Текст книги "Преступление по Достоевскому (СИ)"

Автор книги: Анна Рудианова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

51.

51.

Ты получишь только то,

что отдашь.

#МариОблава

Я закашлялась и пожалела, что не изобрела шлем, налокотники и подушку безопасности. В голове так щёлкнуло, что я даже задохнулась.

Слава богу, попал в грудь, а не в лоб.

Я отняла руку от груди, тело болело так сильно, будто его пробили насквозь. Пуля застряла в слоях войлока и кожи. Я ковырнула её и поморщилась.

– Вы, Кириллов, предатель и подлец! – Следующая пуля предназначалась ему, но полицейские опередили Верховенского.

Миг и главный злодей валялся на земле, придавленный храбрым Матвеем, одним из моих верных телохранителей.

Остальные из шайки замерли, боясь пошевелиться.

– И что же я вам сделал, Пётр Степанович? – спросил Шатов, присаживаясь на корточки рядом с Верховенским. – У меня жена родила. Милого мальчика. А вы…

Кириллов помог мне подняться и стряхнуть мокрую листву с пальто. Придерживая за локоть, подвёл к собравшимся.

– Демон…

Лица революционеров вытянулись, будто я восстала из мёртвых. А я похлопала себя по бронежилету, доработать его надо, всё тело гудело от боли.

Из грота привели упирающегося мужчину. Того самого, что спрятался до появления Шатова и рассчитывал напасть на него из засады. Он ругался и вырывался.

– Вы окружены, прошу не сопротивляться, – произнёс старший из полицейских, голосом, срывающимся от волнения, тем не менее пистолет в его руке не дрожал. – Все вы задержаны за подстрекательство к бунту, учинение беспорядков, хранение запрещённой типографии и попытку убийства.

Верховенский дёрнулся. Лицо его покрылось тёмными пятнами. Он упёрся спиной в землю, выгибаясь и пытаясь встать.

– Это она! Она главная! Она всё придумала! – заорал, брызгая слюной, но капая исключительно на себя. – Она революционерка! Она командует сетью! Она посадила Ставрогина! Она меня подставила!

Городовой коротко усмехнулся и распорядился связать оставшихся.

– Не трудитесь, Пётр Степанович, мы слышали ваши рассуждения о смерти господина Шатова. А Мария Тимофеевна под личной защитой командующего находится.

Последние слова возымели странное гипнотическое действие, и более никто не сопротивлялся. Наоборот, даже помогали себя связывать.

Всех быстро связали и увели. Верховенский вырывался, ругался, плевался. Сапоги скользили по грязи, пока его потащили по тропе. Крики улетали в темноту, превращаясь в хрип.

Шатов умчался следом, он спешил к жене.

Я опустилась на землю и почесала вмятину с пулей на груди. На пальцах осталась кровь, видимо, пуля немного задела кожу. Но не сильно, я чувствовал не рану, а общую боль во всём тёте. Значит, не серьёзно.

Всё? Теперь всё закончиться?

– Вы в порядке? – спросил Кириллов, присаживаясь рядом. Он требовательно кивнул на мою грудь.

– Не знаю, – я вытерла руки о юбку. – Как-то всё легко получилось. Не должны они были вырваться или застрелить кого-то? Не бывает так хорошо в классике.

– Он же вас застрелил.

– Я специально его провоцировала. Боялась, что он в голову Шатову будет целиться.

– А если бы целился вам в голову?

– Я же всё равно должна была умереть. Кто обо мне скучать будет?

– Да, такого человека лечить придётся.

Я рассмеялась. Мой смех больно ударил меня по рёбрам и превратился в кашель. Пуля стала ощущаться острее, мне казалось, что я чувствую жар металла на коже.

– Но, если честно, было страшно. Мне на секунду показалось, что я умерла.

Кириллов вдруг погладил меня по руке. Это был простой успокаивающий жест, но в тоже время очень тёплый и нежный.

– Если честно, я тоже испугался. – В тёмных глазах Кириллова отразился свет одинокого фонаря, в руках последнего полицейского. Несмотря на арест злоумышленников, меня не оставили в тёмном лесу. – Обещайте жить долго и счастливо, Мария Тимофеевна.

– Ты во мне сомневаешься?

– Немного, вы лезете в глупости. – он помолчал, отвёл взгляд на тёмные деревья. – Я понял, что вы имели в виду под косвенной виной. И да, я тоже виновен перед Шатовым. И если бы не его жена… Я, возможно, бы и не задумался о его судьбе. Или вашей.

– Ты прекрасно сыграл роль глупого незнайки, повёрнутого только на себе. Но впредь не надо так делать, противно было даже подслушивать.

Кириллов вдруг выпустил мою ладонь, быстро встал и пошёл к городу.

Но кто ж ему даст сбежать?

Я показательно ахнула и попыталась встать. Но не смогла. И когда ко мне подбежал и полицейский, и встревоженный Кириллов, взяла обоих мужчин под руки и неторопливо похромала из усадьбы Ставрогиных, гадая, чем же на этот раз обидела великого инженера.

52.

52.

Для некоторых жизнь – дорога,

для других – перрон.

#МариПуть

Дома всё было по-новому. Кричал с мезонина ребёнок, суетился взволнованный Васька, бегающий с поручениями.

Мы с Кирилловым поднялись к Шатову и долго стояли под дверью, не решаясь войти.

Но Мария крикнула:

– Пусть идут же! Чего же они не идут?!

Жена Шатова лежала в кровати, уставшая вся и мокрая, в ночной пижаме и обнимала ребёнка.

Счастливый и совершенно неземной Шатов сидел на кровати возле неё и, не отрываясь с восторгом, смотрел на свою жену.

– Ну же, кончены ваши дела? – спросила Мария нервно. Она не хотела утром отпускать Шатова и замучила Ваську, которого оставили следить за ней, мольбами и тревогами.

Она вся представляла собой комок измученного невроза. И ребёнок рядом с ней кричал и куксился.

– Всё разрешилось теперь, всё хорошо, но вам действительно лучше уехать, – Кириллов усадил меня на единственный стул, а сам остался стоять.

– Мы тотчас же тронемся! – проворчал Шатов.

– Ну, по моему опыту, далеко мы не уедем, – я улыбнулась и попросила Ваську заварить чай. – Но могу уступить вам часть моего купе.

– Это было бы с вашей стороны божественно, – вскрикнула Мария, подаваясь вперёд и целуя мне ладони. Даже тонкие её руки казались кривыми и непослушными веточками.

Я поморщилась, меня уже осмотрел врач. Пуля оставила лёгкую рану в моей груди и не задела важных органов, срезав только внешнюю часть кожи. Даже до рёбер не дошла. Меня туго перевязали, и наклонялась я теперь с трудом.

– Ерунда, только вы обещайте сделать нашего Шатушку счастливым. Он о вас ночами бредил, – я подмигнула девушке.

А Шатов покраснел как помидорка и принялся отнекиваться, хотя его красные уши с головой выдали.

– Я попробую, – запнулась Мария. И тоже покраснела. – Я теперь знаю, кто подлец, а кто святой… А он подлец и злодей… – И она притихла, баюкая малыша.

Примчался Васька с горячим чаем. И Шатов забрал ребёнка, пока его жена грела руки об чашку и дула на поднимающийся из неё пар.

– А мальчика как назвали? – я погладила новорождённого по маленькой кудрявой голове, прерывая мучительную, тягучую паузу.

– Иваном, – улыбнулась Мария.

Лицо Шатова засветилось, будто внутри его включили прожектор. Да, с такой радостью можно электроэнергию вырабатывать.

– Красивое имя, – мы переглянулись с Кирилловым и поторопились выйти.

Мы казались лишними в их маленьком неожиданном раю.

* * *

Собирать мне было нечего, я уезжала налегке, взяв с собой Ваську да Шатовых. К моему огорчению, Кириллов даже не пришёл нас проводить. Только помог вещи погрузить в экипаж, да пожелал хорошей дороги.

Очень малодушно с его стороны.

Я обижалась на него ровно двадцать минут, всё время, что задерживали поезд. А потом состав тронулся, и, к восторгу Васьки, загудел.

Медленно двинулся состав вдоль перрона, прочь от страшного дождливого города.

Окно, возле которого я сидела, запотело. Я провела пальцем по конденсату, вырисовывая смайлик. Наконец-то я уезжаю. Наконец-то…

Конец всем этим дурацким сюжетом и убийствам. Вот он счастливый конец. Я прислушалась к истошному ору ребёнка и добродушному речитативу Шатова в соседнем купе.

Рана, оставленная пулей Верховенского, заныла. Я потёрла грудь и уткнулась лбом об стекло.

53.

53.

Иногда цель нужна не чтобы её достигнуть,

а чтобы к ней идти.

#МариЖизнь

Калитка была не заперта, как и входная дверь.

Я вошла, хмурясь на темноту и пустоту, прошла в пристройку. Кириллов сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Руки на коленях, спина прямая, лицо – спокойное. Такое спокойное, что мне стало страшно. На полу возле него лежал револьвер.

– Кириллов, – позвала я. Голос сорвался, вышел хриплый, чужой.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. И в его глазах – я клянусь, я видела – мелькнуло облегчение. Сглотнул, хлопнул чёрными ресницами, будто не понимая, что происходит.

– Зачем вы вернулись? – спросил он устало и безразлично.

– За тобой.

Я подошла, подняла оружие, открыла барабан – все патроны были в пазах. Я вытряхнула все пули себе в карман. Руки тряслись, еле справилась. Затем убрала револьвер в шкаф.

И только после этого села рядом с Кирилловым. Пол был ужасно холодным. Кириллов не шевелился, не возражал, не спорил, следил за мной молча и ждал.

– А если я попрошу не делать этого? – спросила я очень осторожно.

Кириллов тут же нахохлился:

– Вы так говорите, потому что боитесь, но лишь победив страх, человек станет свободным.

– Ты так меня боишься? – Тут надо бы обидеться, но на дураков не обижаются.

– Я не про вас, вы знаете…

– Тогда от чего ты так хочешь освободиться?

– От всего! От оболочки, от смятений, от соблазнов, от чувств! – Кириллов сжал кулаки и с фанатичной одержимостью уставился на меня. – Только поборов страх смерти, человек сам станет Богом! И будет новый человек! Сильнее и лучше прежнего.

– Как можно стать лучше чем прежде, если ты не даешь себе времени пожить сейчас? Ты даже не знаешь, какой ты сейчас. Всё что угодно будет лучше. Может, отложишь свою идею? – предложила невинно. А заметив, как он нахмурился, добавила. – На пару лет всего. Пока не покажешь мне, что тут и как.

– Вам моя помощь ни к чему. Вы более меня знаете, – пробормотал Кириллов, растирая себе лицо.

– Я тут поняла, что ничегошеньки не знаю, а особенно ничегошеньки не умею. Мы ведь, когда готовились к балу, могли создать двигатель внутреннего сгорания или лазер какой-нибудь. А я только языком молоть могу. Но я обязательно научусь, веришь?

– Верю, в вас такая жизнь бьётся, что вам нельзя не поверить.

– А ещё я очень бы хотела с тобой на мир посмотреть. Ты же не откажешь даме? Иначе я тебя из-под земли достану. В прямом смысле этого слова. И замумифицирую.

– Что?

– Это когда Египтяне мёртвых бинтами обматывали, они там ещё внутренности вынимали перед этим…

– А я так надеялся, что не увижу вас. – Он запнулся и неожиданно помотал головой. – Нет, не так. – Он взял меня за руку и потянул к себе. – Я боялся, что вас не увижу больше. Я должен стать выше всех сегодня, но не могу. Из-за вас не могу.

– То есть ты реально меня боялся, поэтому шугался от меня и к Верховенскому бегал? – Я возмущенно вскочила. – Зря я пришла!

– Не зря же боялся! Вы в моём смятении виноваты! – Кириллов схватил меня за руку. – Я думать ни о чем, кроме вас не могу!

– Да, в красноречии тебе нет равных. Надеюсь, это означает, что ты отказался от своей идеи?

Кириллов покачал головой.

– Нет, но я могу потерпеть ради вас. Ещё некоторое время…

Я задумалась. Уже неплохо.

Но…

– Так не пойдёт. Жить надо ради себя. А не ради кого-то.

Он моргнул. Посмотрел на меня так, будто я заговорила по-китайски.

– Сейчас ты и так Бог, – продолжила я, и голос у меня уже не дрожал, я и сама удивилась своему вдохновенному порыву, хотя сердце стучало бешено и тревожно. Я будто стояла на краю пропасти. И мне предстояло ловить тех, кто бежит по бескрайнему полю. – Ты сам решаешь, как тебе жить. Отвечаешь сам за себя – за свои решения, своё здоровье, за свои деньги, за то, чтобы тебе самому было нормально. Ты и так сам себе Бог. Все сходится.

– А если это так, то я сам выбираю…

– Вот тут промашка, остальные люди – тоже Боги. И ты не можешь выбрать что-то, что навредит мне.

– Вы путаете меня. Как мой выбор навредит вам?

– Напрямую. Я расстроюсь, буду грустить, разобью кулаки о твой лоб.

– Но если я откажусь от этого, тогда в чём смысл всей моей жизни?

– Ты можешь просто жить. Не ради меня, не ради бога, не ради какой-нибудь идеи. Для себя. – я постаралась улыбнуться. – А строить из себя бога можно и после пенсии. Сейчас надо получить всё от жизни.

Кириллов нахмурился:

– Что такое пенсия?

Я засмеялась. Громко, по-настоящему, впервые за последние дни. И так хорошо стало, весело и легко!

54.

Рукописи не горят,

потому что пропитаны душой автора.

А душу уничтожить нельзя.

#МариРукописи

Мы с Кирилловым сходили на похороны к Антону Лаврентьевичу. День выдался мерзкий – ноябрьский, сырой, с таким ветром, что зонт выворачивало наизнанку. Кириллов шёл впереди, молчал, плечи поднял к ушам, воротник пальто задрал. Я семенила следом, стараясь не отставать, потому что он ходил быстро – длинными шагами, будто куда-то опаздывал. Хотя на кладбище не опаздывают. Там вообще никуда не торопятся.

Постояли над свежей могилой, прощаясь с историей и её бесами.

Удивительно, что человек, имени которого я даже не помнила в романе, смог изменить сюжет так радикально.

– Это всё может быть совпадением, – повторял Кириллов. Ему очень не нравилась моя идея о силе хроникёра. Но ни он, ни я доказать ничего не могли.

Ставрогина посадили пожизненно в тюрьму строго режима. За него приходила на суд Дарья свидетельствовать, но только хуже сделала. Оказалось, что к Ставрогину у многих претензии, особенно когда вскрылся его поганый характер. И всё его прекрасные и двоякие действия приобрели однозначно негативный характер. Сестра Шатова – Дарья навещает Ставрогина каждый день. Она даже свидетельствовала против него. То ли помочь пыталась, то ли еще глубже утопить, чтобы уж точно не выплыл. Как бы то ни было, я стала неожиданно наследницей всего капитала Ставрогиных, я от наследства отказалась, так как и сама могу заработать.

Верховенского с его подельниками сослали на каторгу. Расследование было скорым, поверхностным, но строгим. Верховенского обвинили во всех бедах города с легкой руки губернатора, ревнующего, как оказалось, заговорщика к своей жене. Ну и поделом им всем.

Мать Ставрогина и Верховенский-старший с горя отказались от капитала, стали жить вместе, поддерживая друг друга в общей беде. Они горевали некоторое время, да и покинули город. Даже раньше, чем мы с Кирилловым.

Мы же с Алексеем уехали в Питер, нынешнюю столицу Российской империи.

Там нас уже ждали Шатовы. Я должна была стать крёстной, а Кириллов крёстным папой для маленького Ванечки.

Я уезжала, немного тревожась, а вдруг весь этот мир рассыплется? Ведь история закончилась…

Но город стоял, река текла, а дождь не прекращался.

И я вздохнула с облегчением.

Мне показалось, что здесь я узнала намного больше, чем за всю свою прошлую жизнь, а уж почувствовала всё точно ярче. Жить для себя казалось правильным, но когда сталкиваешься с необходимостью бороться эту жизнь, за других людей, появляется смысл существования. Наверное, это и есть главная цель: найти то, ради чего ты захочешь жить.

Теперь мы вышли за границы истории, и она стала бесконечной, расширяясь как вселенная, и нет этому объяснения.

Может быть это и хорошо, некоторые вещи должны оставаться загадками, чтобы был стимул раскрыть их тайну.

* * *

Исписанные страницы парили над городом, им не страшен был дождь и ветер. Они появлялись словно ниоткуда и ложились у ног пожилого мужчины с аккуратной бородой.

Мужчина подобрал рукописи и вчитался.

Покачал головой, достал карандаш из кармана и исправил несколько строк.

– Так-то лучше, – пробормотал себе под нос. И зачитал: – Приступая к описанию недавних и столь странных событий, происшедших в нашем, доселе ничем не отличающемся городе, я принуждён, по неумению моему, начать несколько издалека, а именно некоторыми биографическими подробностями о талантливом и многочтимом Степане Трофимовиче Верховенском…