Текст книги "Авигея (СИ)"

Автор книги: Анела Красаф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Глава 9

Илья написал в чате, что нужно встретиться. Без приветствия, без подробностей, только сухая, обыденная фраза.

Вероника спросила:

– Где?

Илья:

– У входа в парк, в 15:00.

Они собрались возле стоянки, ожидая, что Илья подъедет на своей «Ауди». Но, к их всеобщему удивлению, парень пришёл пешком. Он подошёл, кивнул и предложил пройтись, благо, погода была хорошая, что нельзя было сказать про их настроение. Ребята выглядели угрюмыми, растерянными, молчаливыми. Не хотелось смеяться, шутить, подкалывать друг друга, делиться новостями... Какое-то время молодые люди шли молча. Потом Илья остановился, не вынимая рук из карманов, он обернулся и слегка насмешливым взглядом окинул всех пришедших на встречу.

Потом кивнул и спокойно сказал:

– У меня всё в говне. Машины больше нету, прав тоже. Скоро суд и… – он пожал плечами, – срок. Какой, пока не известно.

Диана, от изумления, открыла рот, Вероника вскрикнула и закрыла лицо рукой. Денис подался вперёд и тихо спросил:

– Чувак... Ты шутишь?

Илья со злостью процедил:

– Мне, знаешь ли, не до шуток теперь. Вляпался я… по самую голову.

Он опустил взгляд и сплюнул под ноги.

– Ведьма лапши навешала, а мы повелись. Не знаю, как вы, а я, типа – передал...

Парень истерично хохотнул, потом резко посмотрел на притихших одноклассников и продолжил:

– Будет суд, уже скоро. Но... Хочу, чтобы вы знали – я не сбивал того человека... Я не был за рулём в тот вечер.

Илья помолчал и всё рассказал, с самого начала… Диана уже немного знала об этом, просто без подробностей. Вероника, казалось, была просто в шоке.

– Почему ты не сказал тогда ментам, что не был за рулём? – спросил Денис.

Лагунов помотал головой, поправил воротник куртки и пробормотал:

– Потому что никто не подтвердил бы этого.

Он выглядел несчастным и угрюмым, как будто настоящего Илью, красивого, с ленивым и небрежным взглядом где-то спрятали, а здесь находилась его неудачная копия. Они ещё немного прошлись по аллее и начали возвращаться обратно. Молодые люди остановились у выхода из парка, но никто не спешил расходиться, будто каждый понимал, что за этим коротким разговором стоит что-то большее, чем просто признание, и разойтись сейчас – значит оставить его с этим одному. Илья смотрел куда-то в сторону, не на них, не на дорогу, а как будто мимо всего, что происходило вокруг. В его лице не было уже прежней раздражённости или попытки отшутиться – только усталость, которая не проходила ни от времени, ни от разговоров.

– Ладно, – тихо сказал Денис, будто не знал, чем ещё можно помочь. – Разберутся…

Фраза прозвучала пусто, и он сам это понял, потому что сразу замолчал. Вероника хотела что-то сказать, но не смогла подобрать слов. Всё, что приходило в голову, звучало либо слишком поверхностно, либо слишком тяжело. Они разошлись без прощаний, просто каждый пошёл в свою сторону. Илья остался стоять на месте ещё на несколько секунд, а потом медленно двинулся домой, не торопясь, как будто знал, что спешить уже некуда.

Диана шла и думала о том, что каждый из них, в тот вечер, в актовом зале школы, получил часть чего-то неизбежного. Того, от чего нельзя избавиться, отказаться, передать или просто забыть. Это нечто стало частью их жизни и просто ждало своего дня...

* * *

Вероника ехала в маршрутке и в голове пульсировала мысль:

«Не получилось... не вышло ... всё зря... И нет никакой надежды...»

Она посмотрела в окно и, вдруг приняла смелое решение: нужно разорвать помолвку и никакой свадьбы не будет. Девушка рассуждала про себя, что не собирается испытывать судьбу и подвергать свою жизнь опасности – быть избитой или покалеченной. Никакие деньги не смогут компенсировать риска, оказаться в инвалидном кресле, или лишиться красоты, например. Она посмотрела на время и прикинула, что Альберт ещё минимум час будет у себя в офисе. Поэтому Вероника решила, что должна успеть забрать все свои вещи из его квартиры. Девушка проверила свой банковский счёт и нахмурилась. Не густо... Альберт не был жадным и давал ей деньги, как любимой женщине, почти – жене. Не спрашивал, не контролировал куда потратила, что купила.

Она снова взглянула на телефон, вздохнула, глаза предательски защипало. Но, нет! Рисковать она точно не будет. И тут же её пронзила другая мысль:

«Отец потратил прорву денег на поиски Аглаи. Результата никакого, а дыру в бюджете почувствовали все... К тому же – на фирме какие-то проблемы, угроза банкротства. И вся финансовая ситуация их семьи сейчас под контролем, только благодаря Альберту...»

Вероника в отчаянии сжала пальцы и мысленно заорала от безвыходности. Маршрутка дёрнулась на очередной остановке, люди сменились, голоса на мгновение заполнили тесное пространство, но для Вероники всё это оставалось где-то за пределами её состояния, потому что внутри продолжала звучать одна и та же мысль, настойчивая, почти физически ощутимая, как если бы она не просто возникала, а давила изнутри, не позволяя отступить. Решение уже было принято, и от этого становилось не легче, а тяжелее, потому что теперь оно требовало действий.

Когда она вышла и направилась к дому Альберта, вечер уже начал сгущаться, воздух стал холоднее, и в нём чувствовалась та особая пустота, которая появляется в городе, когда свет ещё есть, но тепла уже нет. Она поднялась на нужный этаж почти автоматически, достала ключи, на секунду задержала их в пальцах, будто проверяя, есть ли ещё возможность не открывать эту дверь, не переходить границу, после которой всё станет окончательным. Но она всё-таки открыла. Квартира встретила её тишиной и тем самым спокойствием, которое иногда казалось ей надёжным, но в то же время пугающим. Пространство было большим, светлым, продуманным до деталей: мягкий свет, дорогая мебель, аккуратно расставленные вещи, в которых чувствовалась не только стоимость, но и вкус. Здесь было легко дышать, здесь не было ничего случайного, и именно это сейчас резало особенно сильно, потому что всё вокруг будто говорило о жизни, которая могла бы быть её.

Она прошла внутрь медленно, почти осторожно, словно боялась нарушить это равновесие, и на мгновение остановилась посреди комнаты, позволяя себе просто посмотреть вокруг, впитать в себя это ощущение – последний раз. Мысль пришла сама: здесь можно было бы быть счастливой, не в теории, не как красивое предположение, а по-настоящему – спокойно, без лишних тревог, рядом с человеком, который заботится, обеспечивает, не ограничивает, не давит. Альберт не был идеальным, но он был надёжным, и это значило больше, чем многое другое. И всё же страх оказался сильнее. Слова Авигеи, услышанные когда-то, теперь звучали иначе – не как предупреждение, а как уже начавшийся процесс, от которого невозможно отмахнуться. Слишком многое из сказанного сбылось, слишком точно, чтобы это можно было списать на совпадение, и именно это разрушало любую попытку остаться, убедить себя, что для неё всё будет иначе.

Вероника медленно прошла в спальню, открыла шкаф и на секунду замерла, глядя на свои вещи, аккуратно разложенные среди чужой, но уже почти привычной жизни. Руки не сразу начали двигаться. Она брала одну вещь за другой, складывала в сумку, но в каждом движении чувствовалась внутренняя борьба, потому что это было не просто сбором – это было отрезанием. Где-то глубоко внутри всё сопротивлялось. Ей не хотелось уходить, не хотелось разрушать то, что ещё даже не началось по-настоящему, не хотелось снова возвращаться в неопределённость, в нестабильность, в ту жизнь, где каждый шаг требует усилия. Но рядом с этим желанием стояло другое – холодное, чёткое, не допускающее компромиссов: если она останется, это может закончиться плохо. Не абстрактно плохо, а конкретно, болезненно, возможно, необратимо. Она закрыла глаза на секунду, сжала пальцы, пытаясь подавить подступающие эмоции, но это не помогло. Слишком многое сходилось в одну точку – страх от слов, которые нельзя было забыть.

Когда сумка была почти собрана, она остановилась, опустила руки и медленно выдохнула, словно только сейчас до конца осознала, что делает. Именно в этот момент в прихожей щёлкнул замок. Звук был тихим, но он разрезал тишину так резко, что Вероника вздрогнула и замерла, не сразу поверив, что это происходит на самом деле. Дверь открылась, послышались шаги, знакомые, уверенные, и через несколько секунд в комнате появился Альберт. Он остановился на пороге, сначала просто глядя на неё, на открытую сумку, на разбросанные вещи, и на его лице медленно появлялось понимание, которое не требовало объяснений.

– Вероника… – его голос прозвучал спокойно, но в этой спокойности уже чувствовалось напряжение. – Что происходит?

Она повернулась к нему не сразу. Внутри всё сжалось, потому что именно этого момента она боялась больше всего – не решения, не ухода, а необходимости объяснить. Сказать правду она не могла, это было невозможно – ни по смыслу, ни по звучанию. Вероника подняла взгляд, и на секунду в нём мелькнула настоящая боль, живая, не скрытая, но она быстро спрятала её глубже, оставив только ровную поверхность.

– Прости, – сказала она тихо, но чётко. – Я… разлюбила.

Слова прозвучали слишком просто для того, что за ними стояло, и именно поэтому они повисли в воздухе тяжело, почти нереально. Альберт смотрел на неё, не перебивая, не задавая вопросов сразу, и в этом молчании было больше, чем в любом ответе, а Вероника стояла напротив, чувствуя, как внутри всё ломается, потому что она знала: это неправда. Но это единственное, что она могла сказать. Альберт не ответил сразу, и это молчание оказалось тяжелее любых слов, потому что в нём постепенно рождалось осознание, медленное, почти болезненное, словно он проверял услышанное на прочность, надеясь найти в нём ошибку, оговорку, что-то, за что можно зацепиться и вернуть разговор в привычную реальность. Он сделал шаг вперёд, не резко, но уверенно, и остановился уже ближе, так, чтобы видеть её лицо полностью, не давая ей возможности спрятаться за расстоянием или отвлечённым взглядом.

– Разлюбила… – повторил он тихо, и в его голосе не было ни злости, ни обвинения, только недоверие, которое звучало гораздо сильнее. – Ты правда думаешь, что я поверю в это так просто?

Вероника не отвела взгляд, хотя внутри всё сжималось от напряжения, потому что именно этого она и ожидала – что он не примет, не согласится, не отпустит без попытки понять. Альберт провёл рукой по лицу, словно пытаясь собрать мысли, и на секунду отвернулся, но тут же снова посмотрел на неё, уже иначе – внимательнее, почти настойчиво, будто искал в её выражении хоть малейшее противоречие сказанному.

– Это не похоже на тебя, – продолжил он медленно. – Не после всего, что было. Не так… не за один день.

Он сделал ещё один шаг, и теперь между ними оставалось совсем немного пространства, которое казалось напряжённым, почти ощутимым.

– Если что-то случилось – скажи, – его голос стал глубже, тише, но в нём появилась та самая твёрдость, которая не оставляла возможности просто отмахнуться. – Проблемы, страхи, кто-то… что угодно. Мы можем это решить.

Слово «мы» прозвучало особенно чётко. Вероника почувствовала, как внутри поднимается ответ – настоящий, живой, почти готовый сорваться с губ, но она с усилием остановила себя, потому что знала: если начнёт объяснять, не сможет остановиться вовремя, а правда, какой бы она ни была, прозвучит слишком странно, слишком неправдоподобно, чтобы быть принятой.

Она покачала головой, медленно, почти устало.

– Ничего не случилось, – сказала она, и эта фраза далась ей тяжелее, чем всё остальное. – Просто… так бывает.

Альберт смотрел на неё ещё несколько секунд, не двигаясь, и в его взгляде постепенно появлялось другое – не согласие, но понимание того, что она закрывается, уходит внутрь, не давая доступа к настоящей причине. И именно это его задело сильнее всего.

– Нет, – он тихо выдохнул, едва заметно качнув головой. – Так не бывает.

Мужчина отвернулся на мгновение, прошёлся по комнате, словно ему нужно было движение, чтобы не застыть в этом ощущении, и остановился у окна, глядя на тёмный вечер за стеклом, где редкие огни отражались в глубине, создавая ощущение чужой, далёкой жизни.

– Ты думаешь, я не вижу, что с тобой что-то не так? – сказал он уже не оборачиваясь. – Ты стоишь здесь, собираешь вещи, говоришь, что разлюбила… и при этом смотришь так, будто уходишь не потому, что хочешь.

В этих словах не было давления, но была точность, от которой невозможно было уклониться. Он повернулся к ней снова, и теперь в его лице было больше открытости, чем раньше, почти уязвимости, которую он не привык показывать.

– Вероника, – его голос стал мягче, но от этого не слабее. – Я не собираюсь тебя удерживать силой, но и просто так отпустить – тоже не могу, не понимая, что происходит.

Пауза повисла между ними, напряжённая, наполненная тем, что не было сказано.

– Я тебя люблю, – добавил он тихо, и эти слова прозвучали не как попытка убедить, а как факт, который нельзя изменить одним решением. – И, если есть хоть что-то, что мы можем исправить – скажи мне.

Девушка слушала, не перебивая, и с каждой его фразой внутри становилось всё тяжелее, потому что он говорил именно то, чего она боялась – не обвинял, не давил, а пытался понять, остаться рядом, удержать. И именно поэтому ей было сложнее всего уйти. Вероника сжала пальцы, чувствуя, как дрожь проходит по рукам, и медленно отвела взгляд, потому что больше не могла выдерживать этот прямой, честный контакт.

– Прости, – повторила она тихо, почти шёпотом. – Я не могу это объяснить.

Это было единственное, что звучало правдой, даже если не раскрывало её полностью. Альберт замер, и в этом мгновении стало ясно: он понял главное – не слова, а то, что за ними стоит отказ впустить его дальше. И это было тем, что он не мог ни принять сразу, ни изменить сейчас. Мужчина не ответил сразу, и это молчание стало окончательным, будто всё, что могло быть сказано, уже прозвучало, а дальше оставалось только принять сам факт происходящего, каким бы чужим он ни казался. Он медленно выпрямился, взгляд на мгновение задержался на её лице, словно он всё ещё пытался найти там хоть малейшее сомнение, за которое можно было бы зацепиться, но не нашёл. И тогда что-то в нём изменилось – не резко, не внешне, а глубже, в той части, где заканчиваются попытки удержать, и начинается понимание, что удерживать больше нельзя.

– Хорошо, – сказал он тихо, и в этом слове не было согласия, только усталость. – Я тебя не держу.

Альберт отошёл в сторону, освобождая ей проход, и этот простой жест оказался тяжелее любых просьб остаться. Вероника на секунду замерла, будто именно сейчас, когда путь оказался открыт, стало сложнее всего сделать шаг. Всё внутри сопротивлялось, пыталось вернуть её назад, в эту тёплую, надёжную жизнь, где не нужно бороться за каждый день, где рядом человек, который не отпускает, но страх оказался сильнее. Она взяла сумку, не глядя больше на него, потому что знала: если посмотрит ещё раз – не уйдёт. Шаг, ещё один, и вот уже прихожая, дверь, холод ручки под пальцами. Она вышла, дверь за её спиной закрылась тихо, почти беззвучно, но в этом звуке было что-то окончательное, как точка, поставленная без возможности переписать. Лифт спускался слишком медленно, каждая секунда тянулась, как будто проверяя её на прочность, давая шанс передумать, вернуться, нажать кнопку вверх. Но она не двигалась, стояла, глядя в своё отражение в тусклом зеркале, и не узнавала себя до конца – в лице было слишком много напряжения, слишком мало уверенности.

На улице стало холоднее, чем было днём. Зима уже окончательно вступила в свои права, и воздух казался жёстким, почти стеклянным. Она остановилась у подъезда, на секунду закрыла глаза, будто пытаясь собраться, а потом подъехало такси, которое вызвал для неё Альберт. Вероника села на заднее сиденье, назвала адрес и отвернулась к окну, позволяя городу медленно плыть мимо, распадаясь на огни, тени, силуэты прохожих. Внутри не было облегчения, только пустота и глухая тяжесть, как будто она вырезала из своей жизни что-то важное, но ещё не до конца осознала, что именно. Глаза защипало, но слёзы не пришли сразу, они будто задержались где-то внутри, не решаясь выйти, и именно в этот момент зазвонил телефон. Резкий звук прорезал тишину салона, возвращая её в реальность быстрее, чем она была готова. Она посмотрела на экран – мама. Наверное, он позвонил и всё ей рассказал.

Вероника на секунду замерла, но всё же ответила.

– Ты что творишь? – голос мамы раздался сразу, без приветствия, без паузы, и в нём не было ни тревоги, ни мягкости, только резкое напряжение. – Ты вообще думаешь хоть о чём-то, кроме себя?

Она молча слушала.

– Ты понимаешь, в каком мы положении? – продолжала мать, не давая вставить ни слова. – Ты понимаешь, что сейчас происходит с отцом, с фирмой? Мы еле держимся, еле! И всё это время нам помогает, кто, по-твоему?!

Каждое слово звучало как упрёк, точный, выверенный, бьющий туда, где и так уже было больно.

– А ты просто берёшь и всё рушишь, потому что тебе вдруг что-то не так? Неблагодарная эгоистка! Думаешь только про себя!

Девушка закрыла глаза, прижимая телефон к уху, и на этот раз слёзы всё-таки появились, тихо, беззвучно, скатываясь по щекам, пока за окном продолжал двигаться город, равнодушный к её выбору. Она не оправдывалась, не объясняла, потому что знала: объяснить всё равно не сможет. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах, которые она могла бы сейчас произнести. Разговор оборвался не сразу – мать ещё что-то говорила, уже быстрее, с истерическими нотками, будто сама не успевала за собственными мыслями, но для Вероники слова начали терять форму, превращаясь в глухой фон, в котором различались только отдельные упрёки, знакомые и от этого ещё более болезненные. Она нажала «Завершить разговор». Телефон остался в руке, но она не смотрела на него, просто держала, как будто это был единственный предмет, который ещё связывал её с чем-то понятным и привычным.

Такси продолжало ехать, мягко покачиваясь на дороге, за окном мелькали огни, редкие прохожие, витрины, и всё это казалось чужим, отстранённым, словно она смотрела не на свою жизнь, а на чью-то другую. Опустошение приходило постепенно, как если бы внутри сначала сломалось всё, что сопротивлялось, а потом не осталось ничего, что могло бы сдерживать это напряжение. Не было уже ни той решимости, с которой она уходила, ни страха, который заставил её сделать этот шаг. Только усталость – глубокая, тихая, без сил бороться дальше.

Она провела ладонью по лицу, задержав пальцы у глаз, и вдруг ясно поняла одну простую вещь, от которой стало почти болезненно спокойно: она так не выдержит. Не выдержит этого разрыва, этого давления, этой двойной жизни, где нужно выбирать между страхом и тем, что действительно важно. Мысль оформилась неожиданно чётко. Если она уже всё разрушила – значит, скрывать больше нечего. Вероника резко выпрямилась, словно в теле снова появился импульс, которого не было последние минуты.

– Я прошу прощения. Мне нужно обратно... Я забыла важную вещь, – сказала она водителю, и её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

Машина плавно замедлилась, водитель что-то пробормотал про стоимость и начал разворачиваться. Декабрьский вечер был тихим, почти неподвижным, и в этой тишине её решение стало окончательным. Она возвращалась не потому, что её заставили и не потому, что так правильно, а потому что больше не может жить, не сказав правду. Пусть будет, что будет, возможно, он не поверит, пусть отвернётся, но хотя бы это будет честно. Вероника больше не отворачивалась к окну, а смотрела прямо перед собой, с тем странным спокойствием, которое приходит после того, как решение принято окончательно. Дорога обратно показалась короче.

Когда она снова оказалась у знакомого дома, сердце на мгновение сбилось, но она не остановилась. Поднялась, не чувствуя ступеней, дошла до двери и на секунду задержала руку у звонка. Сейчас ещё можно было уйти, снова всё отменить и трусливо спрятаться... От чего? – от собственного страха... Она нажала кнопку звонка. Звук раздался внутри квартиры, и в этот момент стало ясно: назад уже не будет так, как раньше – ни при каком исходе. Шаги за дверью прозвучали не сразу, и эти несколько секунд ожидания растянулись, как будто внутри всё снова пыталось остановить её, вернуть назад, заставить усомниться в том, что она делает. Но теперь уже не было той силы, которая могла бы её развернуть. Замок щёлкнул, дверь открылась. Альберт стоял на пороге, и в его лице на мгновение отразилось сразу несколько эмоций – удивление, напряжение, какая-то почти болезненная настороженность, как если бы он не был готов увидеть её снова так быстро, и уж точно не ожидал, что она вернётся сама. Они смотрели друг на друга, не двигаясь. Вероника первой отвела взгляд, потому что снова почувствовала, как внутри всё сжимается, но теперь это было иначе – не от страха, а от необходимости наконец сказать то, что она так старательно скрывала.

– Можно… я зайду? – её голос прозвучал тихо, но без прежней неуверенности.

Он не ответил сразу, но отступил в сторону, давая ей пройти. Дверь закрылась за её спиной, и пространство квартиры снова окружило её тем самым спокойствием, от которого она сбежала всего час назад, и которое теперь казалось почти нереальным, как будто за это время изменилось слишком многое. Она не разувалась сразу, не снимала пальто, словно боялась, что, если сделает это – снова станет частью этой жизни, к которой только что отказалась принадлежать. Альберт стоял рядом, не приближаясь, но и не уходя, ожидая.

– Ты что-то забыла? – спросил он, и в его голосе появилась осторожность, почти защита, как если бы он заранее готовился к тому, что услышит что-то, что снова причинит боль.

Вероника покачала головой.

– Нет… – она на секунду замолчала, собираясь с мыслями. – Я пришла сказать правду.

Он напрягся едва заметно, но не перебил.

– Я не разлюбила тебя, – сказала она тихо, и в этих словах было больше искренности, чем во всём, что она говорила раньше. – Я солгала.

Пауза повисла между ними, и на этот раз она была другой – не пустой, а наполненной ожиданием.

Альберт сделал шаг ближе.

– Тогда зачем? – спросил он, уже прямо, без попытки смягчить вопрос.

Вероника глубоко вдохнула, чувствуя, как снова поднимается тревога, потому что то, что она собиралась сказать, звучало неправдоподобно даже для неё самой, но теперь отступать было уже невозможно.

– Есть одна… девушка – начала она медленно. – Её зовут Авигея.

Имя прозвучало странно в этом пространстве, почти неуместно. Она на секунду закрыла глаза, а потом продолжила, уже быстрее, потому что, если остановится – не договорит.

– Это новенькая из нашего класса… и, она видит вещи. Не просто угадывает, не чувствует – именно видит, что будет... с людьми.

Альберт не перебивал, но его взгляд стал внимательнее, жёстче, как если бы он пытался понять, где граница между правдой и тем, во что трудно поверить.

– И то, что говорит… сбывается, – добавила она, и голос её дрогнул. – Не всегда сразу, не всегда буквально, но… это происходит.

Вероника сжала пальцы, стараясь удержать себя в этом разговоре.

– Она сказала про меня… что, если я останусь… всё закончится плохо, счастлива не буду... Что я… – она посмотрела на Альбера, – что я буду подвергаться агрессии со стороны мужа...

– И ты решила просто уйти, – тихо сказал Альберт, и в его голосе было не обвинение, а попытка уложить услышанное в логику.

– Я испугалась, – ответила она сразу, почти с облегчением, потому что это была самая простая и честная формулировка. – Потому что это уже происходило с другими и это не выглядит как совпадение.

Она подняла на него взгляд, и в нём уже не было защиты, только открытый страх.

– Я не хочу проверять, сбудется это или нет, – добавила она тихо. – Я не выдержу, если окажется, что это правда.

Альберт пока молчал. Он смотрел на неё долго, не перебивая, не задавая вопросов, и в этом молчании было видно, как он пытается принять услышанное, сопоставить, решить, что с этим делать.

Потом он подошёл и, взяв её за плечи, осторожно развернул к себе.

– Это всё? Больше причин нет?

Вероника молча помотала головой. Альберт кивнул, отошёл в сторону и встал у окна. Сначала она не поняла, что с ним, его плечи вдруг затряслись, он закрыл лицо руками и немного наклонился вперёд. Вероника думала, что он плачет, но, когда она подошла и положила руку ему на плечо, Альберт развернулся, и она увидела, что он смеётся. Мужчина не смог сдержаться и просто начал хохотать. Он вытирал слёзы и не мог вымолвить ни одного слова. Вероника отпрянула и в её голубых глазах сверкнуло изумление.

– Что тебя так рассмешило? – она прямо-таки задохнулась от возмущения.

Затем отошла, села на софу и отвернулась. Отсмеявшись наконец, Альберт подошёл и присел перед ней. Он взял её лицо в свои руки и, борясь с новым приступом смеха пробормотал:

– Прости, пожалуйста, мою реакцию, но, я думал, что ты уходишь, потому что я слишком... стар для тебя. В свои тридцать пять, возможно...

Он не договорил и снова начал смеяться. Потом, с рукой на сердце, повернулся к Веронике и уже серьёзно спросил:

– Ты действительно хотела бросить меня из-за этого? Или всё-таки есть что что-то ещё?

Девушка молчала и выглядела сердитой, Альберт обнял её и прижал к себе.

– Я обещаю, что никогда не обижу тебя. Я клянусь! Ты мне веришь?

Он снова посмотрел на неё. Вероника сидела с опущенной головой и продолжала молчать. Она догадывалась, что Альберт не поверит и назовёт всё это чушью.

– Любимая, скажи, пожалуйста, неужели я давал повод хоть раз усомниться в моей адекватности? Почему ты поверила какой-то... Авигее, а не мне?

Вероника вздохнула и тихо ответила:

– Вот тебе смешно, ты не веришь, а для всех остальных её предсказания сбылись. Поэтому я... Я просто поверила в её силу, а не ей... Ты не понимаешь! Всё сбылось!

Она повысила голос, потом встала, прошлась по комнате.

Альберт сел на диван и устало произнёс:

– В любом случае, я рад, что ты мне рассказала правду. Поверь, вместе мы всё решим, обещаю, а теперь сними наконец пальто и иди ко мне. – Он протянул руки ей навстречу.

Вероника подчинилась…

В этот вечер они не ужинали. Их спальня вместила в себе столько чувств и эмоций, что от этого, казалось, искрит не только квартира, а весь подъезд многоэтажного дома.