Текст книги "Холодная"
Автор книги: Анна Рейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)
Глава 18
Этим вечером Эмма пребывала в лихорадочном нетерпении. Она ждала, когда наступит ночь, и он придет к ней, и снова поцелует, одарит ласками, ничего не требуя взамен. Она забыла, каково это – просто наслаждаться, не ожидая подвоха, но с удовольствием начала вспоминать.
Теодор улыбкой поприветствовал ее и сел в кресло.
– Чего ты хочешь сегодня? – спросил он.
Эмма не ожидала никаких вопросов, она полагала, что он попытается соблазнить ее, как и вчера. Она недовольно нахмурилась. Теодор заметил эту гримасу.
– Или, может быть, будет проще назвать то, чего ты не хочешь?
Эмма скорчила еще одну гримасу: и на тот, и на другой вопрос ответить было невозможно. На первый вопрос отвечать было стыдно, на второй – нечего.
– М-м… Ну тогда скажем так: если я буду целовать и ласкать тебя как вчера, ты будешь возражать?
– Нет, – улыбнулась Эмма, бросив на мужа взгляд из-под ресниц. Он встал с кресла, сбросил халат… И тут Эмму постигло разочарование, ибо Теодор был в бриджах.
– От греха подальше, – пояснил он, перехватив ее огорченный взгляд.
Эмме захотелось коснуться выпуклости, выдававшей желание Теодора, но она не посмела. Теодор же невесело усмехнулся, ибо та часть его тела, куда Эмма устремила свой взгляд, быстро росла в размерах, а ведь он еще даже не обнял свою жену.
Он отбросил одеяло и, одной ногой раздвинув ноги Эммы, устроился сверху – она даже ахнуть не успела.
– Страшно?
– Да, – с удивлением признала Эмма – и в ту же секунду от страха ее не осталось следа.
– Очень, – едва заметно улыбнулась она, на мгновение напомнив Холодную Леди. Вот только глаза ее теперь не были холодны.
– Ну и зря, – притворно обиделся Теодор. Он тихонько подул ей прямо в ухо, отчего по телу Эммы пробежала легкая дрожь.
– Да, – томно согласилась она.
Он не ответил, продолжая свое соблазнительное дело.
– М-м… – отозвалась она, давая понять, что ей хорошо.
Язык Теодора медленно исследовал нежную раковину, напоминая Эмме о вчерашнем удовольствии. Он потянул зубами за мочку уха, и женщина хихикнула. Губы Теодора проложили дорожку поцелуев от уха к шее, потом к подбородку, и наконец прижались к ее губам. Эмма удовлетворенно вздохнула, отвечая на его поцелуй. Она уже давно обнимала Теодора, не осознавая этого, но он хорошо чувствовал ее нежные, горячие руки. Он сам хотел касаться ее, но боялся испугать, поэтому просто целовал, стараясь контролировать себя. Сегодня ему это явно удавалось лучше.
Наконец, он решил рискнуть и забрался рукой под сорочку. Но тут же захотел большего – сорвать этот кусок ткани, увидеть нежное тело, ласкать его губами, языком и взглядом, слушать стоны наслаждения… Он простонал, сознавая несбыточность своих мечтаний – по крайней мере, на данный момент.
Эмма простонала в ответ, и Теодор усмехнулся – конечно, насколько позволил их поцелуй, ибо они ни на мгновение не отрывались друг от друга.
Рука Теодора ласкала ее ногу, поднимаясь все выше, и чем ближе она оказывалась к ее лону, тем больше беспокоилась Эмма.
– Можно? – тяжело дыша, спросил Теодор, когда его рука почти коснулась волосков, укрывавших вход в ее тело.
Его вопрос мгновенно успокоил Эмму. Она вспомнила, что это – Теодор, и он ничего не сделает против ее воли.
– Да, – ответила она.
Неуверенно он продвинул пальцы к самому желанному месту, легонько погладил. Оба тяжело дышали, вслушиваясь в свои ощущения.
– Я хочу увидеть, – сказал Теодор. Пальцы его продолжали легко поглаживать, лишая Эмму способности думать
– Да, – поколебавшись, разрешила Эмма. Она застыла, когда Теодор приподнялся. Ноги ее были широко раздвинуты, рубашка поднялась до бедер. Настороженно взглянув Эмме в глаза, Теодор попытался сдвинуть рубашку выше, к талии. Эмма, закусив губу, приподнялась, чтобы помочь ему. Ей не было страшно, просто как-то… странно.
– Темно, – почти в отчаянии простонал он. Эмма слабо улыбнулась в ответ.
– Я хочу поцеловать… – с мольбой в голосе сказал он. Эмма широко раскрыла глаза, не веря своим ушам, но лицо Теодора ясно говорило, что он имел в виду именно то, что сказал.
Поцеловать… От поцелуев не бывает больно.
– Да, – решилась она, все-таки не веря, что он хочет поцеловать ее туда. Может быть, рядом…
Теодор наклонился. Она почувствовала его теплое дыхание у себя на коже… на бедрах – и задрожала. Теодор взглянул на нее, чтобы убедиться, что она не возражает, раздвинул пальцами мягкие складки и осторожно прижался к ним губами, вдыхая сладостный аромат.
Эмма задохнулась от невыразимого удовольствия. Тепло, удивительно тепло и нежно. Никогда она еще не испытывала такого божественного ощущения. Теодор сдвинул губы чуть ниже, и тело Эммы пронзила молния. Она вскрикнула. Теперь Теодор не прекратил бы свои ласки даже под угрозой смерти.
Мир светился, мир просто перестал существовать, остались только горячий язык и нежные губы, от которых было не скрыться, да и не хотелось, и мягкие руки, приводившие ее в трепет… А потом остался только дикий крик невероятного наслаждения.
Теодор поцеловал ее в последний раз, послав слабенькую молнию по всем ее конечностям, вплоть до кончиков пальцев, и поднялся. Он поцеловал ее в губы. Эмма почувствовала незнакомый запах – свой запах.
Соблазн был велик. Такая теплая, мякая, влажная, невероятно соблазнительная… Но Теодор встал с кровати, накрыл Эмму одеялом и подхватил халат. Некоторое время он смотрел на нее, любуясь полураскрытыми губами, вздымающейся грудью, выражением удовлетворения на лице.
Эмма огромным усилием открыла глаза и благодарно улыбнулась. Теодор криво улыбнулся в ответ.
– Спокойной ночи, – сказал он. Эмма, будучи не в силах сказать ни слова, улыбнулась в ответ и закрыла глаза, одолеваемая дремотой.
Теодор вышел. Пожалуй, он достиг того состояния, когда мужчина может сказать что угодно, лишь бы добиться своего.
«Это несправедливо,» – подумала Эмма. Она получила удовольствие, а Теодор – нет. Она чувствовала себя виноватой, словно эгоистично использовала его ради своего удовольствия. Но ведь он сам захотел поцеловать ее, она и не знала, что это может принести такое удовольствие. Раньше она и не верила, что существует такое удовольствие, после которого не хватает сил даже разговаривать.
Она сдвинула ноги. Внутри ощущалась пустота, напомнившая ей о Теодоре, не получившем никакого удовольствия. Вряд ли она смогла бы сопротивляться, если бы он захотел довести дело до конца. Вряд ли она захотела бы сопротивляться, настолько она была благодарна.
Она вспомнила кривую улыбку Теодора и его измученный взгляд. Он доставил ей удовольствие столь странным образом, наверное, есть способы сделать подоюное и для него. Может, он подскажет, если она спросит.
Преодолев сонливость, она поднялась с кровати, сунула ноги в мягкие туфли и в одной сорочке подошла к двери, разделявшей их спальни. Она распахнула дверь. Глазам ее предстала странная картина. Теодор стоял боком к ней, лицом к кровати, его рука сжимала… его же собственный орган, из которого на постель падали капли. То есть она не видела их в темноте, но ей было вполне очевидно, что в эту самую секунду испытывает Теодор. В своей жизни мужчин в такой момент она наблюдала достаточно, но никогда… с такой точки зрения.
Растерянная и потрясенная, Эмма застыла на пороге, открыв рот.
– Черт, – тихо сказал Теодор, испытывая последние содрогания. Он сознавал, что вошла Эмма, но сделать уже ничего не мог.
Он натянул обратно бриджи, запахнул халат и сквозь полуприкрытые веки посмотрел на жену, столь невовремя явившуюся в его спальню. Она наконец закрыла рот, но все еще была ошеломлена увиденным. Теодор полагал, что лучше уж так, как сделал он, чем овладеть ею и причинить ей боль: если не физическую, – ибо она явно была влажной и готовой принять его, – то душевную. Но с другой стороны, Эмма привыкла к мужчинам, которые овладевали ею, не обращая внимания на ее состояние, и не привыкла к мужчинам, делающим то, что только что делал он. Так что неизвестно, не внушил ли он теперь ей большее отвращение к себе, чем если бы просто остался и воспользовался ее расслабленным состоянием. Второй раз за два дня! В первый раз все обошлось. А сейчас?
Он отвернулся и молча подошел к окну, не желая оправдываться, хотя чувстововал, как горят уши. Вероятно, он покраснел от неловкости, но в темноте все равно ничего не видно. Может быть, она даже не поняла, чем он тут занимался.
Эмме было очевидно, что, во-первых, она помешала ему, а во-вторых, что он прекрасно обходится без нее. И это было обидно. Особенно было обидно, что она не очень-то и нужна ему, но сознание того, что она испортила ему удовольствие, тоже ранило.
– Извини, – неестественно осипшим голосом сказала она. – Я не хотела тебе помешать.
Теодор бросил на нее косой взгляд: значит, все-таки поняла.
Эмме очень хотелось увидеть выражение его лица, но было слишком темно.
– Ты что-то хотела? – голосом, не выражающим ничего, кроме вежливого любопытства, спросил Теодор.
– Н… – она откашлялась. – Нет, ничего. Спокойной ночи.
– Эмма, погоди, – остановил он ее. – Ты что-то хотела, так ведь?
Вообще-то он хотел спросить, как она к нему теперь относится, но не осмелился.
– О, – усмехнулась она. – Всего лишь доставить тебе удовольствие.
– Понятно, – презрение в ее голосе Теодор отнес на свой счет. – Я должен…
– Спокойной ночи, милорд, – перебила она.
Теодор поморщился, услышав вежливое обращение.
– Спокойной ночи, Эмма, – он намеренно назвал ее по имени. Он ее муж. Если ей не нравится что-то из того, что он делает, она может либо привыкнуть к этому, либо… отвергнуть его навсегда. Сначала он даст ей шанс привыкнуть. Попробует объяснить, что то, что он делал, никому не приносит вреда, разве что нежным чувствам чересчур быстрых и непредсказуемых жен.
Встретились они за завтраком. Когда Эмма спустилась в столовую, Теодор уже был там. Он внимательно посмотрел на нее, оценивая, в каком она настроении. По лицу ее нельзя было ничего прочесть, поэтому Теодор решил, что в плохом.
– Доброе утро, Эмма, – сказал он, вставая.
– Сиди, – она слегка махнула рукой, одновременно кивком головы ответив на его приветствие. Лакей помог ей сесть. Она поблагодарила его точно таким же кивком, что не ускользнуло от внимательного взгляда Теодора. Сегодня Эмма вновь превратилась в Холодную Леди. Давненько он этого не видел. И не хотел видеть в будущем.
– Нам нужно поговорить, – заявил он после завтрака. Эмма слегка пошевелила кистью руки, давая знак начинать.
– Наедине, – пояснил Теодор.
– В гостиной? – приподняла она брови.
– Да, пожалуйста.
Эмма едва заметно кивнула. Теодор подал ей руку и проводил в гостиную на первом этаже. Эмма устроилась на софе, Теодор встал поодаль, скрестив руки на груди.
– Вы сегодня холодны со мной, миледи.
Эмма отметила, что он, дважды демонстративно обращавшийся к ней по имени, теперь использовал вежливое обращение.
– Смею предположить, что это из-за той сцены в моей спальне, свидетелем которой вы невольно стали вчера.
Эмма промолчала, лишь приподняла брови, давая знак продолжать.
«Очень трудно продолжать говорить о столь интимных вещах, – подумал Теодор, – когда на тебя взирают с вежливым недоумением.»
– Я не хотел оскорбить вас. То, что я делал, никому не приносит вреда, скорее наоборот…
Продолжать становилось все труднее. Теодор мысленно чертыхнулся, не видя никакого отклика на лице Эммы. Когда он замолчал, она отвернулась к окну, словно ей все это надоело. Теодор тяжело вздохнул и сделал еще одну попытку объясниться, хотя понимал, что начинает оправдываться.
– Это всего лишь способ унять желание, никому не причиняя вреда. Честно говоря, всего лишь слабая замена настоящему…
Настоящему чему? Теодор не нашел слов, чтобы закончить фразу.
– Я вовсе не хотел оскорбить вас этим. Прошу прощения, если невольно сделал это, – решительно закончил он, понимая, что Эмма осталась глуха к его объяснениям. Она сурово посмотрела на него и кивнула головой: мол, прощаю. Теодор скривил губы, ибо видел, что она вовсе не простила его, и уж тем более не поняла.
– Я должен спросить, не желаете ли вы, чтобы я уехал из Дербери?
Эмма равнодушно склонила голову, даже не удосужившись посмотреть на него.
Теодор снова мысленно чертыхнулся, приняв ее неопределенное движение за кивок.
– Хорошо. Я уеду. У меня есть кое-какие дела в Эшли-парке.
В Эмме все словно оборвалось. Она-то не сомневалась, что он останется. Если раньше ей просто не хотелось смотреть на него, то теперь она не смела сделать это, опасаясь, что расплачется. «Не уезжай!» – мысленно взмолилась она, но Теодор не умел читать мысли, а вслух она ничего не сказала.
– Мне кажется, – продолжил он, – вам нужно время, чтобы понять. Смею надеяться, вы попытаетесьпонять.
По телу Эммы даже пробежала дрожь, когда она услышала интонацию, с которой он выделил предпоследнее слово.
– Я вернусь недели через три.
Сердце Эммы радостно ухнуло.
– Тогда и продолжим наш разговор. Еще раз повторю, что в том, что я делал, нет ничего плохого.
Сам Теодор считал это в некоторой степени грехом, прелюбодеянием, но гораздо менее страшным, чем, например, насилие или измена. Поэтому пытаясь убедить Эмму, что в этом нет ничего страшного, он в чем-то шел против собственной совести.
Эмма приподняла голову, что послужило единственным признаком того, что его слушали.
Эмма следила из окна гостиной, как уезжал Теодор. Было бы так просто остановить его, сказать, что она все понимает, прощает его – если есть за что прощать… Но она не сделала этого. Она до сих пор чувствовала себя обиженной его пренебрежением.
«Смею надеяться, вы попытаетесьпонять,» – сказал он.
Провожая взглядом его карету, Эмма тяжело сглотнула. Что тут непонятного? Разве это пренебрежение – доставить неземное удовольствие ей и отказать в нем себе? И Теодор зря просил прощения за то, что сделал. Вернее, он просил прощения за то, что невольно оскорбил ее. Оскорбил чем? Видимо, неподобающим зрелищем. Но разве он в этом виноват? Это она ворвалась в комнату мужа без стука.
Всю прошедшую ночь она провела, мучая себя мыслями о собственной несостоятельности как женщины. Полагала, что не может дать Теодору то удовольствие, которое тот хочет. Думала, что не нужна ему даже для такой элементарной вещи, как удовлетворение похоти. Теперь же она раскаивалась в том, что позволила себе той ночью так думать, что не выслушала то, что хотел сказать Теодор своим «Я должен…» Раскаивалась в том, что позволила ему уехать.
Он вернется через три недели. И каким бы способом он ни получал удовольствие… или удовлетворение в будущем, она спокойно воспримет это. Если он захочет, чтобы она приняла в этом участие, она примет. Если не захочет… тогда не примет. Но ей хочется доставлять ему наслаждение, и она вновь скажет ему об этом. Она уже сказала об этом той ночью, полная презрения к себе: как она могла только подумать, что понадобится Теодору? Но оказывается, то была лишь слабая замена настоящему наслаждению. Может быть, она сможет доставить ему «настоящее». Только как? Весь ее опыт сводился к раздвиганию ног в нужный момент, фальшивым стонам страсти, механическим ласкам и поцелуям. Теодору это не нужно, особенно фальшивые стоны.
Она скажет еще раз, что хочет доставить ему удовольствие, как только он вернется.
Глава 19
Дела поместья не требовали пристального внимания со стороны Эммы, у нее оставалось много времени для размышлений. Она тратила это время на эротические фантазии, вспоминая все, что ей приходилось когда-либо слышать, видеть или испытать.
Теодор сам ласкал себя. Но ведь и она может делать это… Вероятно, может, если он согласен ее научить.
Теодор ласкал ее губами и довел до умопомрачения… Может ли она ласкать его губами? «Это неприлично,» – промолвил внутренний голос. «Ну и что?» – ответила ему Эмма. Заводить любовников тоже неприлично, а Теодор ее муж. Ее любимый муж. Она боялась сказать вслух (даже себе), что любит его, но назвать его любимым оказалось так естественно.
Вот он лежит на кровати, фантазировала она. Полностью обнаженный. Возбужденный. И она тоже обнажена. Ему нравится смотреть на нее. И ей тоже нравится смотреть на него. Она целует его губы. Шею. Грудь. Его живот. И ниже.
Эмма не смогла представить, каково это – поцеловать мужскую плоть. Будет ли ему это так же приятно, как и ей? Не оттолкнет ли он ее? Покойный граф Ренвик, ее первый муж, однажды пытался настоять на подобных ласках, но она устроила ему такую истерику, сыпала такими угрозами, что он больше ни разу об этом не заикался. Некоторые из ее любовников тоже спрашивали, не хочет ли она поласкать их там, внизу. Но никто из них не пытался предложить ей обратное – приласкать ее. Только Теодор сделал это, ничего не требуя взамен. Теперь она хочет сделать для него то же самое. Но… не будет ли это неприятно ей самой? Если будет неприятно, то Теодор может почувствовать это. Он не хочет того, чего не хочет она.
А его… уши? Так ли они чувствительны, как у нее?
Или так. Он вновь губами и языком довел ее до беспамятства, потом лег рядом. Она протянула руку и сжала в ладони его плоть – так, как это делал он. Какая она на ощупь? Горячая. Это то единственное, что она могла сказать наверняка. А дальше? Как нужно ласкать его дальше?..
Все это она сможет узнать только в том случае, если Теодор вернется и если не держит зла на нее. Если позволит ласкать себя. Но он не злой, в этом-то она могла убедиться.
А за неделю до предполагаемого приезда Теодора случилось нечто неожиданное: ее ежемесячное женское недомогание не пришло в срок, чего никогда раньше не было.
В первый день задержки Эмма лишь пожала плечами: не сегодня, так завтра. На второй день она слегка удивилась и отнесла задержку на счет нового витка в ее интимной жизни – может быть, удовольствие, испытанное ею, повлияло на месячный цикл. На третий день она забеспокоилась, сама не зная о чем. На четвертый день начала надеяться. Весь пятый день она с ужасом ждала, что вот-вот начнется, не желая расставаться с пробудившейся надеждой. Но вот прошли шестой и седьмой дни, а ихвсе не было. Утром восьмого дня ее стошнило, она даже не успела толком проснуться. Она почти окончательно уверилась что беременна – или чем-то заболела. И заплакала.
Послали в город за доктором. Он сказал, что, по всей видимости, Эмма действительно беременна. Впрочем, с уверенностью можно будет сказать только через две-три недели. Вероятность отравления он исключил.
Теодора все не было.
Эмма даже была рада этому, ей хотелось окончательно убедиться в своих подозрениях и лишь потом сообщить мужу, чтобы не обнадеживать его понапрасну.
Она страшно уставала. Ей постоянно хотелось спать. А если Эмме не хотелось спать, то ей было плохо. Она почти ничего не могла есть, хоть и понимала, что это надо делать ради будущего ребенка. Она жила на чае с сухими булочками. Запах свежей пищи был непереносим. И несмотря на все эти несчастья, сопутствующие беременности, была как никогда счастлива в те моменты, когда ей не было плохо и не хотелось спать. Единственная ночь с Теодором не прошла бесследно, и ей очень хотелось сообщить ему об этом. Она была уверена, что он будет очень рад. Эмма представляла себе, как он посмотрит на нее, когда она сообщит ему о беременности: взволнованно, радостно, удивленно. Потом переведет взгляд на ее живот – пока еще плоский. Потом подойдет и, может быть, обнимет и поцелует – нежно, сладко, тепло.
Эмма только не хотела, чтобы Теодор приехал утром, когда ей особенно плохо.
В полдень Эмма сидела в кресле-качалке и грелась на солнце. Это вошло у нее в привычку. И иногда поглядывала на подъездную аллею, высматривая карету Теодора. Вот уже месяц прошел, как он уехал. От него не было ни писем, ни записок. Эмма не знала, когда его ждать, но каждый день выходила на крыльцо и ждала.
Едва увидев знакомую уже карету, она широко улыбнулась, предвкушая, как поделится с ним радостной новостью.
Она смотрела, как он выходит из экипажа: серьезный, слегка небритый, слегка растрепанный, немодный, – и улыбалась. Сознавала, что ведет себя глупо, но ничего не могла с собой поделать. В этот момент она чувствовала, что любит его. Она мысленно попробовала это слово на вкус: «Теодор, я люблю тебя,» – и заулыбалась еще больше. Да, именно это она и чувствует: любовь.
Лорд Эшли отдал распоряжения насчет багажа, Эмма распорядилась приготовить его комнату.
– Добрый день, Теодор, – сказала она затем.
Теодор подивился столь восторженному приветствию, но не мог не обрадоваться.
– Эмма, – он поцеловал ей руку. – Я приехал позже, чем обещал. Извини. К тому же приехал без предупреждения.
– О, тебе и уезжать-то не следовало, – возразила она.
– Ты соскучилась? – коварно спросил он.
– А ты?
Теодор усмехнулся.
– Да, я скучал по тебе, – признался он. Эмма улыбнулась, но ответного признания не сделала, отметил Теодор.
– Ты как раз к обеду, – сказала она и подала ему руку.
Теодор удивленно посмотрел на Эмму, когда ей вместо обеда подали лишь чай и хлеб. Она ответила милой непроницаемой улыбкой из репертуара Холодной Леди, но поскольку Теодор прямо ничего не спросил, она ничего и не объяснила.
Эмма почувствовала легкую тошноту от запаха еды и нахмурилась. Утешало лишь то, что несколькими днями раньше тошнота была много сильнее. Тем не менее она не отказалась от мысли сидеть рядом с мужем. Она ждала, когда он закончит обед. Слова вертелись на кончике языка, ей с трудом удавалось удержать их.
Наконец, наконец-то! Выпит последний стакан лимонада…
– Эмма, ты вот уже полчаса как-то странно смотришь на меня. Загадочно, – начал первым Теодор, едва слуги вышли за дверь, радостно шушукаясь между собой.
Эмма не удержалась от широкой улыбки.
– И почти ничего не ешь, – продолжил он, уже подозревая правду. – Что-то произошло?
– Я беременна, – торжественно объявила она.
Теодор опустил голову.
«Он в растерянности, как и ожидалось,» – подумала Эмма.
Но вот Теодор поднял голову. Его взгляд был пронзителен и… печален.
– Мне кажется, – немного неуверенно начал он, – я имею право знать…
Эмма приподняла брови, ожидая продолжения.
– Чей это ребенок?
Вопрос прозвучал словно гром среди ясного неба. Эмма ошарашенно уставилась на Теодора, приоткрыв рот от удивления, не в силах поверить, что он мог задать такой вопрос. Прежде, чем она нашлась с ответом, Теодор отрывисто произнес:
– В любом случае я рад за тебя.
Он опустил глаза.
– И будь уверена, кто бы ни был отец ребенка, я не заставлю тебя отказаться от него.
– Что ты… – начала она осипшим голосом. Потом прокашлялась.
– Что ты говоришь?! – едва не закричала она. Оказывается, все это время он не верил ей. Не верил, что за последние четыре года у нее не было любовников, кроме него.
– Эмма…
– Чей он, по-твоему, еще может быть?..
– Клермонт, – глухо ответил Теодор.
Эмма вскочила, так что уронила стул. Она визгливо, рассерженно рассмеялась.
– Клермонт… Что ж, ты угадал. Да, я ношу его ребенка, и тебе придется признать его своим!
– Я знаю, – тихо сказал он.
Эмма почувствовала, что сейчас заплачет. Не в силах выносить эту муку, она выбежала из столовой, с такой силой захлопнув дверь, что из нее вылетели стекла. На звук разбившегося стекла прибежала экономка и с разинутым ртом уставилась на Теодора, словно ожидая объяснений.
Теодор потянулся к графину с бренди, который прежде за обедом был ему не нужен, не обращая внимания на экономку. Глядя на блики света в бокале, он размышлял. Эмма разъярилась так, потому что он сразу разгадал ее или потому что обидел ее несправедливым предположением. Одно из двух. Теодору очень хотелось, чтобы было верным второе предположение. Но как узнать правду?
К ужину Эмма уже вполне пришла в себя. Она выплакалась в одиночестве и решила, что ни один мужчина не стоит того, чтобы из-за него проливали слезы. Когда-то давно она уже думала об этом, но Теодор заставил ее позабыть это правило. Ненадолго. Теперь она снова станет собой.
Они столкнулись в холле. Эмма спускалась сверху, Теодор только что вошел. Очевидно, он гулял.
Поколебавшись, он протянул ей руку:
– Эмма?
Она едва заметно, холодно, улыбнулась, представив, как бы он оскорбился, если бы она отказалась подать ему руку.
– Теодор… – безликим голосом поприветствовала она его в ответ и подала руку. Они направились в столовую.
– Доктор осматривал тебя? – после недолгого молчания спросил он. Эмма холодно взглянула на него.
– Да.
Тон ее ответа не располагал к дальнейшим вопросам, но Теодора это, казалось, не смутило.
– Что он сказал?
Эмма бросила на него еще один ледяной взгляд.
– Все в порядке.
Теодор прекрасно понял, что Эмма не желает с ним разговаривать. Но он хотел нормальной семьи. Пусть ему придется воспитывать чужого ребенка, но при этом у него должна быть хотя бы жена! Теодор понял, что в глубине души верит, что этот ребенок все-таки его, и мысленно посмеялся над собственной доверчивостью и наивностью. Но ничего не мог сделать и все равно верил, что их единственная ночь с Эммой не прошла без последствий.
– Так и сказал? – спросил он, подвигая жене стул.
– Да, – отрезала она.
Когда слуги подали им первое блюдо, Теодор задал следующий вопрос:
– Когда приезжал доктор?
– Неделю назад, – пожала она плечами.
Теодор иронично улыбнулся, осознав, что разговаривает с Холодной Леди. Он-то полагал, что эта дама давно покоится с миром.
– Слишком рано, чтобы говорить, что все в порядке, разве не так?
Эмма медленно подняла на него презрительный взгляд и, так ничего и не ответив, снова принялась за еду. Она не видела необходимости сообщать ему, что врач дней через десять снова нанесет ей визит. Она полагала, что Теодору не будет до этого дела, ведь это не его ребенок. И вообще к тому времени он покинет Дербери.
– Эмма, ты ведешь себя так, будто это я ношу чужого ребенка, – мягко, с налетом иронии упрекнул ее Теодор, решив быть терпеливым. Он сделал ошибку, спросив вслух о том, кто настоящий отец ребенка.
– А я должна быть благодарна, что вы не вытолкали меня взашей, милорд?
Теодор слегка поморщился. Видит Бог, было непросто сохранять терпение в общении с Холодной Леди.
– В твоем собственном поместье?
– Ах, ты сделал бы это только в своем собственном.
– Нет, Эмма. Я бы нигде этого не сделал.
И тут под маской Холодной Леди промелькнула живая женщина, сердце которой разрывалось от боли.
– Потому что я ношу твоего ребенка?
Теодор помедлил. Хоть ему и хотелось подтвердить ее слова, но некоторые сомнения в невиновности Эммы все еще оставались, и он не хотел лгать ей.
– Я бы никогда не выгнал беременную женщину из дома, – сказал он. Эмма не сомневалась в его словах. Такова мягкая натура Теодора. И именно за его терпимость она возненавидела его. Теодор с горечью распознал в ее взгляде это чувство – лютую, горячую, всепоглощающую ненависть. А ведь если бы он начал ругать ее, обижаться на нее, говорить с ней холодным тоном, она бы прибежала к нему на задних лапках. Такова натура некоторых женщин, к которым относилась и его жена. Теодор знал это давно и зарекся использовать свое знание против ничего не подозревающих женщин, но сейчас пожалел об этом.
Он откинулся на спинку стула, налил себе бокал вина. Эмма заканчивала ужин, а он сверлил ее холодным взглядом, не притронувшись больше ни к одному блюду. Но Эмму, казалось, не волновал не только его взгляд, но и его присутствие. Она общалась только со слугами, словно его вовсе здесь не было.
