Текст книги "Преступление по Достоевскому (СИ)"

Автор книги: Анна Рудианова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

46.

46.

Иногда сам себя не накажешь,

никто не накажет.

#МариПризнание

– Кто поверит вашим наветам? – зло и тихо ответил Ставрогин. Он взял меня за подбородок и подтянул к себе, словно куклу. – Вы, Мария Тимофеевна, играете со своей жизнью.

– Что в вас за сила?

– Я знаю ваше прошлое и будущее. Вы жаждите раскаяния, и вы его получите. Я же обещала. Хотите, я расскажу, как вас убьют?

– Бред! Какой бред! Вы сумасшедшая и меня за собой тащите! – Ставрогин, кажется, не видел ничего. Он схватился за голову и закричал. Завертелся на месте. – Я каждый день это вижу. И я признаю, что должно расплатиться. И я виновен. Знаю, но вы же ничего не сможете мне сделать! Вы черви! – Закричал он. Потом растолкал гостей и выбежал вон, гонимый собственной виной.

Там на улице его ждали мои охранники. Им поручено было схватить его и допросить. Кроме омерзительного поведения, ему вменить было нечего, но я уверена, что он сам на себя вины придумает. Потому что единственное, чего он искал – это наказание. Как я и думала, он хотел искупить свою вину, но не мог. Его все слишком боготворили, пока не появилась я. На меня аура главного героя действовала со сбоями, потому что я уже знала, какой он гад.

С улицы послышались крики.

Верховенский пытался отбить Ставрогина у полиции. При этом Ставрогин сам лез в экипаж, а Верховенский его стягивал.

Вот уже действительно, сам себя не накажешь, никто не накажет.

Я оторвалась от окна и перевела взгляд на собравшуюся публику.

Тут присутствовали многие из кружка революционеров, эти теперь взирали на меня с ужасом.

Ах да, они же уверены были, что я должна подчиняться Верховенскому.

Ну что ж, приятно их разочаровать.

Мать Ставрогина, поняв, что происходит что-то неправильное, выскочила следом за Верховенским, за ней последовал и Верховенский-старший и все остальные члены собраний, кроме Шатова.

Губернатор же покачал головой и выдал, что он так и думал, что этот Ставрогин странный. Его жена нахмурилась, но тут же расплылась в улыбке.

– Вы навели панику не меньше, чем этого хотел Верховенский. – Шатов принёс мне бокал разбавленного вина, чокнулся со мной и предрёк: – Нехорошо закончится.

– Плевать, главное, что мы с тобой останемся живы. – Я хлопнула его плечу.

– Нельзя так, Мария Тимофеевна. Не по-божески. – Он покачал осуждающе головой.

– И что? Побежишь спасать его? Оправдывать? Зная вашу сестру, дорогой Шатушка, она уже летит спасать Ставрогина. Не нужен ты там.

– Вы используете такие же методы, как и Верховенский. Это не делает вам чести. – Шатов скинул мою руку и быстро вышел. Спасать свою сестру, видимо.

Я раздражённо опустошила бокал. Вот так спасаешь их, а они тебе нравоучения кидают. Ну хоть Лизавета беззаботно смеялась вся во внимании своего жениха. Хоть кто-то наслаждается жизнью и не выпендривается.

– Пожар! Пожар! – Ворвался в помещение мужчина в форме. Он подбежал к губернатору, танцующему с женой, и приложил руку к виску. – Горит больница. В неё молния ударила.

– Больница? – я протиснулась ближе и переспросила: – Не Заречье? Точно?

– Точно, – кивнули мне. – Несколько кварталов отсюда. Там дождь как из ведра, а оно не гаснет. Обвалилось всё. Не зря из него людей вывезли. Жаль, что не всех.

* * *

Я выбежала на улицу быстрее остальных гостей. И тут же промокла до нитки. Безумный, нескончаемый дождь, сегодня будто взбесился, лил стеной. Низкие облака клубились над Волгой, закрыв солнце, было темно, словно уже наступила кромешная ночь.

Гром ударил так резко, что стёкла в рамах задрожали. Я подпрыгнула от неожиданного и приложила руки к лицу, стирая воду.

Небо разорвала белая молния, зигзагом врезавшаяся в сухую крышу старого дома на другой стороне реки.

– Заречье тоже горит! – заорали люди, тоже вышедшие на улицу и застывшие под навесом крыльца.

Я подобрала юбки и рванула к больнице. Туфли скользили по грязи. Платье потяжелело от воды, и я жалела об отсутствии спортивных штанов в этом времени. Сердце в груди стучало часто и сбивчиво, бегала я ужасно, дыхалки не хватало категорически.

У поворота я столкнулась с Кирилловым. Он уже тащил железное ведро с водой. Лицо мокрое, волосы прилипли ко лбу.

– Вам бы не лезть, Мария Тимофеевна, – буркнул Кириллов, которого я проигнорировала.

Несмотря на дождь, здание горело синеватым пламенем, как будто внутри кто-то включил газовую горелку. Надо было спасать ситуацию.

– Пожар должен был начаться в Заречье с моего дома, – заявила я, оглядываясь в поисках тары.

– Горят перекрытия из дерева и несущие балки наката. Странно это. – Кириллов смирился и показал на колонку, откуда надо было таскать воду. Но вёдер на всех не хватало.

Вскоре появился губернатор фон Лембке, на удивление он командовал чётко, перекрикивая шум ливня.

47.

47.

Иногда одно слово

может спасти миллион жизней.

#МариСлово

«Сегодня никто не умер».

Фраза повторялась около десяти раз, написанная в столбик чернилами. На последней стояла клякса.

– И где только ты раздобыл чернила в больнице? – я сжала ледяную руку Антона Лаврентьевича и шмыгнула носом. – И почему не карандаш?

– Так надёжнее…

– Ты же боялся отката! Зачем полез? Мы бы и сами справились.

– Нет, – покачал головой Антон Лаврентьевич. – Вы правы. Сила нужна, чтобы её использовать.

Он слабо улыбнулся и прикрыл глаза.

– Врача! – закричала я громко, но в шуме общей паники и суматохи меня не услышали.

Ливень всё не прекращался. Гроза так и бабахала над головой. Но огонь пошёл на спад. Было мокро и холодно сидеть вот так на земле, на грязной размытой дороге, которую даже не заасфальтировали ещё. И гадать, от чего умрёт хроникёр. От сотрясения мозга или от переохлаждения?

Неожиданно меня обняли за плечи и потянули в сторону.

– Дайте врачу осмотреть его, – попросил Кириллов настойчиво. Его пальцы впились в меня, не давая вырваться и оттаскивая все дальше от хроникёра. И я кивнула. Обернулась и уткнулась в дешёвое серое пальто.

Антон Лаврентьевич был уже без сознания.

– Никто же не умрёт сегодня? – Я показала Кириллову записку, которую совсем размыло от дождя. – Он же так написал. А ведь день ещё не закончился?

– Никто не умрёт, в том числе и Антон Лаврентьевич, – Кириллов успокаивающе похлопал меня по спине. – Вам бы тоже укрыться.

– Я хочу проследить, чтобы с ним всё было в порядке, – я дёрнулась к хроникёру, но Кириллов не отпустил. Наоборот, прижал к себе сильнее и предупредил:

– Намокнут его записи, и тогда все усилия его будут напрасны. Или вы заболеете. Кто тогда остановит Верховенского?

– А вы хотите, чтобы его остановили? Не похоже что-то… – буркнула я, но позволила поднять себя и увести.

– Я не желаю вашей смерти. – Кириллов как-то обречённо вздохнул. – Несмотря на то что я вас совсем не знаю. Идёмте.

– А Заречье? – вспомнила я и в панике рванула в сторону реки. – Надо его потушить!

Кириллов с досадой выругался.

– Без вас уж там точно справятся. Губернатор послал туда много людей. Идёмте же.

Он, игнорируя мои крики и споры, отвёл меня к себе в пристройку и заварил чай. Я попереминалась, стоя на пороге. С меня на пол очень быстро натекла большая лужа.

– Мне надо переодеться, – Я устало прислонилась к стене. Надо было вернуться в поезд. – Такое платье испортила…

– Я не прав был, прекрасное у вас платье, а не пропащее. И вам очень идёт. Я выдам вам свой костюм, – засуетился Кириллов, отводя взгляд от моих намокших плеч. – Только в вашей комнате не топлено. Сразу возвращайтесь. – Мне в руки сунули стопку одежды.

Когда я вернулась, окончательно замёрзшая, потому что в доме было просто адски холодно, меня закутали в одеяло и подали горячий чай. Как всегда ужасно крепкий и сладкий. Но мне стало теплее уже от того, что Кириллов всё-таки не окончательный предатель, а хоть немного сочувствует мне. Иначе бы бросил рядом с хроникёром. Да и вытаскивать бы его не помогал.

Сам Кириллов тоже переоделся, но в странный полосатый костюм, похожий на пижаму. Сверху он накинул на себя клетчатый плед и сейчас очень походил на бабку из деревни. Он раскладывал на полу записи Антона Лаврентьевича, периодически застывал, вчитываясь в ровные строчки, и немного покашливал. И его озноб не обошёл стороной.

– Я ранее считал, что меняю свою судьбу своим решением, а теперь получается, что это уже было написано и предопределено, – пробормотал Кириллов, не отрываясь от своего занятия. Он сидел на корточках и водил пальцем по одной и той же записи.

Я не стала ехидничать по поводу его маниакального желания самовыписаться из истории, заложенного автором. Это ведь не его вина, что его так настойчиво подталкивают к этому решению.

– Мы все умрём, поэтому считать, что управляешь чем-то через свою смерть – жуткая глупость, – высказалась я, чувствуя, как у меня закрываются глаза. – Это малодушный побег от реальности.

– Это твёрдое и смелое решение, – возразил Кириллов.

И я фыркнула:

– Я ведь когда попала к вам, жутко испугалась. Но у меня и мысли не возникло решить вопрос через смерть. Уж лучше вечная жизнь в безумии, чем счастливый, но бесполезный конец. Я сегодня должна умереть, – я закуталась в одеяла поплотнее. – Если я не проснусь, обещайте, что поможете Шатову вместо меня?

– Глупости. Ваше стремление к жизни убийственно. – Кириллов поджал губы и насупился, как всегда, недовольный. – Что может случиться с вами?

Далее мы сидели в тишине, я устроилась на кровати Кириллова, а сам Кириллов ходил из угла в угол, долго-долго ходил, и как в нём зарядка не закончилась? Мы переглядывались, как уставшие шпионы и молчали. Кириллов иногда падал перед записями на колени и качал головой, в нем явно шла борьба и попытка смириться с тем, что сделал хроникёр. Не каждый день твою историю пишет незнакомый тебе человек, да с такими подробностями. Ясное дела, Кириллову стало страшно. И обидно. Последнее больше, потому что несколько раз он собирался порвать записи, но останавливался и снова ходил по комнате. Так я и уснула.

48.

48.

Почему, когда изменяет мужчина, виновата женщина,

а если изменяют мужчине – тоже?

#МариЖена

Кирилов оттащил меня от двери и ногой захлопнул её.

– Вы зачем каркаете, Мария Тимофеевна?! – зашипел мне на ухо рассерженно и зло. – Специально напугать хотите? Счастлив человек, зачем портить?

Я укусила Кириллова за руку и обернулась к нему.

– Он будет осторожнее зато. Ну же, соберись, остался последний рывок! Если мы спасём Шатова, то и тебя спасём!

– Меня спасать не надо! – процедил Кириллов, сел за стол и уронил руки на согнутые локти. – Если хотите кого-то спасать, идите к Ставрогину. Он, наверное, ждёт вас!

Я посмотрела на напряжённую спину Кириллова, вспомнила, что на мне его вещи и рассмеялась.

– Ты же читал записи хроникёра. Должен уже понять, что происходит.

– Там описаны события только до вчерашнего дня, – донеслось из-под рук.

– Но откуда человек, лежащий в больнице, мог знать всё настолько подробно? – я обняла его за плечи и шепнула ему в ухо. – Словно всеведущий писатель…

Кириллов мигом вскочил, поправил ворот полосатой рубашки и ответил:

– Настоящая правда всегда неправдоподобна, знаете ли вы это?

– Верить или нет – это ваше дело. Я согласна, выглядит невозможным, но против фактов не попрёшь.

– Против вас не попрёшь, Мария Тимофеевна.

– И тут согласна. – Я опять улыбнулась и сложила руки в молящем жесте: – Сходи за платьем для меня. Или за Васькой. Ну, пожалу-у-уста. И за врачом пойдём. Как раз проведаем Антона Лаврентьевича.

– Я вам не слуга! Достаточно уже того, что вас Шатов слушается!

– Ладно, – я притворно вздохнула. – Твой костюм мне тоже нравится. Пусть все знают, что я ночевала тут. А постель у тебя неудобная. В следующий раз у меня спать будем. – И я направилась на выход.

Кириллов остановил меня тут же. Потёр красные уставшие глаза:

– Это даже не его ребёнок. Он жену не видел три года. Она от него к Ставрогину сбежала…

– Ну и что? Это как-то помешает Шатову любить жену? Ставрогин уже сидит, он уж точно не помешает. А попытается, предлагаю застрелить его.

– Вы… – Кириллов нахмурился, изумился, да и махнул рукой, попросил только: – Не разрушьте дом. Я скоро вернусь. – Взял мокрое своё пальто, так и не высохшее после вчерашней ночи, и вышел.

– Купи ещё фруктов и пирожков! – крикнула я ему вслед.

Осмотрелась, на столе осталась стоять чашка с остывшим чаем. Кажется, Кириллов накрыл стол, пока ждал моего пробуждения.

Мне стало приятно от осознания того, что Кириллов об этом позаботился. Он, может, и не спал совсем ночью. Столько на него свалилось. Я-то уже свыклась с мыслью о своём безумии, а вот он ещё считает себя нормальным.

Ну ничего, это не надолго.

Пока я проверяла свои вещи, раздались шаги на лестнице. Я хотела выбежать навстречу, но вовремя остановилась. Это был не Кириллов. Шаги поднялись к Шатову, и состоялся разговор. Довольно громкий, Шатов был напугал и раздражён.

– Эркель, – отрекомендовался гость. – Видели меня у Виргинского.

– Помню; вы сидели и писали. Слушайте, – вскипел Шатов, исступлённо подступая к нему, но говоря шёпотом, – вы сейчас мне сделали знак рукой, когда схватили мою руку. Но знайте, я могу наплевать на все эти знаки! Я не признаю… не хочу… Я могу вас спустить сейчас с лестницы, знаете вы это?

– Нет, я этого ничего не знаю и совсем не знаю, за что вы так рассердились, – незлобиво и почти простодушно ответил Эркель. – Я имею только передать вам нечто и за тем пришёл, главное не желая терять времени. У вас станок, вам не принадлежащий и в котором вы обязаны отчётом, как знаете сами. Мне велено потребовать от вас передать его завтра же, ровно в семь часов пополудни, Липутину. Кроме того, велено сообщить, что более от вас ничего никогда не потребуется.

– Ничего?

– Совершенно ничего. Ваша просьба исполняется, и вы навсегда устранены. Это положительно мне велено вам сообщить.

Я прокралась к лестнице и всмотрелась в гостя. Эркель был молодым офицером в кителе. И да, я помнила его по кружку революционеров. Я притаилась, боясь пропустить хоть слово.

– Итак, я явлюсь за вами завтра ровно в шесть часов вечера, и пойдём туда пешком. Кроме нас троих, никого не будет, – уточнил Эркель.

– Верховенский будет?

– Нет, его не будет. Верховенский уезжает завтра поутру из города, в одиннадцать часов.

– Так я и думал, – бешено прошептал Шатов, – бежал, каналья!

– Да ведь он ещё здесь, не уехал. Он только завтра уедет, – мягко и убедительно заметил Эркель. – Я его особенно приглашал присутствовать в качестве свидетеля; к нему моя вся инструкция была. Но он, к сожалению, не согласился, под предлогом отъезда; да и в самом деле что-то спешит.

– Хорошо, приду, – оборвал Шатов гостя, – а теперь убирайтесь, марш!

49.

49.

Решая, ради чего ты живёшь,

ищи причину не в других, а в себе.

#МариСмерть

Пока Кириллова не было, я рассматривала его пристройку. Нашла пистолет, похожий на револьвер, много чертежей. Не знаю насколько хороших, но прикольных. И ещё кучу вырезок об умерших людях. У всех причина смерти, конечно, самоубийство.

– Мария Тимофеевна, вам решительно не стоит рыться в чужих вещах.

Я вздрогнула от голоса и выронила статьи. Вырезки разлетелись по полу. Теперь скрыть, что я ползала по полкам Кириллова, не удастся.

Кириллов высыпал на стол булочки и хлеб. И зыркал на меня злобно и раздражённо.

– Прощу прощения, пистолет искала. – Я быстренько собрала газеты и положила на место.

– Вы не пойдёте, – коротко бросил Кириллов.

Я хотела возразить, но в комнату вбежал Васька.

С радостным криком он прыгнул мне на шею, и мы с ним закружились по комнате. Будто сто лет не виделись.

– Босс, босс, повитуху я привёл! Арина Прохоровна только что поднялася.

– Умничка мой, – я ласково погладила парня по голове. – И быстро-то как.

– А ещё я за Верховенским следил. Он всю ночь провёл в тюрьме. Утром, когда Ставрогина не выпустили, он злой-презлой ушёл. А Ставрогин сам себя запер за решёткой и выходить отказывается. – Васька рассмеялся. Уселся за стол и принялся жевать пирожки.

– Руки помой! – прикрикнула я на пацана и даже ногой топнула, чтоб ускорить процесс.

– Спасибо, Ки… Антон Нилыч, – я кашлянула, донельзя довольная тем, что кроме еды Кириллов ещё принёс мне коробку с платьем.

Я сбежала приводить себя в порядок. Долго не могла выбрать, как волосы уложить. Хотелось оставить их распущенными, но если придётся опять бегать, лучше убрать.

Кириллов ждал меня с нагретым чайником. Увидев меня, он прикрыл глаза. Глубоко вздохнул и, будто бы смирившись, сказал:

– Вам знать надобно, Мария Тимофеевна… Ночью всё обошлось. Но мёртв Антон Лаврентьевич. Поутру скончался от пробитой головы.

Я отложила пирожок.

– Быть не может. Он не мог умереть, он же написал, что никто не умрёт!

– К сожалению, он слишком сильно повредился. Спросите у доктора Френцеля. Он утром его и нашёл. Я за врачом разу к нему пошёл, но он сказал, что повитуха нужна. Теперь все эти записи всего лишь глупость. – Он показал на кровать, где я аккуратно собрала заметки хроникёра.

– Мне самой надо проверить! – Я подскочила.

– Не делайте этого. Он умом болен был.

– Он спас прошлой ночью много людей. Ты даже не представляешь, что могло произойти. Я-то наивно надеялась, что раз каторжного поймали, пожара просто не будет.

– Неужели, вы верите в его надписи?

– Даже если это неправда, Антон Лаврентьевич верил. И он решился пожертвовать собой ради спасения людей. Уже за одну эту решительность нужно поблагодарить его.

Кириллов следил, как я собираюсь, как Васька наскоро запихнул себе в рот сразу две булки и быстро пережёвывает. И кивнул.

– Я с вами. Шатов занят, а вам лучше не ходить одной.

* * *

Антон Лаврентьевич действительно был мёртв. Его тело лежало в отдельной комнате в разрушенной больнице. Сюда его перевезли ожидать похорон, назначенных через два дня. Нас с Кирилловым заставили заплатить за похороны и забрать вещи покойного.

Нам ничего более не оставалось. Я думала, что он не может умереть. Или с его смертью закончится история. Хотя я уже не понимала, что в этом мире реальность, а что сюжет.

Я пыталась понять, почему второстепенный персонаж, который остался жив в конце романа, в моей истории умер? Как это повлияет на нас… я взглянула на Кириллова… всех?

Вернулись домой к Кириллову, я теперь боялась оставлять их одних.

– Одна жизнь ушла, другая на подходе. Надеюсь, это последнее испытание нам в этой истории, я бы не выдержала, – призналась я, слушая причитания сверху. И поморщилась. – Я бы не хотела рожать дома.

Кириллов на это заявление закашлялся.

А я подлила себе чая. Мы принесли всё, что попросила повитуха. И заплатили ей за наблюдение за девушкой. Мне заходить самой наверх было страшно. Я была всеми руками за больницу, но Мария – жена Шатова – отвергла мысль о переезде. Ей было явно нехорошо.

Мы с Кириллов волновались за Шатова, наверное, даже больше, чем он сам.

– Я думаю, человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли цель достигнута? – сбивчиво пробормотал Кириллов. – В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут как ангелы божии.

– А может быть в этом и есть смысл? Бороться за жизнь, даже появляться на свет через крик боли, чтобы с первой секунды понять, что жизнь достойна боли. И никакая боль не сможет её остановить.

– Если борьба – это жизнь, то смерть – венец жизни.

– Венец – это то, что в конце и подгонять не надо. – Я наставительно чокнулась с ним стаканом чая. – Хватит! На завтра назначили убийства Шатова! Мы должны заманить Верховенского в ловушку и прихлопнуть.

50.

50.

Ловить лучше на живца,

подсекать – на убой.

#МариЛовушка

Это было очень мрачное место, в конце огромного ставрогинского парка, где начинался старый заказной лес и стоял грот из диких камней, со сгнившими столом и скамейками. Огромные вековые сосны неясными пятнами выделялись во мраке, и в двух шагах нельзя было рассмотреть друг друга. Поэтому нам с Кирилловым легко было спрятаться в овраге неподалёку от грота и подготовить всё для Верховенского.

Место оказалось просто ужасное. И как Шатов догадался выбрать его? Далеко, криков тут никто не услышит. Так ещё и пруд рядом. Кажется, в этом-то пруду и притопят труп Шатова.

Я поёжилась, когда в вечерней тьме мелькнули тени.

Верховенский, Липутин и Виргинский принесли фонари и крались как светлячки среди деревьев. Уровень их организации равнялся нулю, говорили они громко, считая себя в безопасности. Хотя я, кажется, уже доказала, что со мной шутки плохи.

Неужели этот урод Верховенский рассчитывал на внезапность? Он же в курсе, что я знаю о его намерениях.

Всех слов мы не разобрали, но будущие уголовники точно спорили, стоит ли убивать Шатова и насколько риск оправдан. Верховенский клялся, что видел донос, и Шатов обязательно сдаст на всех революционеров, и их всех скопом отправят в Сибирь.

– Они настоящие подлецы, – зло прошептал Кириллов рядом со мной.

Я сжала его руку остерегая. Мы находились слишком близко, нас могли услышать. Мы притаились в гроте за грудой хлама из обломков столов и стульев. С каждой минутой становилось всё холоднее. И начался обычный для этого города вязкий затяжной дождь. Зонт открыть возможности не было, и Кириллов укрыл меня своим пальто.

Со нашей стороны отчётливо видны были тени полицейских, спрятавшихся в гроте, но подельники Верховенского их не замечали. Или это я их видела, потому что знала, куда смотреть?

– Так нельзя, господа! – вскричал громко один из заговорщиков и ушёл. И они опять принялись спорить, теперь уже с удвоенным напором, и кричали, пока не появился сам предмет разногласия.

Шатов разглядывал собравшихся исподлобья, уже зная, для чего они тут собрались. Он был лохмат, возбуждён и явно нервничал. Пальто висело расстёгнутое, волосы светились в свете фонарей золотым нимбом.

– Верховенский тоже тут прячется? – насмешливо спросил Шатов. Он подул на руки, и пар вырвался из его рта. На этот вопрос подельники заволновались и заотнекивались.

Верховенский и ещё один мужчина, действительно спрятались рядом. Шатов, должно быть, слышал, как они второпях бежали в укрытие: один в грот, а другой к нам. Меня так и подмывало подползти и садануть Верховенского, который стоял за деревом недалеко от нас прикладом ружья.

– Разве ж вы тут не ради печатного станка собрались? – Шатов потёр свою грудь. – Идёмте.

Он прошёл шагов десять, к гроту, так чтобы с одной стороны оказалась каменная стена грота, и указал под корень большого дуба.

– Тут.

В эту самую минуту сзади на Шатова бросился из-за дерева Толкаченко, а Эркель схватил его за локти. Липутин накинулся спереди. Все трое тотчас же сбили Шатова с ног и придавили к земле.

Свист остановил выбегающего Верховенского, который как раз вытащил пистолет и с безумной усмешкой летел к драке.

Двое полицейских наставили оружие на Верховенского. Ещё трое окружили собравшихся, все были вооружены. Жаль, спрятавшихся в гроте должны были обезвредить до того, как они выбегут.

Кириллов выскочил из засады и остановился возле полицейских, преграждающих злодеям путь к побегу.

– Доложил всё-таки, – сплюнул на землю Лапутин, глядя с ненавистью на Шатова.

– Нет, вас сдал Верховенский, – я ткнула ружьём в сторону остановившегося злодея. Я шла гораздо медленне Кириллова, бежать не могла совсем, поэтому немного отстала. – Он выторговал побег в Европу в обмен на вашу ячейку.

Собравшиеся злоумышленники уставились на Верховенского.

– Это же неправда, Пётр Степанович? – спросил надтреснутым ломким голосом молодой офицер, что приходил к Шатову.

– Он всю ночь в полиции провёл, – подлила я маслица в огонь недоверия. – Боялся, что его самого посадят, иначе зачем бы ему нужна была жертва?

– Врёшь, сволочь, – Верховенский неожиданно развернулся ко мне, блеснул дикими глазами в темноте и выстрелил.

Меня снесло на несколько метров.