355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анна Шехова » Поколение влюбленных (СИ) » Текст книги (страница 8)
Поколение влюбленных (СИ)
  • Текст добавлен: 8 сентября 2020, 21:30

Текст книги "Поколение влюбленных (СИ)"


Автор книги: Анна Шехова



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Не знаю, как это бывает у других, но мне всегда легко понять, могут ли у меня сложиться с мужчиной те отношения, что попадают в странную и общую категорию под названием «роман». Достаточно посмотреть в глаза этому человеку – и перспектива становится очевидной.

С Игорем результат выходил положительный.

И тогда я вспомнила про идею Лизы.

Узнать телефон Игоря труда не составило: список телефонов сотрудников есть у каждого продюсера. Гораздо сложнее было придумать предлог. Промаявшись около часа в размышлениях, я решила позвонить наобум.

Я пришла домой в восемь часов вечера: задернула шторы, чтобы отгородиться от надвигающейся темноты, включила свет и упала на диван. Мой желудок скулил и подвывал от голода, но я слишком нервничала, чтобы заняться ужином. Как только я приняла решение, ничто больше не могло отвлечь мою бедную голову от мыслей о предстоящем звонке. Как сказать? Что сказать? Не могу же просто набрать его номер и выдать в трубку что-то вроде «Игорь, я знаю: мы созданы друг для друга!».

С другой стороны, почему не могу? Что самое худшее мне грозит в этом случае? Насмешливо-презрительный взгляд при встрече? Но мы не так часто сталкиваемся, чтобы это отравляло мне жизнь.

Я взяла телефон, быстро набрала номер и стала ждать. С каждым гудком внутренний голос вопил все настойчивее: «Его нет дома! Положи трубку!»

– Алло. – Хриплый, словно после сна, голос Игоря раздался в трубке как раз тогда, когда я уже была готова ее выключить.

– Игорь? – переспросила я своим «телефонным» голосом, который на два тона ниже моего обычного звучания. – Добрый вечер…

– Добрый, – отозвался он. – А кто это?

– Это Саша Рокицкая, – пояснила я.

– А, Саш, привет. – Он вроде бы не удивился.

– Привет, – мучительно выдавила я, – ты знаешь…

– Нет, не знаю, – насмешливо прервал он. – А что я должен знать?

«Так, все летит к чертям!» – подумала я и внезапно разозлилась.

– А почему ты такой раздраженный? – с вызовом спросила я. – Я тебя что, разбудила?

Я спросила это просто так, но он неожиданно ответил:

– Ну вообще-то да, разбудила.

– Извини, странный у тебя режим, – сказала я, глянув на часы.

– У меня нет режима, – отозвался он, – я считаю, что любой режим вреден для человека.

– Да? – Меня это развеселило. – А большинство специалистов почему-то утверждают обратное.

– В свое время большинство утверждало, что Солнце вращается вокруг Земли, – холодно ответил он.

– Игорь, а почему ты против режима? – Во мне проснулось любопытство.

– Ты позвонила специально, чтобы узнать мое отношение к режиму? – спросил он в ответ.

– По-моему, это не важно, – решительно заявила я, чувствуя себя все увереннее, – послушай, если тебе неприятно со мной разговаривать, ты можешь сейчас же послать меня куда подальше. Поверь, в этом случае даже моя тугодумная голова способна понять неуместность дальнейшей беседы. А если я не вызываю у тебя раздражения, то почему бы нам не поговорить? Мне действительно интересно, почему ты считаешь режим вредным, хотя нам с детства внушают мысль о его полезности. Так что решай. Я положу трубку после первого же мата.

Игорь помолчал, и во время его молчания я кусала свой указательный палец.

– Как ты думаешь, что такое свобода? – вдруг спросил он.

Я растерялась.

– Свобода… Ну, я думаю, что свобода – понятие относительное, – неуверенно начала я. – В том смысле, что абсолютная свобода – это миф. О ней можно мечтать, но она недоступна, да и не нужна, собственно. В первую очередь для человека важна свобода творчества, – здесь мой голос окреп, потому что я вспомнила одну из наших с Лизой дискуссий по этому поводу, – человек свободен, когда он может выбирать то, чем ему в жизни заниматься и как этим заниматься. Да, именно так – свобода выбора. Если у человека отнять право самому выбирать свой жизненный путь, свою работу, своих друзей, свой образ жизни, это значит лишить его свободы. Поэтому максимальное ограничение свободы – это тюрьма. Там человек лишен выбора даже в таких мелочах, как выбор еды, режима, времени сна, не говоря уже обо всем прочем. Вот, примерно, то, что я думаю о свободе.

– Понятно, – сказал Игорь, – но неправильно. Все, что ты говоришь – свобода творчества, свобода выбора, – это внешнее. А ты ни разу не встречала людей, которых ничто не ограничивает в их праве выбора, но которых ты бы никогда не назвала свободными?

– Пожалуй, встречала…

– Почему так? Я тебе скажу почему. Значительная часть людей при отсутствии любых ограничений не умеют делать выбор самостоятельно. Им проще, когда социум все решают за них, а им самим остается лишь прислушиваться и следовать общепринятым нормам. Общепринятой моде, общепринятым идеалам, общепринятым заблуждениям. Такие люди во все времена строили свою жизнь по самому популярному канону – «чтобы не хуже, чем у других». Они во всех своих поступках ориентируются на то самое пресловутое «большинство». Мол, если так делают все – это не может быть неправильно. Ты, кстати, замечала, как часто реклама в наше время ссылается именно на мнение «специалистов», «экспертов», «профессионалов»? Или на мнение того самого «большинства». Правда, в каждом случае это свое большинство. Например, если вы нормальный собаковод, то должны поступать как другие нормальные собаководы и кормить свою собаку только «Педигри». Если собаку тошнит от «Педигри» – это значит, что вам не повезло с собакой. Смените ее на ту, у которой желудок будет способен переваривать эти опилки. Ну и все остальное примерно так же. Это все наживки, призыв к инстинкту толпы, который живет в каждом из нас с древности, когда для выживания необходимо было держаться стадных норм поведения… Сейчас реклама взывает как раз к этим инстинктам: не хочешь стать чужаком на пиру жизни – не забудь каждые три месяца менять модель телефона.

– Это называется создание общественных архетипов, – заметила я.

– Приятно поговорить с образованным человеком, – с незлой иронией откликнулся он, – да, я как раз про архетипы, стереотипы и тому подобное. Понимаешь, к чему я клоню?

– Пока не совсем, – призналась я.

– Свобода зависит не от внешних факторов, а от внутренних, – сказал Игорь, – не обладая внутренней свободой, человек все равно не сможет воспользоваться той свободой выбора, о которой ты говоришь. Хуже – он будет бежать от нее как от огня. Он будет принимать решения исходя не из того, что нужно ему самому, а с оглядкой – как на это посмотрят другие и не будет ли это в их глазах слишком старомодным или чересчур вызывающим? Где здесь свобода? Прежде чем говорить о своем праве на выбор, человек должен научиться мыслить независимо. А чтобы независимо мыслить, нужно уметь отказывать себе. Понимаешь? Мы слишком привыкли баловать себя, ублажать свое тело. И что в итоге? Теперь не мы диктуем ему свою волю, а оно диктует ее нам. Почему люди боятся принимать самостоятельные решение, а предпочитают испытанные рецепты? Из-за страха лишить свое тело полагающегося комфорта. Мы все прекрасно знаем, что, делая что-то вразрез с общественными нормами, ты всегда рискуешь нарваться на колючую проволоку. В прямом и переносном смысле.

Он говорил, не повышая голоса, спокойно и очень внятно, словно объяснял малышу, почему нельзя баловаться со спичками.

– Я понимаю, – сказала я.

– Режим – это скелет нашего мирка, – продолжил Игорь, – то, на чем основывается все остальное. Что такое режим? Это набор привычек, на которые мы наматываем свою жизнь, чтобы она – не дай Бог! – не потекла в неизвестном направлении.

– Шесты для плюща, – усмехнулась я, представив жизнь в виде зеленых, тянущихся к солнцу стеблей.

– Кстати, очень хорошее сравнение, – без иронии заметил он, – мы не даем этим стеблям выбрать свое направление, а привязываем их веревочками к шестам, чтобы они росли так, как полагается. Мы привыкаем есть и спать в определенное время и в определенных условиях. Если этот порядок нарушается, у нас сразу же появляется чувство дискомфорта. Но от природы человеческий организм – очень гибкая структура: он хорошо адаптируется почти к любым условиям. Нужно развивать эти адаптивные свойства, а не убивать их режимом и привычками.

– Почему тогда ты куришь? – спросила я.

– Я могу не курить, – спокойно ответил Игорь, – я не курил три года. Снова взял сигареты только месяц назад.

«Значит, не такой уж ты железный», – подумала я. А вслух сказала:

– Ты побуждаешь меня к тому, чтобы серьезно пересмотреть свой образ жизни.

– Ни к чему я тебя не побуждаю, – буркнул он, – ты спросила – я ответил.

– Игорь, слушай, – вдруг сказала я, – приезжай ко мне в гости. Сейчас.

– Сейчас? – Он, кажется, искренне изумился.

– А что такого? – спросила я, словно подобное приглашение было для меня в порядке вещей. – Всего лишь половина девятого. Ты уже выспался?

– Выспаться-то я выспался, – протянул он, – но ты не могла бы объяснить причину, по которой мне стоит сейчас срываться и ехать на другой конец Москвы – к тебе в гости?

– Если не хочешь – можешь не приезжать, – я говорила спокойно, хотя сердце набирало обороты, – никакой уважительной причины, чтобы выманить тебя из твоей берлоги, я придумывать не собираюсь. Просто приглашаю. Собственно, я и звонила тебе с этой целью.

– Ты позвонила, чтобы пригласить меня в гости? – недоверчиво переспросил он.

– Да, я звонила, чтобы пригласить тебя в гости сегодня вечером, – подтвердила я. – Понимаешь, я человек спонтанных решений. Мне так захотелось, и я так сделала. Если ты откажешься – не обижусь. Не все же страдают внезапными перепадами настроения.

Матвей, несмотря на лелеемый имидж умудренного воина, выглядит просто ребенком со своими попытками «спасти поколение». Нет уж, обреченность – на то она и обреченность. Это как в кино: баркас с Верещагиным вот-вот взорвется, и сколько мы ни подпрыгиваем на своем кресле, сколько ни кусаем губы, изменить ничего не можем. В экран не запрыгнешь. Ну а мне жизнь отвела самое почетное место – в первом ряду. Или даже нет – в каморке, где крутится проектор. Или он сейчас уже не крутится? Совершенно не представляю состояние современных кинотехнологий.

Впрочем, не важно. Вернемся к Игорю.

Он был удивительный. Без иронии.

Он был редкой для нашего поколения фигурой – даосом в миру. На языке Лао-цзы таких людей называют «древесная чаща». Он никогда не делал того, что было ему несвойственно. Это не так легко, как кажется, потому что вся наша жизнь состоит из череды компромиссов. Мы настолько привыкаем убеждать себя в целесообразности того или иного решения, что почти не чувствуем, как при этом наша совесть или наше чувство прекрасного страдают от мезальянса с рациональностью. Игорь мог пойти на компромисс в отношениях с другими людьми, но никогда – с собой. По своим вкусам Андронов был отнюдь не аскет: любил вкусную еду, дорогой коньяк, восхищался «роллс-ройсами», коллекционировал холодное оружие. Но в нем жило странное, непонятное тогда мне стремление отказывать себе как раз в том, что он любит больше всего. Так, Игорь намеренно соблюдал посты, месяцами не притрагивался к спиртному или неделями ограничивал свой сон двумя часами в сутки. Теперь для меня очевидно, что таким образом он стремился обрести свободу от самого себя – то, о чем мы говорили в наш первый вечер.

Андронов приехал ко мне с двумя банками джин-тоника и большой шоколадкой. Я сварила кофе, и наш вечер продлился за полночь. Не было ничего, кроме разговоров. Время от времени Игорь замолкал и просто смотрел на цветные тени от моей вращающейся лампы, которые ритмично метались по потолку. В один из таких моментов на меня накатила иллюзия того, что я могу полюбить этого человека.

Если бы я верила в то, что любовь можно вымолить у Бога, то все вечера той весны стояла бы на коленях.

Хотя это сейчас я так думаю. А тогда, если быть честной, отсутствие любви меня не особо беспокоило. Да, я хотела бы любить его. Но не видела никакой трагедии в том, что чувства нет. К Андронову меня привязывали симпатия, уважение, секс, и, по моим тогдашним меркам, этого вполне хватало для прочных отношений. При обоюдном эгоизме такой роман может быть длительным и вполне благополучным. Проблема возникает, когда один из двоих любит и при этом не признает компромиссов.

С Игорем получилось именно так.

Наши отношения развивались стремительно и сногсшибательно. Неожиданно для меня самой уже на третье свидание после той бессонной ночи мы оказались в одной постели. И мне было хорошо и спокойно. Игорь оказался на удивление осторожным и нежным. До сих пор помню его шепот, прервавший возбужденное дыхание:

– Можно?

Этот вопрос меня так растрогал, что я даже не смогла ответить. Просто сжала его голову ладонями и поцеловала в лоб.

Наши коллеги, впервые узрев нас вместе – естественно, в буфете, – были, без преувеличения, шокированы. Особенное удовольствие мне доставило выражение лица Берцовой. Она стояла в очереди передо мной и мучилась сомнениями насчет творожного сырка. Юлия за последние полгода здорово прибавила в весе, и хотя лишние килограммы пока не сказались на ее обаянии, редактор программы уже сделал предупреждение и потребовал от нее сесть на диету. Ограничения в пище Берцовой давались с трудом и сопровождались долгими колебаниями около буфетной стойки, из-за чего движение очереди каждый раз замедлялось на несколько минут. Как раз в такой момент хлопнула дверь, и зашел Игорь. До этого мы еще ни разу не были вместе на людях, и из всех сотрудников телеканала о наших отношениях знала только Лиза.

Увидев Игоря, я в первый момент растерялась: прошлую ночь мы провели вместе, фактически не смыкая глаз, утром вместе позавтракали, и он прямо от меня уехал на съемки. На тот момент я знала его слишком мало, чтобы предугадать, захочет ли он афишировать наши отношения. Поэтому все, что я сделала, – это выдавила из себя подобие улыбки, которая могла быть адресована как ему, так и моим собственным мыслям. Но Игорь не стал церемониться: он подошел ко мне и обнял за талию. Так, словно мы знакомы уже давным-давно и каждый день вместе обедаем в нашем душном буфете. Никак не реагируя на изумленные взгляды со всех сторон, он начал расспрашивать меня про работу, съемки и еще про что-то. Андронов так и не увидел, какими огромными – как у героев японских мультфильмов – стали глаза Юли, когда она наконец отказалась от сырка и подняла голову. На секунду мне даже показалось, что Берцова сейчас уронит на пол свою порцию плова в пластиковой мисочке.

Через несколько дней нас с Игорем уже перестали провожать взглядами. А спустя месяц к нашим отношениям настолько привыкли, что даже буфетчицы удивлялись, когда я приходила на обед одна или с коллегами по «Новостям».

Мы были красивой парой. Я вижу это сейчас по нашим фотографиям.

Да, когда я вспоминаю те десять месяцев, что мы были вместе, то почти не помню ореола смерти. Он никуда не исчез, но словно законсервировался: не увеличивался и не темнел, как у других жертв, которых я наблюдала не один день. Это служило для меня доказательством того, что все идет правильно. Тогда мне не приходило в голову, что обреченность измеряется не только днями.

* * *

В Игоре меня многое радовало, трогало, восхищало… Но это не одно и то же, что любовь, верно? Мне очень хотелось любить его и иногда даже казалось, что такая эволюция возможна, ибо никому до сих пор не известны механизмы зарождения этого чувства.

Но когда на горизонте снова появился Главный Мужчина моей жизни, на его фоне отношения с Игорем сразу поблекли, и стало очевидно, насколько далеко им до взаимной любви.

Первые месяцы после смерти Игоря я считала, что если бы не ГМ, то наши отношения с Андроновым продолжались бы и дольше, и, возможно, моя спасительная миссия увенчался бы успехом. Потом я поняла, что пытаюсь обмануть саму себя. Если бы не появился ГМ, жизнь нашла бы другие способы поставить точку.

Главного Мужчину своей жизни я не буду называть по имени. Его главный недостаток в моих глазах – слишком большая известность среди тех, кто читает деловую прессу. И разумеется, среди тех, кто ее делает. Хотя я забыла еще один недостаток – он женат.

Мое чувство к нему уже угасло, и теперь я с трудом могу представить себе то жаркое волнение, с которым хватала телефонную трубку, зная, что звонит он. Но Главный Мужчина жизни – на то он и главный, что его влияние остается в силе даже тогда, когда ты его уже не любишь.

Когда-то, будучи наивной экзальтированной первокурсницей, я попала на практику в крупную столичную газету, где он был редактором отдела. До сих пор не могу понять, почему популярный журналист с саркастическим складом мышления, обремененный умницей женой и малолетней дочерью, обратил на меня внимание. Началось все со скупых похвал моим дилетантским заметкам, а потом… Нет, я не буду рассказывать всю историю своего тайного романа: для этого потребовался бы отдельный дневник.

Наши отношения с перерывами продлились больше двух лет и закончились только тогда, когда он в конце злобных девяностых решил попробовать на вкус эмиграцию и отправился с семьей в Израиль. Точнее, так решила его жена, которая как раз ждала второго ребенка и подозревала, что детям будет спокойнее расти на берегах Мертвого моря, чем под сенью Кремля. Для меня это известие стало ударом обуха по голове. Несколько недель я чувствовала себя оглохшей, ослепшей и почти парализованной. Мне казалось, что вокруг того места, где я стою или сижу, мгновенно вырастает толстая стеклянная стена, в которой нет ни одного отверстия. Мой собственный мир просто рухнул.

Я, честно говоря, тогда не думала, чем могут закончиться наши отношения. ГМ просто свалился мне на голову, взял за руку и повел. А я пошла, как послушная козочка, даже не успев задуматься, насколько это согласуется с моей собственной моралью.

До этого никто из мужчин не водил меня вот так, за ручку, как в детстве. А иногда этого так хочется. Не думать, не выбирать, не анализировать, а просто идти за сильной рукой.

Я часто думаю о том, от каких нелепых случайностей зависит наша жизнь. Судьбы людей сцепляются между собой таким странным образом, что если увидишь подобное «совпадение» в кино, то лишь посмеешься над глупостью сценариста, возомнившего, что это может выглядеть хоть сколько-нибудь правдоподобно.

А про то, по каким нелепым причинам люди часто расстаются, лучше вообще помолчать. Меня иногда охватывает злость, когда я вижу, с какой настойчивой глупостью мои знакомые разрушают свою семью. Бывает, люди живут вместе не один год, но все равно она звонит ему по телефону во время совещания и капризным голосом требует ласкового слова. Он, естественно, раздражен и пытается прекратить этот разговор. А она не дает этого сделать вопросами типа «А почему ты говоришь со мной таким холодным тоном? У тебя женщина?». И конечно, он, не выдержав, выключает трубку. Весь день летит насмарку, потому что вечером его ждут обиженные глаза, источающие слезы, и плаксивые упреки в бесчувственности, а ему снова придется доказывать свою любовь и бесконечно повторять, что она единственная женщина в его жизни. Да что там! – она лучшая женщина в его жизни: все его бывшие жены и подруги даже в подметки ей не годятся. Их залакированные шевелюры по утрам торчали дыбом, и каждая была либо стервой, либо ревнивой дурой, которая без конца отвлекала его от работы своими звонками… И в конце концов в его практичном мужском разуме рождается сомнение – а надо ли вообще это все говорить в сотый раз? Тут же появляются неотложные дела на работе, ради которых совершенно необходимо задержаться до того часа, когда возвращаться домой трезвым уже неприлично. Потому что тебя уже и не ждут трезвым, а зачем обманывать ожидания?

И знаете, что меня удивляет больше всего?

То, что все женщины, предвидя потерю своего мужчины, говорят одни и те же бессмысленные фразы и – более того – с одними и теми же интонациями. Когда я представляю, сколько раз за свою жизнь среднестатистический мужчина слушает подобные монологи, мне становится искренне жаль его.

«Скажи мне что-нибудь теплое», «Скажи, что меня любишь», «Скажи, как я выгляжу» (подразумевая: «Скажи, что я выгляжу сногсшибательно») – женщина требует этого с наивностью ребенка, который тянет маму за ручку к песочнице. Мне становится тошно, когда я вспоминаю, что сама в свое время говорила точно такие же фразы.

И не кому-нибудь, а ГМ. Впрочем, никто из прежних моих приятелей не значил для меня столько, чтобы вымаливать у них доброе слово. А у него я вымаливала. В прямом смысле слова. Мы часами висели на телефоне по ночам, когда его жена с ребенком были на даче у тещи. И я никак не могла расстаться с телефонной трубкой, тискала ее в потных пальцах, прижимала к щеке, гладила пальцами. И просила: «Ну скажи мне что-нибудь на прощание… Пожалуйста!»

«Ну нельзя же так – с ножом к горлу!» – возмущался он.

Хотя ему-то следовало уже привыкнуть. По-моему, жена требовала от него того же самого.

Это я поняла позже. Как и то, насколько мужчинам сложнее приходится в таких ситуациях. У влюбленной женщины есть свойство вцепляться в душу любимого наподобие клеща, и оторвать ее можно только с собственной кровью и плотью. Да, так я думаю, и можете сколь угодно кидать в меня камнями. Я-то заранее увижу тот камень, что прилетит мне в висок.

В расставании всегда виноваты двое. Один из них слишком доверяет, а другой – предает это доверие. И неизвестно, чья вина тяжелее, потому что доверие нас развращает. Мы с Лизой полностью доверяли друг другу и в результате поссорились так страшно, как могут поссориться только очень близкие люди, знающие все слабинки друг друга. После такой ссоры обратного хода нет. Доверие – слишком хрупкая вещь. Разбив его один раз, склеить уже невозможно. Трещина все равно дает о себе знать. Мы с Лизой после того страшного дня даже в глаза друг другу старались не смотреть: мерзко было и стыдно перед самими собой.

Встреча людей – это всегда чудо природы, счастливая случайность, подаренная жизнью. А расставание – плод человеческих усилий, дело рук любящих. Жизнь здесь не обвинишь.

Моя однокурсница – смешливая кареглазая Ксения – рассталась со своим фактическим мужем (четыре года в гражданском браке!) только из-за того, что они после института не смогли выбрать, где жить. Он хотел вернуться в свой маленький периферийный городок с кучей родственников, свежим воздухом и парным молоком. А она не мыслила жизни без мегаполиса, театров, ночных клубов, общества и тому подобной ерунды. Нет, я не на его стороне, просто мне непонятно, как чудо любви может разбиться о такую мелочь.

Когда я пыталась представить нашу с ГМ жизнь, то в моей голове не было ни одной четкой мысли. Кроме понимания того, что все будет так, как он захочет, а я буду счастлива. «В тебе меня устраивают даже недостатки», – говорила я ему, и он принимал это как должное.

Поначалу положение любовницы меня ничуть не тяготило. Это было сродни романтическому приключению: тайные встречи, почти шпионские способы маскировки, волнующий секс. Было весело, пока в один прекрасный день я не поняла, что люблю этого человека.

Не хочу пересказывать наши отношения – долгие, превратившие меня в «женщину с телефонной трубкой». Суть в том, что для меня он был и наверняка останется Главным Мужчиной. Я никогда не выйду замуж и не почувствую блаженства растворения в другом человеке. В жизни может быть только один Главный Мужчина. Я поняла это после смерти Игоря. Поняла – и приняла. Тем более нужен ли мне мужчина? Смешная Настя во многом права, рассуждая о матримониальных стереотипах… ГМ остается в моей жизни и сейчас. Не важно, что он далеко, на берегах Мертвого моря. Время от времени он присылает мне ироничные, даже жестокие письма, а я читаю их с умилением на сон грядущий вместо колыбельной. Что мне еще нужно? Даже если я случайно встречу того мужчину, который захочет и сможет быть рядом со мной, даже если мое сердце вдруг оживет и наполнится волнением, как новой кровью, – это ни к чему не приведет. Рано или поздно я увижу в зеркале над его или своей головой грязно-серый ореол, и все сразу станет бесполезным и жалким. А до наступления этого момента я буду со страхом вставать каждый день и бежать к зеркалу, как помешанная на своем весе манекенщица с утра вскакивает на весы. Зачем? Мне хватит пыток. Дайте мне мирно заплесневеть в моем одиночестве.

Спустя четыре года после своего отъезда ГМ снова появился в моей жизни. Умер его отец, и он приехал на неопределенный срок решать вопросы, связанные с похоронами, наследством и всем прочим, что остается после смерти близкого.

ГМ вернулся в мою жизнь, как всегда, телефонным звонком. Игорь в эту ночь дежурил, и я коротала вечер наедине с ноутбуком и пакетом жареных семечек.

Когда трубка просигналила, я лениво, не вставая с места, протянула за ней руку.

– Алло.

– Алло, могу я услышать Александру?

Голос из трубки дробью звуков разбежался по телу. Узнавание было мгновенным. Мою расслабленность как рукой сняло.

– Ты уже забыл, что я живу одна? – спросила я.

– Нет, просто решил удостовериться, что ты меня не забыла, – кошачьим голосом протянул он.

Я обожала, когда он говорил с такими ленивыми кошачьими интонациями. От них сладкая судорога сводила низ живота.

Мы встретились на следующий день в Измайловском парке.

Любила я его тогда или уже нет? Это один из самых сложных вопросов в моей жизни. До той встречи мне казалось, что ГМ уже утратил свою власть надо мной. Могла же я спокойно отдавать себя другим мужчинам, и они не казались мне смешными, неуклюжими, не стоящими моего внимания, как это было во времена ГМ, когда любой представитель мужского рода мерк на его фоне, казался блеклым подобием. Да, такое у меня старомодное устройство: когда я люблю, для меня существует только один Мужчина.

На нашу встречу в Измайловском я шла без особого волнения: представляла, как подойду к нему – с новой короткой стрижкой, в облегающих темно-синих джинсах и короткой спортивной курточке, слегка накрашенная, так, чтобы это не бросалось в глаза. Небрежно скажу: «Привет, мое счастье исчезнувшее!» Потом дерну молнию на куртке, словно мне стало жарко, неожиданно оближу губы, как он учил. Я очень хорошо это представила, даже видела тот взгляд, которым он меня смерит.

Но вышло все иначе. Как только я увидела в начале аллеи его коренастую фигуру с фотоаппаратом на боку, в одно мгновение исчез весь мой тщательно наведенный лоск и выработанная годами уверенность в себе. Я вновь стала той смешной эмоциональной девочкой, какой была на первом курсе. ГМ стоял посредине дорожки, широко расставив ноги и слегка наклонив голову набок, и смотрел на меня с его обычной непонятной насмешливостью. Он всегда улыбался так, словно иронизировал над своей собственной радостью.

– Привет, – сказал ГМ, – что скажешь?

Глупо было пытаться обмануть его, притворяться, что мне безразличен его приезд, что я встретилась с ним всего лишь как со старым знакомым – поболтать, обсудить политическую ситуацию в мире и тупость чиновников всех государств, выпить по чашке кофе в какой-нибудь забегаловке и пожать на прощание руку. За несколько мгновений для меня самой важной вещью на свете снова стал его одобрительный взгляд.

Мы не могли встречаться часто: у меня была работа и Игорь, у него – свои похоронные дела и несколько дюжин знакомых, каждый из которых жаждал его видеть. Но он, как и раньше, почти каждый вечер звонил мне. И впервые присутствие Игоря в моей жизни стало тягостным. Мне никогда не доставляло удовольствия лгать, тем более близким людям. Я успокаивала себя тем, что этот период – лишь временная моя отдушина. ГМ уедет, а Игорь останется в моей жизни. Такими доводами я ежедневно подкармливала неспокойную совесть.

Разумеется, я рассказала ГМ и про Игоря, и про приключившуюся со мной метаморфозу, и о том, что с недавнего времени на улицах смотрю исключительно себе под ноги, чтобы не зацепить взглядом очередного умирающего.

– Малодушничаешь, – четко определил это ГМ.

– Почему это малодушничаю? – возмутилась я. – Просто не хочу постоянно смотреть в глаза смерти. Знаешь, это то же самое, что начинать день с просмотра некролога…

– Малодушничаешь, – продолжал он, – прячешь глаза от чуждой беды.

– Я же ничего не могу изменить, – меня начал раздражать его менторский тон, – а что в моих силах, я делаю. Между прочим, Игорь до сих пор жив благодаря моим усилиям.

– Ты уверена в этом? – со странной интонацией спросил ГМ. – А может, его время просто еще не пришло?

– Да ну, брось, – неуверенно возразила я, – не может это продолжаться так долго.

– Но у тебя же нет никакой статистики, ни эмпирических, ни теоретических данных, чтобы судить об этом, – в нем проснулся журналист-аналитик, – и ты даже не пытаешься эту ситуацию прояснить. Совершенно не обязательно, что этот, как ты его описываешь, серый ореол над головой означает смерть. Возможно, это предупреждение или показатель болезни человека. Нездоровая аура, иными словами. Ты видела слишком мало реальных случаев, чтобы судить об этом.

Он оказался почти прав.

Я тщательно скрывала наши встречи с ГМ от Игоря. Знала, что Андронов, с его категоричным неприятием любой фальши, никогда не поймет этого.

Выплыло все совершенно нелепым образом.

После того разговора, когда ГМ упрекнул меня в малодушии, я весь вечер промаялась тоской. Благо, что Игорь задержался на работе, и можно было не изображать бодрое настроение. Часов до двенадцати я все еще пыталась дозвониться до ГМ, но он, по-видимому, остался ночевать у кого-то из знакомых. В конце концов, устав натыкаться на стены вокруг и внутри себя, я написала ГМ письмо. Оно до сих пор хранится в памяти моего ноутбука.

«Наверное, ты прав, – писала я, – прятать глаза от смерти – это малодушие. Но ты вряд ли сможешь представить, что я чувствую. Четыре года назад я говорила, что люблю тебя, и ты принимал это как лепет ребенка, который еще не чувствует и половины того, что заслуживает названия любви. Но теперь я с большим правом на эти слова могу повторить: «Я люблю тебя». И никого не любила, кроме тебя. Ты, наверное, с первого взгляда понял, что я не испытываю к Игорю ничего подобного, и ты внутренне смеешься над моим лицемерием. Да, уверена, ты помнишь, как я в канун твоего отъезда клялась, что не смогу жить с мужчиной без любви, и предрекала свое одиночество. Представь себе, ничего не изменилось. Я и сейчас не могу быть с мужчиной без любви, как бы смешно это ни звучало в моей ситуации. У меня были любовники, но – Бог оторвет мне язык, если лгу! – никто из них не доставлял мне удовольствия. Игорь – особый случай. Я не люблю его. Я его оберегаю. Может, это единственное, на что годится моя жизнь. И не тебе упрекать меня. Без наших отношений Игорь погибнет, и если мне придется пожертвовать своей судьбой, чтобы этого не случилось, пусть так и будет. Без пафоса. Пусть лучше моя душа принесет хоть какую-то пользу, чем заплесневеет в ожидании тебя. Если бы не твой приезд, возможно, я научилась бы быть счастливой».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю