте над моим предложением.

Он кивнул, оставшись сидеть на диване. Я же поспешила на выход.

И кончено же, опять не обошлось без неприятностей.

– Доброго дня, Мария Тимофеевна, – голос моей нынешней свекрови жалил неприязнью и презрением. Ничего не осталось от дружелюбной старушки, у которой можно попросить помощи. – Мне доложили, что вы встречались с Николаем Всеволодовичем.

– Добрый день, уважаемая… Ставрогина. – Я поклонилась, потом присела, потом плюнула и пожала руку женщине, забыв, как тут положено воспитанным дамам здороваться.

Господи, да я даже не помню, как её зовут. Стыдно-то как.

А ещё я избила её сына.

Пойду умру от позора.

– Я на самом деле зашла передать вам просьбу о встрече, приходите завтра в полдень у пристани. Вас будут ждать. – От неловкости мой язык стал неуправляемым и решил, что любые слова лучше неловкого молчания.

– И кто же?

– Степан Трофимович… Он просил вас обязательно прийти. Это сюрприз. – Я заторопилась, не собираясь вдаваться в подробности только что придуманной отговори. – Мне, к сожалению, надо бежать, давайте в следующий раз пообщаемся.

О, вспомнила!

– Варвара Петровна, обещайте, что придёте! – Я запрыгнула в повозку и только у дома пришла в себя.

Было жарко и душно. Да почему я попадаю постоянно в какие-то передряги?! Потому что по сюжету неудачница? Фиг вам, дачница я!

* * *

Васька отыскался к пристройке Кириллова. Он играл с ним в мяч. Теперь он носил приличную одежду и очень напоминал херувимчик с розовыми щёчками и кудряшками. На фоне мрачного Кириллова, постоянно мечтавшего самовыписаться, он казался солнечным парнем, излучающим доброту и пазитив.

Увидев меня, оба, подскочили.

– Давай свой чай, – попросила я. – И ещё помощь нужна.

– А вы же с Шатовым уходили… – забеспокоился Кириллов.

И я вспомнила про друга.

– Боже, я оставила его в логове врага… Впрочем, там его сестра, выберется, пока оставим это. Как мне найти Верховенского? Старшего.

Васька пожал плечами.

– К вечеру скажу, – и сбежал искать.

Мы с Кирилловым остались одни. Он с беспокойством осмотрел меня.

– У вас на платье следы крови, что случилось?

– Бешеный пёс на меня накинулся, но я отбилась.

– Пёс?

– Об этом приличных девушек не спрашивают, – отбрила я любопытство. А на душе стало неуютно и мерзко. После Ставрогина мне срочно надо было помыться.

И я решила, что это повод привести себя в порядок.

Волосы после удачного шампуня стали выглядеть намного приличнее. Даже парик сняла. И платье показалось мне очень красивым, хоть и слишком пафосным, у него были рукава воланчики и атласная лента на груди. Но в целом смотрелось красиво.

Вечером Васька отвёл меня к Верховенскому старшему. Лакея у Степана Трофимовича (да, я повторила имена героев) не было, жил он в одноэтажном кирпичном доме в центре города. Васька сказал, что тут собирается молодёжь, во главе с Верховенским младшим. Наверняка революцию организуют, неуёмные. Тухлая семейка.

Кириллов вызвался пойти со мной, потому что Шатов всё ещё не вернулся от сестры.

32.

Меняй переменные для лучшего результата.

Это называется «метод тыка».

#МариМеняетВсё

Он лежал на железной койке в местной больнице, больше похожей на приют для бездомных по уровню стерильности и профессионализма персонала, и писал в тетради заточенным карандашом. Наш человек, меня тоже местные перья бесят.

А травмы оказались хуже, чем я подумала. У него обе ноги фиксировали деревянные шины, а бинты тянулись от пяток до пояса. Стесняюсь спросить, как он нужду справляет.

– Кто тебя так? – спросила я, когда мы совершенно беспрепятственно прошли в палату в верхней одежде. Никто даже не поинтересовался, кто мы, не наорали за отсутствие бахил. Красота, одним словом. Жаль только, пол был грязнее улицы.

Одноэтажное здание было довольно ветхим, сквозь щели задувал ветер, а двери не закрывались. Медперсонал был очень занят, на палату нам указала медсестричка с медным тазом в руках.

– На дороге конь понёс, вот я и упал, – он посмотрел на нас и улыбнулся. – С кем имею честь разговаривать?

– Кириллов Алексей Нилыч, – влез мой спутник и пожал руку больному. – Мы с вами виделись у Виргинского. А это Мария Тимофеевна Лебядкина, у неё к вам несколько вопросов.

Антон Лаврентьевич с улыбкой посмотрел на меня. Несмотря на болезненную худобу и бледность, он был достаточно привлекательным мужчиной лет двадцати пяти, темноволосый, с уставшими зелёными глазами и горбинкой на носу. Немного портила его причёска с длинными бакенбардами, почти переходящими в бороду, но не существенно.

Держал он спину ровно, плечи не сутулились, хотя видно было, что он привык работать, согнувшись над столом. Одежда на нём оказалась чистой, воротник белой рубашки застёгнут, рукава подвёрнуты, чтобы не задеть чернила.

На полу возле койки лежали стопками тетради, явно уже исписанные. Некоторые скрепили бечёвкой, словно макулатуру на сдачу, другие валялись вперемежку. Запах дешёвой бумаги смешался с больничными ароматами.

– Что вы записываете? – кивнула я на груды тетрадей.

– Да, увлекаюсь дневниками. Фиксирую события, разговоры. Память коротка, а бумага терпит. – Кольцо на большом пальце блеснуло тусклым серебром, когда Антон Лаврентьевич поправил тетрадь. Указательный и средний пальцы были у него перебинтованы.

– Можно взглянуть?

Рука его легла лист, прикрывая текст.

– Нет, это личное. Записи останутся при мне.

Я нетерпеливо переступила с ноги на ногу и сжала трость в руке. Черепушка на рукояти нагрелась от жара моей ладони. Я чувствовала, что иду по правильному пути.

– Зачем вести такие подробные записи?

– Я чувствую себя обязанным и не могу остановиться. Это хобби, не более.

– А почему о тебе никто не знает в городе? – Я настойчиво бомбардировала рассказчика вопросами. Он моя последняя надежда.

– Я не такая заметная личность, – Антон Лаврентьевич усмехнулся. – Всего лишь хроникёр.

– Кто?

– Тот, кто знает хронологию событий.

– Понимаете, мне нужна ваша помощь, тут ситуация, что меня насильно втянули в вашу историю. – Не зная, как ещё объяснить, я решила идти напролом. А вдруг сработает? А сумасшедшей меня и так тут все уже считают. – Я не собираюсь играть в этом спектакле и очень прошу меня отпустить. Как бы всё закончить?

Антон Лаврентьевич распахнул зелёные глаза в полном недоумении:

– Не понимаю? Это шутка? – Уголок его рта дёрнулся, стирая улыбку. – Вы говорите загадками, сударыня.

– Напишите, – я подошла к рассказчику и для начала решила поэкспериментировать. Ткнула в тетрадь.– Напишите, что всем фабричным рабочим выплатили деньги. Что они довольны. Что их требования удовлетворили полностью. И больше никаких беспорядков.

– Это ещё зачем? Я же не могу писать того, чего не было.

– А вы попробуйте, и оно будет.

– Что за ерунда? Фабрика закрыта. Никто им не заплатит. Зачем? Кому они нужны? – Голос хроникёра сорвался на повышенный тон, он сбивался и явно паниковал.

– Пишите, и ещё кое-что…

Антон Лаврентьевич нервно рассмеялся.

– Не надейтесь. Я понимаю, что вы пытаетесь сделать. Но только ничего не изменится. История будет повторяться бесконечно, и вам её не изменить!

– Да ладно! Ты в курсе ситуации! А ты уже пытался? – Я подалась вперёд вплотную к больному, нечаянно задев его, и он застонал, но кивнул.

– Конечно. Сразу же, как я написал, что Мария Лебедкина не приехала в город, меня пополам сломало! Я больше не буду ничего подобного делать!

– Но Мария реально не приехала! Её убили на дороге!

Кириллов, молчавший до этого, подошёл и уточнил:

– О чём вы оба? Вы же приехали. Вы могли столкнуться неделю назад на дороге?

– Я помню, что сбил женщину на пути в город, – Антон Лаврентьевич почесал лоб. – Она была нищенкой, но я не смог остановиться…

33.

33.#МариБремя

Бремя, которое ты несёшь, важнее того,

о чём ты мечтаешь.

Поэтому не неси чушь.

#МариБремя

Антон Лаврентьевич насупился и сложил руки на груди, явно не собираясь сдаваться. Тоже мне Джордж Мартин упёртый! Ещё и эпилог мне свояешь! а лучше два, с хеппи-эндом!

– Делайте, что Мария Тимофеевна говорит, – неожиданно подал голос Кириллов.

– Вы ей верите? Это же смешно! – Хроникёр так показательно улыбнулся, выдав свою панику, что я рассмеялась. Смех получился безумным, но счастливым.

– Да у тебя руки трясутся, неужели такая тяжёлая просьба? – Я многозначительно повертела в руках трость. Постаралась, чтобы черепушка сверкала исключительно в сторону койки.

– Мне интересно, насколько вы оба безумны и не заразили ли меня своим безумием. – Кириллов прислонился спиной к обшарпанной стене и, засунув руки в карманы, добавил: – Невозможно, чтобы сказанное вами было правдой.

Антон Лаврентьевич взял дрожащей рукой принадлежности для письма и склонился над тетрадью. Идеальным почерком вывел каллиграфически безупречные строки, а я стояла рядом и диктовала, проверяя каждое слово.

«Пётр Верховенский и Николай Ставрогин отправлены под стражу за свои преступления. Иван Шатов жив и находится в своём доме с женой».

Когда карандаш остановился, я затаила дыхание, прислушиваясь к окружающему миру. Теперь всё изменится? Так просто? Может, ещё попросить себе замок и богатыря? Трёх богатырей… Сколько там у Салтана было? Можно?

– Довольны? – Антон Лаврентьевич занервничал сильнее. Он смотрел то на меня, то на Кириллова, то на дверь. Лоб у него покрылся испариной, а губы были сжаты в побелевшую линию.

Кириллов тоже подошёл и прочитал.

– Это что-то вроде рождественского желания? И теперь вы ждёте, что оно исполнится? – спросил он.

– Была такая надежда. – Так как грома и молнии не последовало, так же как внезапной облавы на героев романа, я разочарованно призналась, что идея была глупой и безнадёжной. Это же фэнтези. Это русская классика. Тут только утроение бед возможно.

Антон Лаврентьевич был со мной согласен, он осматривал палату, словно ожидая какой-то катастрофы.

– Если со мной что-то случится, прошу вас передать эти записи Степану Трофимовичу для печати. – Он осторожно опустил тетрадь на пол и, сложив руки перед собой, завертел перстнем на большом пальце.

– А ты не такой скромным, каким пытаешься казаться, – Я прикинула, что тут тетрадей на три «Войны и мира» хватит. Но пообещала. Жалко, что ли? – Не надоело постоянно одно и то же писать?

– Я не чувствую тяжести повторения, – вздохнул хроникёр.

И мне его даже стало немного жалко. Бедолага так мучается, у меня бы уже рука отсохла.

Вдруг потолок над нами хрустнул. Звук оказался резким, гулким, будто кто-то ударил по камню тяжёлым молотом. Мы синхронно вскинули голову. По штукатурке побежала широкая трещина, посыпалась крошка сверху, секунда – и весь чердак рухнул на нас.

– Отойдите! – крикнул Кириллов.

Грохот разнёсся по палате. Обвалились доски, упала тяжёлая балка, держащая свод, в воздух поднялись густые клубы известковой пыли. Я успела только закрыть лицо руками. Каменная крошка больно ударила по голове и плечам. В уши набилась мусорная пыль. Я закашлялась, глаза слезились, дышать стало трудно. Я ничего не видела и даже оглохла на секунду.

Но качнула головой, стряхивая обломки, и крики достигли моего слуха. Послышались тяжёлые ругательства, скрип койки, звон меди и топот ног.

Я попыталась встать, но правая нога, как обычно, подкосилась. Меня подхватил под локоть Кириллов и потащил к двери, а я повисла на нём, нелепо волоча ноги по засыпанному обломками полу.

– Быстрее! Ещё обвалится! – кричал он. – Придите же в себя!

В коридоре уже суетились люди. Врачи, сёстры, пациенты. Все кашляли, отряхивали одежду, протирали лица платками. Кто-то плакал, кто-то громко ругался. Я огляделась. Антона Лаврентьевича среди них не было.

Кириллов, видимо, это тоже понял, он посадил меня прямо на пол возле одного из врачей, и вернулся в палату с несколькими санитарами. Вместе они вынесли хроникёра.

Антон Лаврентьевич висел неподвижно на руках у Кириллова. На лбу у хроникёра кровоточила ссадина, а ноги были неестественно прямыми.

– Все целы? – Врач в помятом халате проверил пульс у Антона Лаврентьевича. Облегчённо кивнул, подтвердив, что тот жив. – Остался там кто-то?

Кириллов отрицательно покачал головой. У него весь пиджак стал белым от пыли, глаза были дикими и испуганными, но видимых ран я не заметила.

Удивительно, что поток обвалился только в палате хроникёра. Остальные пациенты просто прибежали на шум, они рассматривали нас и переговаривались между собой.

– Да, старое здание, давно чинить пора, – почесал голову врач, осматривая слетевшую с петель дверь.

Теперь я его узнала. Он меня осматривал как только я попала сюда. Доктор Френцель, кажется.

34.

34.#МариНевозможное

Иногда самое невозможное на свете —

самое простое:

мир, любовь, солнце.

#МариНевозможное

Проснулась я в своей постели от боли, нога ныла и тянула, так, будто у меня перелом сразу в трёх местах.

Оказалось, что разбудил меня стук в дверь. Васька нетерпеливо расхаживал у порога, заложив руки за спину.

– Мария Тимофеевна…

– Утро доброе, Василий, можешь называть меня просто Босс.

– Как?

– Босс – это самый главный.

– Ого, хорошо Мария Тимофеевна, то есть Босс! – И он весело хрумкунул баранкой.

Я поднялась, поняла, что ходить толком не могу. Спрашивать, кто меня донёс до дома, не стала. Последнее, что я помнила вчера – дребезжание колёс по камням и твёрдую стену повозки, в которую я билась лбом.

Усталость и нервы взяли своё, я уснула быстро и без сновидений. Хроникёр казался сном, а упавший потолок – фантастикой. Нафиг нужны такие повороты сюжета!

– Вечером свидание у Верховенского, нам нельзя расслабляться. – Я потянулась и тут же поморщилась от боли в ноге. – Слушай мою команду, новобранец, собери мне армию.

Мы почти весь день убили на очень сомнительное мероприятие. Полгорода оббегали, вернее, Васька оббегал. А потом пошёл дождь, что в корне рушило мои планы. Почему вдруг я решила поиграть в добрую фею, точно сказать не могу. Но я помнила, что оба героя очень грустно закончили, а как иначе в русской литературе? Вот и захотелось сломать барьеры.

Попробовать хотя бы.

– Ничего не получится, – заявил Кириллов, глядя в окно, как размывает дорогу. Дождь зарядил добротный, почти стеной.

А я расправила юбку нового платья, одёрнула новенькие перчатки, улыбнулась и, прихрамывая чуть сильнее обычного, направилась к двери:

– Мне очень надо, чтобы дождь прекратился… Будем просить у Бога или у хроникёра?

* * *

Антон Лаврентьевич нам не обрадовался, он даже попытался сбежать, но куда ему с переломанными ногами?

– А можно вас попросить, прекратить дождь? – Я стряхнула с одежды воду. Несмотря на зонт, меня можно было выжимать.

Пока добрались до больницы – три раза грязью облили, и это притом, что доехали мы в экипаже. Просто экипаж остановился в десяти метрах от входа в больницу, там же разрушено всё. Всё это время Кириллов мужественно терпел меня, висящую на его локте. Хромать было обидно и очень больно.

Хроникёр прижал к себе тетрадь, оставил попытки уползти и отрицательно помотал перебинтованной головой:

– Последствия могут быть печальными.

– Да будет вам, неужели вы верите в этот бред, Мария Тимофеевна, пара строк не остановят погоду! – Кириллов сложил руки на груди и устало вздохнул. Он мужественно мирился с моими заскоками, но тут я, видать, совсем далеко ускакала.

Но я не отступала.

– Это вопрос счастья одно очень важного человека. Ей и так скоро тяжело придётся, жалко мне её. Чисто по-женски.

– Лизавету Николаевну? – уточнил с заметным презрением Кириллов.

– Да не, эта выкарабкается, – я рассмеялась. – Варвару Петровну.

– Ставрогину?! – схватился за голову Кириллов, а хроникёр сжался на койке, будто боялся, что я его сейчас бить начну. – Совершенно самодовольная женщина. Никого ни во что не ставит, кроме сына своего. С чего вам её жалеть? У неё денег больше, чем у губернатора!

– Деньги есть, а счастья нет – вечная проблема богатых. И я не прошу сделать её владычицей морской, просто останови дождь. Вот злыдни, и чего так ополчились на бедную женщину? Завидуете богатству?

– Ваша блажь обойдётся мне здоровьем! – Антон Лаврентьевич сказал это тихим и слабым голосом.

На что я поинтересовалась:

– Боитесь?

– Нисколько. – Он передёрнул плечами, открыл свою тетрадь и быстро там что-то написал. – Вот, кончено. Теперь уходите и больше не являйтесь! – Мне показали страницу.

Там буковка к буковке было выведено:

«Дождь сегодня перестал».

Ёмко.

– Краткость – сестра таланта, – пробормотала я, завидуя прекрасному почерку.

– Вы же об этом просили? – Антон Лаврентьевич как-то лихо и победоносно улыбнулся. – Мне, с одной стороны, приятно, что вы мне верите, а с другой – страшно.

– Я хватаюсь за любую соломинку, а вы молодец. Вместо того, чтобы написать себе немыслимое богатство или бессмертие, терпите эти издевательства, – я кивнула на перебинтованные ноги.

– Боюсь, если я напишу, что дожил до ста лет, останусь лежать контуженным все это время.

– Все таки боитесь, значит, – я задумчиво кивнула. – Да, всего не предусмотреть. Но если хочешь победить весь мир, победи себя. Однажды вам надоест прятаться, и вы отважитесь на решительные действия. Я буду ждать.

35.

В любви и на войне все средства

от лукавого.

#МариСвидание

Волга в Твери стояла широкая, величавая. В этом месте река делала плавный изгиб, и вода казалась тёмно-синей, почти чёрной под осенним небом. Течение было неторопливым, но сильным – сразу видно, что это главная река России. Берега пологие, местами обрывистые, покрытые жёлтой осенней травой и редкими берёзами. Я запомнила берега другими, полными домов и прохожих, с памятником Пушкину и Афанасию Никитину. С речным вокзалом.

А пока тут построили только длинную деревянную пристань, укреплённую массивными тоже деревянными сваями. Доски, потемневшие от воды и времени, скрипели под ногами. Ходить было страшно.

Но новый колёсный пароход стоил того, чтобы рискнуть жизнью. Белоснежный корпус с золочёной надписью «Вольный» сверкал в заходящем солнце. Два высоких дымохода, выкрашенные в чёрное с красными полосами, гордо поднимались к небу.

Палуба блестела свежей краской, медные детали перил сияли. Пароход выглядел волшебно, я бы и сама на таком покаталась. Но честь выпала Ставрогиной, которая приехала буквально на полчаса позже, чем Верховенский старший.

Их усадили на палубе за стол, накрытый к ужину. Скрипач завёл что-то на классическом. Я координировала действия команды. Пароход должен пройти до Тверцы и обратно. За это время мои жертвы должны были объясниться и влюбиться друг в друга.

Варвара Петровна была в простом чёрном платье. Она сразу оглядела палубу, не обращая внимания на угощение.

– Где Мария Тимофеевна? – спросила она, лицо её выглядело напряжённым. – Я ищу её весь день. Она не живёт с братом.

Верховенский старший, принарядившийся по поводу свидания, нервно посмотрел на боцманскую, где я пряталась. Мне даже подушечку дали, чтобы сидеть удобнее было.

– Давайте поговорим, а затем вместе поищем девушку, – нашёлся Степан Трофимович.

– Что за театральные постановки? – Взгляд Варвары Петровны скользнул по скатертям, по скрипачу, по цветам. Губы сжались в надменную уточку. – Я терпеть не могу фокусов. Не люблю, когда меня водят за нос.

Степан Трофимович повертел цилиндр в руках и аккуратно положил на край стола. На нём был новый сюртук, купленный на деньги Ставрогина, и моя установка: держать себя как мужчина, а не тряпка. И хотя его лицо покраснело от волнения, он мужественно отодвинул стул, ухаживая за своей благодетельной.

– Присаживайтесь. У меня к вам послание. Может быть, это наша последняя встреча.

Они сели друг напротив друга. Скрипач заиграл с удвоенным старание. Официант вынес угощение, заказанное из самого дорого ресторана города. На мой взгляд, пернатая запечённая птица, похожая на перепёлку, была несъедобна, но Варвара Петровна принялась за неё с изяществом королевы. Наверное, вкусно.

Повезло нам, что дождь закончился. И не мог же он идти вечно! Поэтому зонты, припасённые на случай непогоды, не пригодились.

Степан Трофимович подёргал птицу за пернатый хвост, откусил хлеб. Положил его обратно на блюдце, вздохнул, начав свою речь.

– Я должен разрешить между нами некое недопонимание. Я жил рядом с вами не из-за нужды или раболепия, я просто хотел оставаться подле вас всю свою жизнь. На любых условиях, пусть даже лишающих меня достоинства. Нет, дослушайте. Вы женщина великого достатка и великолепного ума. И моё преклонение пред вами безмерно. Но я не согласен выбирать для себя иную женщину или делить вас с кем-либо.

На этом моменте Варвара Петровна начала задыхаться, и Степан Трофимович, отогнав официанта, чтобы не подслушивал, сам налил ей воды. И торопливо продолжил:

– Если для вас это неприемлемо, я вынужден буду уйти. Я не возьму ни жалованья, ни содержания от вас. Вы платили мне за присутствие в вашем доме, но я брал деньги только лишь, чтобы быть рядом с вами. Мне печально, ежели вы разглядели в моей преданности корыстные мотивы или попытку оклеветать вас. Я буду верен вам одной и не допущу каких-либо пересуд, Варвара Петровна.

Варвара Петровна сложила руки перед собой, видно было, что угощение потеряло смысл. Она спрятала руки под стол и нахмурилась.

– Как это понимать? Вы отказались от Дарьи, а теперь и от меня. Мы с вами уже разорвали, к чему это всё?

– Я хочу разойтись друзьями или хотя бы добрыми знакомыми. Годы с вами были лучшими в моей жизни. – Степан Трофимович удивительно красиво говорил. Я, кажется, писала ему что-то похожее, но намного проще. – Я оставляю ваш дом, уеду прочь из города. Но знайте одно: я останусь предан вам. Всегда. До конца дней. Я буду молиться за ваш род. Я буду хранить ваши письма. Я не смогу поступить иначе.

Он замолчал. Официант, повинуясь моему знаку, преподнёс Варваре Петровне огромный букет из алых роз и георгинов.

Варвара Петровна побледнела, схватилась за край стола. Смотрела на букет и не могла заставить себя взять его в руки. В конце концов, сдалась, позволила поставить его рядом с собой в вазу и отчитала:

– Не надо таких сцен. Я не люблю постановок. И цветы явно лишние. Вы актёр, и все ваши действия полны притворства…

В этот момент по обеим берегам Волги зажглись огоньки. Это Василий собрал беспризорников со всего города и заставил каждого сделать по небольшому венку из опавших листьев, а в середину на пересечение прутьев поставить по свече. Эти венки опустили в Волгу, свечи подожгли. И по воде потекли тысячи огоньков, мерцающих в темноте наступившей ночи.