Текст книги "Преступление по Достоевскому (СИ)"

Автор книги: Анна Рудианова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

36.

Чёрный пиар тоже пиар,

особенно для нуар.

#МариШок

Бородатый мужик со стены никуда не ушёл, так и висел в здании местной полиции. Я уже знала, что это император Российский империи Александр II, поэтому переглянулась с ним почти дружески.

А вот усатый полицейский, который меня тоже узнал, был настроен довольно агрессивно.

– Ну-с, барышня, что на этот раз натворили? – рявкнул, усадив меня за старый деревянный стол, измазанный чернилами и копотью от масляной лампы. Будто на преступницу кричал.

– У вас ещё лежит моё заявление? Вы нашли убийцу? – В свою очередь, обратилась к нему я. И постаралась сделать очень злое лицо, вспомнила тётку в налоговой. И добавила с угрозой: – У вас срок исполнения истёк вчера, а вы даже не почесались! В чём причина халатности?

Главное в защите – это нападение. Это все знают.

– Не нашли никого, барышня, – полицейский даже не отвёл глаза. Плевать он хотел на все мои претензии разом. У него своя бумага имелась. – Тут на вас написали донесение. Скажите, вы давеча днём пытались зарезать Николая Ставрогина?

Я закатила глаза:

– Вам мамка его донесла? Вот же сыночка-корзиночка! Игры у нас такие. Взрослые. Николаша меня никогда не стал бы обвинять. Вот, смотрите. – Я выложила свой главный козырь – поддельную расписку.

Защитник закона прочитал подпись, перечитал. Впечатлился, брови его поползли вверх.

Будем надеяться, я права, и это его маменька так за сыночка волнуется, что сдала меня. А не у Ставрогина мозг включился. Вот же мамашка! Гадина, чтоб тебе икалось! Старуха злобная!

Я чуть не выругалась, но вспомнила, что цензура блокирует публикации с матом, и исправилась:

– Эта прекрасная женщина, мать то бишь, запуталась. Или завидует.

– Чему завидует? Тому, что вы, – полицейский с нескрываемым восторгом вчитался в свои записи: – порезали грудь Николаю Ставрогину саблей и избили его по спине плетью? Откуда у вас плеть, Мария Тимофеевна?

– Вот-вот, совсем женщина всё перепутала. Старость, видимо, деменция. Вы ещё спросите, откуда у меня сабля! Вот вы представляете меня с саблей? А почему у меня эту саблю, с плёткой не отобрали в доме Ставрогиных?

Полицейский нахмурился, демонстрируя работу мозга, и кивнул.

– Да, что-то не сходится. Да и щупленькая вы, господина Ставрогина бить. Он же вон какой, а вы какая…

– Да, да, такая-такая, да и сам Николай Всеволодович к вам не обращался. И побои не снимал.

– Не обращался, правда ваша. А что снимал, простите?

– Тут ничего кроме воображения пожилой дамы. Вы не думайте, Я Варвару Петровну очень сильно уважаю. Так уважаю, что молиться на неё готова. Но вот возраст, сами понимаете. А перепутала она вот что: меня хотят убить, а не Николая.

– Ну это вы уж придумали… – полицейский раскраснелся, явно сконфуженный ошибочным доносом. И не знал, что же предпринять. Он крутил в руках перо и посматривал то на дверь, то на записи перед собой, среди которых теперь мозолила глаза расписка от Ставрогина.

Я поступала кулаком по столу и выдвинула аргументы. Даже пронумеровала:

– Первое: я заявление вам уже приносила.

– Приносили.

– Второе: я знаю, кто убьёт меня.

– Кто?

– А вот это уже третье. Если приставайте ко мне охрану, убьёте двух зайцев: поймаете моего убийцу и каторжного, который тут по городу шляется.

– Вы знакомы с Федькой Каторжным?

– Поверхностно, но из надёжных источников, я знаю, что именно он попытается совершить злодеяние. Ну, что, поможете мне?

Полицейский пожевал губу и опять нахмурился.

– Затратное это дело, да и о другом Варвара Петровна просила…

– А так? – Я пододвинула расписку к политическому поближе. – Оставите её себе.

– Но тут же нет суммы.

– Сами впишите. Ради моей безопасности Ставрогин не поскупиться.

– Так и ради чего он вам так потакает? – в голосе полицейского появились игривые нотки, и я подмигнула, подтверждая догадку.

– За взрослые игры. Но вам они не по карману.

Послышался смех и улюлюканье.

Ну всё, записали меня в развратницы. Значит, будем соответствовать. Я поправила шляпку и накрутила на указательный палец локон светлых волос.

– Подумайте, кому верить самому Ставрогину или его матери...

– Ладно. Двое городовых. С утра до ночи подле вашего дома стоять будутъ. На три дня, – сдался полицейский. Усы у него топорщились от перенапряжения.

– Может, на неделю? И пусть станут незаметными, как зарплата дворника.

– Это как?

– Незаметные совсем, как шпионы. Пусть переоденутся, чтоб не спалили их раньше времени. На живца же ловить будем. На меня то есть.

37.

37.

Лучшие сообщники – сытые.

#МариАрмия

И мы пошли праздновать.

Почему?

Потому что я порядком задолбалась вкушать удары судьбы и захотелось просто вкушать. Расслабиться и насладиться моментом.

Кто знает, когда меня в очередной раз придут бить. Надоело.

– А это? – Шатов перевёл указательный на двух людей в форме, теперь следующих за мной как приклеенные.

– Это невидимые защитники, мои ангелы-хранители, – я обернулась к ребятам. – Но пока слишком заметные. Как звать?

– Иван и Матвей, мы поняли, барышня, не переживайте. Костюмы сменим, – городовые поклонились и убежали.

Отличная охрана.

А я повела свою армию в ресторан.

Тут он был один, прямо так и назывался «РесторанЪ». Капитан Очевидность им бы памятник поставил.

Вот кто бы мне сказал, что я увижу живого медведя не в цирке, а в ресторане, никогда бы не поверила. Ну и про жизнь в романе – тоже не поверила бы. Но огромный живой медведь как-то совсем из колеи выбил.

Стояло это чудовище прямо на входе в ресторан на задних лапах и приветливо махало гостям передними. Держал его за поводок бородатый цыган, не внушающий доверия. И несмотря на намордник, было страшно.

Я б в такое место не пошла. Но судя по восторгу Васьки и Шатова – это был лучший ресторан в городе.

Ресторан расположился тут же на Соборной площади, в двух шагах от губернаторского дома, я его ещё на сходке рабочих приметила. Трёхэтажное здание с колоннами у входа и вывеской из чёрного дерева с позолоченными буквами. Над дверью горел фонарь на керосине и отбрасывал длинную тень на мостовую, выложенную булыжником. Была уже почти полночь, и надо бы пойти спать, но денёк выдался ужасный. Погода была прекрасной. В связи с этим в первом часу принцесса решила покутить. Устала просто.

– Но мест нет, сожалеем-с, уважаемые гости, – раскланялся мужчина в красной рубахе и с полотенцем, перекинутым через локоть.

И на Ваську красноречиво посмотрел.

То есть он нас не пускает, потому что мы бедные?

Но я в романе! Здесь нет понятия «бедность»!

– Уважаемый, мы целый день работали и теперь очень голодны, почти как ваш мишка, – я мило улыбнулась.

Да, до «Мишлена» вам семимильными зигзагами шагать.

(примечание: старейший и самый авторитетный в мире гастрономический гид, выпускаемый французской шинной компанией Michelin с 1900 года.)

Швейцар покосился на мою одежду, перчатки и шляпку, изрядно помятые в участке, и всё равно покачал головой.

– Госпожа, очень, безмерно, чрезвычайно-с сожалеем-с, мест нет. Да и поздно уже детям в ресторан-с…

– А я думаю, что ради подписи Ставрогина, вы найдёте, где нас устроить, – и я похлопала себя по карманам и протянула мужчине сложенную вчетверо бумагу. – Расписка от Николая Всеволодовича. Он поручается за мой счёт и за гостей, которых я приведу.

Я размяла пальцы. Расписки разлетались с пугающей скоростью, осталось всего несколько. Опять подделывать векселя и идти к ростовщику…

Из-за медведя вышел на шум второй мужичок, представительнее первого, и борода у него была длиннее, и одежда поприличней, долго вглядывался в бумагу, вертел её в руках, смотрел на свет и даже лизнул. Потом кивнул.

– Прошу вас, – он гостеприимно протянул руку в зал.

Нас провели за стол у окна, отгороженный ширмой.

Подали закуски, суп, жареную рыбу, вино. Мальчик ел так, будто боялся, что еду уберут. Шатов сначала не трогал ничего, но потом, увидев, как Васька улыбнулся супу, тоже взял ложку. Он не торопился, двигался медленно и с достоинством. А вот Кириллов себе ни в чём не отказывал и соревновался в поедании сёмги с Васькой.

Он немного нервничал, но постепенно напитки и горячая вкусная еда его расслабили.

– Вы меня несколько пугаете, Мария Тимофеевна, – признался Кириллов.

Я же наслаждалась, наконец, комфортом и спокойствием. Жизнь налаживалась, скоро я свалю отсюда, а пока улыбаемся и играем свою роль.

Ресторан был реально крутой. Высокие потолки, стены в тёмно-бордовых тонах, зеркала в тяжёлых рамах, отражавшие свет свечей.

Официанты тут ходили в белых рубашках с высокими воротниками, поверх – чёрные жилеты с медными пуговицами, вычищенные до блеска. Волосы у них были зачёсаны назад, а к нам они обращались «ваше благородие». Меня это прямо воодушевило, я почувствовала себя этакой барыней с собственными крестьянами. Ну и медведь, конечно же.

Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться. По сюжету должна была случиться какая-нибудь мерзость.

Поэтому даже не дождавшись, пока я дойду до десерта, к нашему столику подошли гости. Вернее, их подвёл управляющий, он даже поклонился и заявил:

– А вас уже ожидают, господа, за нашим лучшим столом, – и мне подмигнул.

Ставрогин и Верховенский отряхивали пальто и удивлённо смотрели на нас.

38.

38.

Если где-то намечается бал,

золушка обязательно должна явиться на него

и навести (не)порядок.

#МариАнгажемент

– А я, наоборот, хотел переговорить с вами, Мария Тимофеевна, вот только вас не сыскать ни днём, ни ночью, – проговорил Николай Ставрогин – Дарья подсказала, что вы в тюрьме. И я, признаться, заволновался.

И Верховенский тут же залебезил:

– Даже меня попросили помочь-с, это же надо, такую смуту навели!

В его словах была зависть, он один хотел быть в центре внимания, и только его действия должны были двигать судьбу города. С его клетчатым жутким костюмом ему только клоуном на улицах выступать.

– Я вас попрошу присутствовать на празднике в честь дебютанток. – произнёс Ставрогин таким тоном, что по спине прошлись мурашки митингом.

«Крутой мужик»! – орали они.

А вот мозг сопротивлялся, разгоняя несанкционированное сборище. И я поджала гуды, дабы не выдать своей реакции на влияние главного героя. Поистине дьявольская сила.

– Там я сделаю заявление, – добавил Ставрогин ещё более соблазнительным голосом.

У меня прямо в груди всё похолодело. Я залпом допила вино и предложила:

– Не надо заявления, всё же прекрасно было. Давайте лучше разведёмся.

Кириллов подавился бутербродом, который в этот момент запихивал себе в рот, а Шатов быстро и профессионально перекрестился. Заодно перекрестил и стол, и меня, и Ставрогина. Верховенского крестить побрезговал, о чём красноречиво оповестило его искривлённое лицо.

– Я уже вам дал ответ на это. У вас нет выбора, Мария Тимофеевна. – Ставрогин говорил, не отрывая от меня взгляда. Да ещё и элегантно ладонью провёл по безупречной причёске. Мама дорогая, да он же мной флиртует! Мне страшно. – Смею надеяться, я смогу вас убедить в выгодности вашего положения.

– И ради этого вы собрались устроить перформанс? – Я задумалась.

Праздник точно был в романе, по сюжету после него как раз пожар начался. А это значит: финал близко. Пережить ещё смерть всех персонажей и свободна. С другой стороны, праздник ключевой момент в сюжете, там вроде бы многие погибнут?

И я кивнула.

– Я приду. Но чтобы вы там не заявили, я буду всё отрицать. Вы пока не заслужили ни моего расположения, ни уважения.

– Вы ещё более горды, чем я, и это меня поражает. Хотя в гордости своей я не вижу греха, – заявило это высокородное чмо, то есть герой. – От вас это слышат довольно нелепо.

– Может, и нелепо, но у меня и без вас дел навалом.

– Вы по миру пойдёте без меня.

– Не надейтесь. Это вы по миру пойдёте из-за меня, – и я рассмеялась, окончательно сбросив наваждение и самодовольно разглядывая собравшихся. – А я буду самой перспективной женщиной в стране. Вот увидите, и вместо революции устрою вам процветание, и вместо войны – взаимовыгодное сотрудничество. И Гитлера утоплю. Кто вы такой, чтобы за мной увиваться?

Кириллов прикрыл глаза рукой, явно сетуя на мою недалёкость, а Шатов выглядел настороженным и нахохлившимся, как боевой воробушек, готовый кинуться на Ставрогина.

– В таком случае вы считаете, что я недостоин вас?

– Нисколечко. – Я, может быть, опьянела или страх потеряла. Но меня охраняла полиция, у меня был в запасе хроникёр и уверенность, что я всех одолею. Я вдруг показалась себе удивительно крутой и смелой. – Вам ничего не значит пожертвовать жизнью, и своею, и чужою. Поэтому вы и мучаетесь. Человеком надо быть, а не мазью. Я презираю вас. И как герой вы мне никогда не нравились. Ну, может, личиком немного. Но когда, кроме пафоса ничего за душой, человек мёртв. Вы мертвец, Николай Всеволодович.

– Получается, вы меня уже похоронили? – с каменным лицом произнёс Ставрогин. И после моего кивка резюмировал: – Тогда сделайте вид, что мы с вами не знакомы. Считайте, что нас с вами не было и никогда не будет. Так будет для вас лучше.

И я почувствовала, будто не я его отбрила, а меня помоями окатили.

– Ставрогин, вы красавец! – вскричал Пётр Степанович почти в упоении, с торжеством глядя на меня. Вот уж кому в радость мои неприятности. – Знаете ли, что вы красавец! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вам поклоняются, это хорошо. К вам никто не подойдёт вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идёт в демократию, обаятелен! Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо, как вы. Я никого, кроме вас, не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк…

Он вдруг поцеловал руку Ставрогину.

Меня передёрнуло, надо бы плётку достать, чтоб таких вот отпугивать. Сейчас ещё, чего доброго, признания перейдут в интим.

Но Ставрогин брезгливо отдёрнул ладонь, вытер салфеткой и встретился со мной взглядом.

Какие ж у него ресницы! Так бы все и проредила!

– А подайте-ка нам самое дорогое угощение, – растянул губы в улыбке Верховенский. Конечно, не ему же платить. – И вино. Мы празднуем расхождение двух сердец.

39.

39.

Любая подготовка требует жертв.

#МариМиротворец

– Приём в честь дебютанток – это бал с чтениями и угощениями. По три рубля билет, – рассказал Шатов. – Его устраивает губернаторша. Ставрогина, говорят, триста рублей пожертвовала и цветы из своей оранжерее. Многие семьи ради него последнее продали, и вы тоже пойдёте туда?

Я нахмурилась. У меня отложилось, что это собрание переросло в массовые беспорядки с пожаром. Хроникёр знает лучше, надо бы у него спросить.

– Конечно, не пойду. Пусть перед Верховенским своим выпендривается. – Я хмыкнула. – С другой стороны, можно отвлечь людей от шалостей вашей ячейки чем-то более масштабным. – Я задумчиво помешала чай. Ложечка стукнулась о края чашки. Раньше я пила чай без сахара, а теперь две ложки кладу. Что же будет с моей хромой фигурой? – Мы можем послать туда миротворца и заодно предупредить губернатора.

– Опрометчиво, – ответил Кириллов, который тоже сидел с нами на своей кухни за самоваром и пил чай. Он поглядывал на меня с неким неодобрением. – И опасно.

Я, уже скорее по привычке, отхлебнула заваристого пойла и откусила пирожок с мясом, который заменял тут круассан. Само собой, и речи не шло о кофе. Дома тут его не заваришь. Васька жевал пирожок с вишней, а мои сообщники – свои уже умяли. Завтрак удался.

Чего не скажешь о вчерашнем ужине. Платье я уже не отстираю, да и комнату подозрительно разгромлена. Я вчера явно буйствовала.

И как только смогла? Ходить нормально и долго стоять я была не в состоянии. Нога всё ещё болела, хоть и слабее, чем накануне. Синяк стал фиолетовым, почти космической расцветки. Надеюсь, это говорит о его заживлении.

– Но тогда пожара не будет даже без записей Антона Лаврентьевича. – я поморщилась, вспомнив алые пятна на бумаге. – Массовые зрелища всегда работают.

– Я слышал про дождь и таинственного друга Верховенского. Это же мистика какая-то! Он способен остановить дождь? – Шатов потёр лоб до красного пятна и подлил себе кипятка.

Кириллов, который, видимо, и рассказал Шатову о хроникёре, отрицательно помотал головой:

– Или он думает, что может всё это. Больше не надо его просить. Он боится своих записей. И может сам себе причинять боль, чтобы доказать свою Божественность.

– Или он может управлять вашим миром. – Я чокнулась чашкой с Кирилловым.

– Этот мир такой же ваш, как и наш, – язвительно напомнил он.

– Умеешь с утра испортить настроение, – я с грустью оглядела пристройку.

Надо уже перебираться в нормальное жильё. Я вот немного боюсь, что у Ставрогина деньги закончатся раньше, чем терпение.

Васька счастливо рассмеялся и заявил:

– Вы такое устроите на балу, что весь город ахнет! Правда же, Мария Тимофеевна? – И с надеждой посмотрел на меня.

А я даже растерялась, я же ничего не умею. Только на камеру красиво позировать, да рилсы постить.

Ну, не могла же я его разочаровать!

Феерия?

Шоу?

Скорее всего, получится квест. И дай бог, нам самим из него выбраться.

* * *

В первую очередь я послала Ваську на переговоры с Лизой. Красоточка была именно той движущей силой, которая могла сместить сюжетную линию. И если Верховенский использовал Ставрогина, почему бы мне не попаразитировать на главной героине? Хотя… Какая она героиня? Она такая же жертва, как и я.

Лиза восприняла идею с ужасом, Маврикий Николаевич, что суетился, как обычно, подле неё и подносил нам новые порции мороженого, пока мы сидели в кафетерии, наоборот, воодушевился. Ещё бы, любое моё слово отвлекало его невесту от проклятого Ставрогина. И уже это ему нравилось.

– Вы многое сказали мне тут, – Лиза приложила руки к чашке, словно согревая. Она была одета в красивое светлое платье, шляпка бросала тень на её лоб, при этом удивительно подчёркивая голубые красивые глаза. – Я думаю, что это странная просьба и невозможная.

– Ну, кататься с этими идиотами оно куда веселее, я понимаю. Но тут дело нужное. Я ещё не всё показала просто, – Я замялась, поняв, что возможно обидела девушку. Но она казалась мне недалёкой и глупой, совсем как я когда-то.

– Соглашайтесь, – Маврикий Николаевич буквально упал к её ногам, встав на одно колено. Перехватил левую руку и сжал. – Это удивительно и ново.

– Надо помочь человеку, – поддакивала я, морщась на погоду за окном.

Конечно же, шёл дождь. После того как хроникёр запретил ливень, на следующий же день зарядил мелкий бесконечный зассанец, который не переставал всю неделю. Небо ложилось низко-низко, грозясь упасть прямо в Волгу, а дороги стали совсем не проезжими и болотистыми. И очень просили асфальта.

Удивительно, но третьим в моём списке значился Верховенский старший.

Кажется, я могла бы устроить революцию, если бы не любила мир и порядок больше, чем суету и смуту.

После перформанса, устроенного на Волге, Верховенский старший относился ко мне с недоверием. Удивился, как это меня выпустили, и ещё больше удивился предложенной идеи. Но терять ему было нечего и под давлением моих уговоров сдался. Он, оказывается, и так должен был выступать на празднике, а теперь его выступление заиграет новыми красками.

40.

40.

Больше всего разочаровывают те,

в кого сильнее всего веришь.

#МариСюрприз

Всю эту мокрую неделю мы бегали по лавкам и готовились к квесту. Мне было немного боязно. С одной стороны – я должна покинуть это странное место после окончания сюжета, с другой – я уже привыкла к моим сообщником и без них будет несколько грустно. Особенно без Васьки, он мне стал как брат мелкий.

Но была ещё сторона незаинтересованная, просто для констатации факта: в Тверь пришёл новый поезд, но теперь не мог уехать. Так и стоит на перроне.

Я сама лично просидела в вагоне почти сутки, ела там и спала. Так получилось, что вернувшись на второй день домой, я застала у Кириллова интересного персонажа с чёрными зубами и рваной куртке.

– Неужели каторжный? – с порога ляпнула я, предполагая, что именно так он и должен выглядеть. И кажется, я его уже встречала.

А этот болезный сверкнул злобным взглядом и в одну секунду накинулся на меня с кулаками.

Я даже увернуться не успела. Кулак ударил по плечу, следом я почувствовала холод лезвия у рёбер. В руке напавшего оказался нож. На секунду время остановилось, я попрощалась с этим миром, с жизнью и справедливостью.

Но Кириллов быстро оттянул каторжного в сторону и приложил лбом об стену. Нож покатился по полу. В руке Кириллова появился пистолет, и дуло уставилось на каторжника.

Тут же стало тихо и тревожно.

– Зачем же сразу пистолет, Алексей Нилыч? – Каторжный провёл тыльной стороной ладони по губам, размазав кровь, и кинул на меня взгляд исподлобья. – Она же дурочка. Вы же сами говорили.

– На улице двое полицейских, они схватят тебя, как только я шум подниму. – Я встала и отряхнула одежду. Дышать всё ещё было тяжело и страшно. – Если хочешь остаться на свободе – тебе надо сотрудничать со мной, а не с Верховенским. Я и заплатить могу.

Каторжный сплюнул на пол и прорычал:

– С шавками полицмейстерскими не вошкаюсь. С бабами тоже.

– Вот печально, я думала, ты жизни спокойной хочешь, а ты дурень…

Раздался громкий свист сверху. Я даже подпрыгнула и схватилась за грудь.

А каторжный, воспользовавшись нашей растерянностью, попытался сбежать в окно. Я думала, уйдёт. Но полицейские, услышавшие шум, уже подбежали к пристройке. Один со стороны улицы как раз к окну, второй в дверь. Одеты они были под разносчиков. Увидев пистолет у Кириллова, тут же схватились за свои. Потом схватились за каторжного, оттянули его от окна на сторону улицы и потащили его к извозчику.

– Ведьма! Шальная! – орал каторжный, пока его заталкивали в экипаж.

Когда суматоха утихла, я подняла нож, выпавший из рук каторжного, и уставилась на Кириллова.

– Избавиться от меня решил?!

Тот отрицательно помотал головой.

– Верховенский попросил его приютить. Я не стал отказываться, лучше враг у ворот, чем внезапный. – Он сделал шаг ко мне, но я отступила к дверям и к Шатову, как раз появившемуся из коридора.

Шатов сонным тревожным взглядом осмотрел нас, сам он был без обуви и пытался отдышаться.

– Это опасно, – буркнула я, потирая ушибленный бок. – Каким чудом этот гад меня не зарезал? Повезло же. Он ведь мог поранить Ваську или меня! – прикрикнула я на Кириллова.

– Я следил за ним. – Кириллов недовольно нахмурился. – К тому же вы ночевали в поезде. Зачем вернулись?

И я совсем разозлилась.

– Вот как знала, что не надо возвращаться! И полы там нормальные, а не земляные! – Мне стало до смерти обидно.

Бесит меня этот планктон Кириллов. Только и знает, что якшаться со злодеями. Я, конечно, понимаю, что емо параллельно на меня и на Шатова, и на весь мир, но мог бы и подумать немного, прежде чем убийцу в дом тащить! Да и казалось, что смогла я его двинуть в нужную, добродетельную, сторону.

– Плевать, роман это или нет. Но я могла умереть по-настоящему! – Выкрикнула и некрасиво разрыдалась. Громко с криками, соплями и проклятиями. Рванувшего успокаивать меня, Шатова оттолкнула, гордо шмыгнув носом. – Ну и ладно! Уже ухожу! Счастливого финала! – И укатила на вокзал.

Вещи мне потом привёз Васька.

Так что, временно, я вместе с мелким ночевала в вагоне поезда, который, кажется, не отправится, пока всех здесь окончательно не прибьют.

Васька спал у печки и старожил мои вещи просто потому, что вагоны запирать на станции не полагается.

Всё это печально, особенно если учесть, что рядом бродит Верховенский, мечтающий меня прибить. Одна неудачная попытка его не остановит. Зато я получила бессрочное бесплатное жильё. Я ведь выкупила весь вагон.

Обстановка в поезде была намного лучше, чем в доме. Поезд топили печкой в каждом купе. Убирали раз в день. Во мне даже проснулся дух домохозяйства, и я перестирала местные занавески.

Я и Шатова звала у меня пожить, всяко приличнее, чем в его каморке. Но он отказался.

Кириллова я встречала только в салоне, когда работала с Лизаветой и Маврикием Николаевичем. Я объявила ему холодную войну. Решила, что больше не буду иметь с ним дел. Он прекрасно знает, что меня и Шатова хотят убить, и игнорирует это. Сволочь, похуже Верховенского. Тот хотя бы откровенная тварь, а этот – двуличная.