Текст книги "Авигея (СИ)"

Автор книги: Анела Красаф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Вероника попыталась пошевелиться, тело отозвалось с задержкой, как будто между желанием и движением лежала чужая воля, плотная и вязкая. Пальцы едва заметно дрогнули. Рука… чужая тяжесть… кто-то держит. Она открыла глаза. Свет был приглушён, тёплый, размытый, контуры расплывались, лица казались ненастоящими, как маски, и только одно ощущение было кристально чётким – рядом он, этот ужасный человек... Её голова действительно лежала у него на плече, а его рука – уверенная и сильная – придерживала её, будто это было не насилие, а забота, привычная близость. Он заметил, что она проснулась.

– Тише, – почти ласково произнёс он, слегка наклоняясь к ней, и его голос, мягкий для посторонних, внутри неё отозвался холодом. – Не делай глупостей, ты ещё слишком слаба.

Слова доходили медленно, как сквозь воду. Вероника попыталась отстраниться, но не смогла, тело не подчинялось. Паника вспыхнула мгновенно – резкая, жгучая, отчаянная – но тут же натолкнулась на ту самую пустоту, которую оставил в ней препарат, и словно рассыпалась, не сумев разгореться в полную силу. Она не могла даже испугаться как следует, и это было страшнее всего. Рядом кто-то шевельнулся, та самая пожилая женщина, сидевшая у прохода, с мягкой улыбкой посмотрела на них.

– Вы уже проснулись, милая? – сказала она с тёплой добротой, в которой не было ни тени сомнения. – Вам повезло с мужем. Он так заботился о вас всю дорогу.

Вероника медленно перевела на неё взгляд. Слова… смысл… понимание… Где-то глубоко внутри, как под толщей льда, отчаянно заколотилась мысль:

«Скажите… помогите… это не так…»

Но губы не двинулись. Вениамин чуть крепче сжал её плечо – едва заметно, почти нежно, но в этом прикосновении была угроза, чёткая и безошибочная.

– Ей стало плохо перед вылетом, – спокойно объяснил он, не отводя взгляда от Вероники. – К счастью, всё уже проходит.

Пожилая женщина понимающе кивнула, окончательно успокоившись. Мир вокруг снова поплыл. Вероника закрыла глаза – не потому, что хотела, а потому что веки стали невыносимо тяжёлыми. И в этом полусне, на границе сознания, где ещё оставалась последняя искра ясности, вдруг возникло не чувство, не мысль даже – скорее инстинкт, слабый, но упрямый: она ещё жива, а значит – это ещё не конец. Где-то глубоко, сквозь вязкую тишину, начала медленно, с трудом, собираться новая, едва различимая решимость, пока ещё хрупкая, как тонкая трещина во льду, но уже существующая, уже не позволяющая ей окончательно раствориться в той пустоте, в которую её пытались погрузить.

* * *

Аглая не была уверена, что муж Вероники, Альберт, не заподозрит подмену. Она не сомневалась, что Вениамин разницы не заметит. Этот самовлюблённый, властный деспот не был знаком с тонкостями интуиции. Для него всегда была важна обёртка – яркая, красивая, удобная, а внутренние качества, чувства, эмоции, желания другого человека, не имели никакого значения. Но Альберт – другой. Из того, что сестра успела рассказать ей про него, складывалось впечатление, что он очень тонко чувствует Веронику, поэтому с ним могут возникнуть трудности.

Она всё-таки приехала в гостиницу, зашла в их номер, переоделась в удобную одежду и приготовилась ждать Альберта. Аглая придумала план отступления, так, на всякий случай: если вдруг он не признает её своей женой, то она просто скажет, что они с Вероникой встретились в городе и решили его разыграть. Но он молодец, не купился! А потом, она просто исчезнет. Тихо и незаметно. Денег, конечно, у неё мало. Всего несколько тысяч, которые ей удалось прихватить перед уходом, несколько сотен долларов было в кошельке у Вероники, плюс её банковские карты. Пароли она не знает, но это легко исправить, лично посетив отделение банка... Но, это всё, если... Она не успела додумать, дверь открылась почти бесшумно, и Альберт вошёл в номер так, будто последние силы остались где-то за его пределами – в коридорах, лифтах, чужих разговорах и делах, которые тянулись за ним весь день, не отпуская ни на минуту. Он на секунду задержался у входа, провёл рукой по лицу, словно стирая с него усталость, и только потом поднял взгляд.

– Прости, я задержался, – сказал он ровно, без напряжения, с той самой интонацией, в которой не было ни настороженности, ни попытки что-то уловить. – День вышел… тяжёлый.

Он прошёл внутрь, не останавливаясь, на ходу снимая пиджак и небрежно бросая его на кресло, как делал, должно быть, не раз, и в этом движении была та самая обыденность, на которую Аглая так рассчитывала и которой сейчас, вопреки всему, отчаянно нуждалась.

– Голова просто раскалывается, – продолжил он, чуть поморщившись и коснувшись виска. – Я, наверное, сегодня не потяну ни прогулки, ни ужина где-нибудь в городе… Если ты хотела, извини.

Он говорил спокойно, устало, почти не глядя на неё, как человек, который уверен, что перед ним – та самая близкая, и дорогая жена, не требующая проверки или сомнений. Аглая почувствовала, как напряжение, сжавшее её внутри с того самого момента, как она переступила порог этого номера, медленно, почти незаметно ослабевает, отступает, позволяя дыханию выровняться, а мыслям – вновь выстроиться в привычный, холодно-расчётливый порядок.

– Всё нормально, – ответила она мягко, подбирая интонацию, в которой было достаточно тепла, но не было ничего лишнего, что могло бы выдать её неуверенность. – Я тоже никуда не хочу, отдохнём здесь.

Она сделала шаг навстречу, словно это было естественно, привычно, и остановилась на той дистанции, которая казалась ей безопасной, не слишком близкой, чтобы он почувствовал разницу, и не слишком далёкой, чтобы не показаться отстранённой.

– Может, тебе что-нибудь дать? Таблетку, воду? – добавила она, стараясь, чтобы забота звучала спокойно, без усилия.

Альберт коротко кивнул, опускаясь на край кровати и на секунду закрывая глаза, будто сам факт того, что он уже здесь, в тишине, рядом с ней, позволял ему хоть немного отпустить напряжение.

– Если есть что-нибудь от головы, было бы неплохо, – сказал он, не открывая глаз.

Аглая развернулась, чтобы скрыть выражение лица, и подошла к столу, где лежали её вещи – точнее, вещи Вероники, которые теперь должны были стать её продолжением, её прикрытием, её новой оболочкой. Она на мгновение задержала взгляд на сумке, будто проверяя саму себя, затем достала упаковку, налила воду и вернулась. Он принял таблетку, не задавая вопросов, не вглядываясь в её лицо, и это было почти странно – та лёгкость, с которой он принимал её присутствие как данность, не требующую подтверждений.

– Спасибо, – тихо сказал он, делая глоток и отставляя стакан.

Аглая опустилась в кресло, позволяя себе наконец расслабиться настолько, насколько это вообще было возможно в её положении, и внимательно, но незаметно наблюдала за ним, за тем, как он откидывается назад, как проводит рукой по лбу, закрывает глаза, окончательно отдаваясь усталости. И в этой усталости, такой естественной, ничем не прикрытой слабости другого человека, она вдруг почувствовала не только облегчение, но и странное, холодное преимущество. Пока всё шло так, как ей нужно, и именно в этом «пока» заключалась её единственная возможность закрепиться, вжиться, стать настолько естественной, чтобы у него не возникло причин сомневаться вовсе. Она медленно отвела взгляд, позволяя себе чуть глубже вдохнуть. Внутри появилось ощущение, что она действительно может удержаться здесь – не на минуту, не на час, а дольше, если будет достаточно внимательной, осторожной и… терпеливой.

Глава 16

Глава 16

Утро заглянуло в номер мягко и незаметно, разливаясь по шторам рассеянным светом и вытягивая из предметов их привычные очертания, словно подтверждая, что ночь прошла, ничего не разрушив и не выдав, оставив всё на своих местах – и прежде всего её, сидящую у окна с чашкой остывающего кофе, в состоянии осторожного, выверенного спокойствия, за которым скрывалось напряжение, не отпускавшее ни на мгновение. Альберт проснулся позже, чем обычно, и в его движениях ещё чувствовалась вчерашняя усталость, но она уже не давила, а лишь напоминала о себе лёгкой тяжестью, уступающей место собранности и внутреннему удовлетворению, которое приходит после сложного, но удачного дня. Он поднялся, провёл рукой по волосам, оглядел комнату так, будто заново входил в пространство, где всё было знакомо и предсказуемо, и только потом перевёл взгляд на неё.

– Доброе утро. Давно проснулась? – спросил он, потягиваясь.

Аглая повернулась к нему, улыбаясь, ответила на приветствие, и участливо спросила, как его самочувствие сегодня.

Альберт кивнул: всё в полном порядке.

– Да, прости, забыл предупредить, завтра возвращаемся домой, – добавил он спокойно, с тем ровным тоном, в котором не было ни сомнений, ни колебаний. – В принципе, всё сложилось даже лучше, чем я рассчитывал… Встречи вышли тяжёлые, вымотали полностью, но результат того стоил, дальше всё должно пойти как надо.

Он говорил уверенно, уже мысленно находясь там, в будущем, где каждая вчерашняя деталь выстраивалась в чёткую, логичную цепочку, и в этой уверенности не было места ни подозрениям, ни внимательному разглядыванию того, что находилось рядом с ним сейчас. Аглая слушала, удерживая на лице мягкое, спокойное выражение, в котором было достаточно интереса и поддержки, чтобы не вызвать ни малейшего диссонанса, и одновременно позволяя себе внутри медленно расправлять напряжение, словно проверяя, не исчезло ли оно окончательно, не ослабла ли опасность, не приблизилась ли она ещё на шаг к тому, чтобы стать здесь естественной.

Он подошёл ближе, почти не задумываясь, и наклонился к ней, чтобы поцеловать – привычно, как делал это множество раз, не ожидая ничего и не проверяя, и именно в этот момент, когда его губы коснулись её, время на долю секунды словно остановилось, вытянулось в тонкую, опасную линию, на которой сходились её страх и его возможное прозрение. Аглая замерла, не внешне – внутри. Каждое ощущение обострилось до предела, каждая мысль сжалась в короткое, напряжённое ожидание, в котором не было ни плана, ни слов, только готовность в следующий миг либо продолжить эту игру, либо оборвать её навсегда.

Он отстранился не сразу, как-то нахмурился, а потом посмотрел на неё – внимательно, но без той глубины, которая могла бы разрушить её маску, скорее с лёгким, почти рассеянным интересом человека, пытающегося уловить едва заметное изменение, не придавая ему особого значения.

– Ты какая-то… не такая, – сказал он, чуть склонив голову, будто примеряя эту мысль к реальности и не находя в ней угрозы. – Что-то изменилось… но я не могу понять, что…

Аглая почувствовала, как внутри всё сжалось, но на лице это никак не отразилось – она лишь слегка приподняла брови, позволяя этому замечанию прозвучать почти как комплимент, не более. И прежде, чем пауза успела стать опасной, он сам же нашёл для неё объяснение, отступая от границы, к которой только что приблизился.

– Ты как-то… изменилась… В салоне красоты вчера была, да?

Она тихо рассмеялась – легко, естественно, так, будто именно этого и ждала, будто эта версия была заранее предусмотрена и принята ею без малейших колебаний.

– Да, решила позаботиться о себе, – ответила девушка, чуть наклоняя голову и позволяя улыбке задержаться дольше, чем это было необходимо, превращая ситуацию в нечто простое, понятное, не требующее продолжения.

Альберт улыбнулся, удовлетворённый этим объяснением, и его взгляд уже не задерживался на ней с прежней внимательностью, возвращаясь к мыслям о делах, планах, дороге домой, где всё должно было продолжиться так, как он привык. И в этот момент Аглая окончательно поняла, что первый рубеж пройден: он не увидел, не почувствовал, и значит, у неё есть время присмотреться к нему, познакомиться ближе и остаться рядом в новой для себя роли.

Зазвонил телефон, к которому Аглая пока никак не могла привыкнуть, и она поспешила посмотреть кто это. Сердце подпрыгнуло, так как звонила мама.

– Алло, Вероника?

– Да... Мам, это я… – выдохнула Аглая, чувствуя, как к горлу подступил комок.

– Здравствуй, доченька! Почему не звоните? Как вы там? Домой скоро?

– Да, домой завтра. Не звонили... Мы... – Аглая пока не была готова ни к встрече с родителями, ни к разговору. Она не знала, что сказать. – Я… была занята, прости...

Мама помолчала несколько секунд, потом тихо спросила:

– Вероника, скажи пожалуйста, кто такая Авигея?

У Аглаи закружилась голова. Ей показалось, что она теряет сознание.

– Что? Авигея? Откуда ты её знаешь?

Мама снова замолчала. Потом произнесла:

– Вчера нам позвонил Максим Потапенко, помнишь его? Потом он передал телефон девушке, она назвала своё имя: Авигея. Она сказала, что ты встретила Аглаю... Что она жива, что вы вместе... Мы с тобой разговаривали позавчера, ты ничего не говорила... Скажи, что происходит? Неужели это правда?

Аглая слушала и молчала, потом вздохнула и устало произнесла:

– Ах, мамочка... Если бы это было правдой, неужели ты думаешь, мы бы скрыли такую новость? В следующий раз вообще не говорите с этой сумасшедшей девушкой. Она… странная. Мы с ней всего три месяца учились в одном классе, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, что она за человек.

Мама тоже вздохнула и пробормотала, что они с отцом не стали её слушать и сказали больше им не звонить. Аглая уже успокоилась и теперь чувствовала лишь закипающий гнев на эту чёртову Авигею.

Но, она взяла себя в руки и спокойно произнесла:

– Мы завтра домой, потом, как только сможем, сразу к вам заглянем, хорошо?

– Конечно, а как же! Будем с отцом вас ждать.

Они попрощались. Аглая стояла с телефоном в руках и просто кипела от злости.

«Долбанная стерва! Как она узнала? Неужели кто-то нас видел?»

От этой мысли холодный узел завязался где-то в районе солнечного сплетения. Она провела рукой по груди и осторожно подошла к окну. Альберт вышел из душа, подкрался сзади и обнял её. От него приятно пахло простой свежестью. Он притянул Аглаю к себе и начал покрывать её лицо нежными поцелуями. Сделав короткую паузу, он тихо спросил:

– Кто звонил? Мама?

Она судорожно вздохнула и молча кивнула. Альберт отстранился, и внимательно посмотрел на девушку.

– Что с тобой? Ты напряжена, как... Я даже боюсь привести сравнение.

Она подняла на него свои голубые глаза и удивленно спросила:

– Всё отлично. С чего ты взял?

Аглая обняла его и осторожно поцеловала в губы. Альберт снова привлёк её к себе, но она мягко отстранилась и улыбаясь, произнесла:

– Я в душ.

Потом ловко прошмыгнула у него под рукой и кокетливо оглядываясь, отправила воздушный поцелуй. В душе девушка закрыла глаза и мысленно молилась, чтобы он ничего не заподозрил. А ещё, Аглая подумала, что как только они вернутся домой, она позвонит Потапенко и спросит, как найти эту Авигею. Она покажет этой рыжей ведьме, как влезать в чужую жизнь и ломать чужие судьбы.

* * *

Альберт собирался без спешки, но с той внутренней сосредоточенностью, которая выдавала человека, привыкшего держать под контролем время, обстоятельства, и себя самого. Он уже успел принять душ, сменить рубашку, привести в порядок документы, разложенные на столе, и теперь, стоя у зеркала, завязывал галстук, изредка бросая на Аглаю отражённые, короткие взгляды, не задерживаясь на них дольше, чем это было нужно. Она двигалась осторожно, почти незаметно, стараясь попасть в тот ритм, который, как ей казалось, был привычен для Вероники, не опережать его и не отставать, не делать ничего лишнего и в то же время не казаться скованной, потому что излишняя аккуратность могла выдать не меньше, чем ошибка.

– Кофе будешь? – спросила она, подходя к столу и беря в руки чашку, больше для того, чтобы занять себя движением, чем из необходимости.

– Да, – ответил он, не оборачиваясь. – Как обычно.

Слова прозвучали легко, почти автоматически. Аглая на долю секунды замерла, не меняя позы, только внутри, в самой глубине, где мгновенно вспыхнула тревога. Как обычно – она не знала. Не знала, сколько сахара, с молоком или без, крепкий или нет – та мелочь, которая для близкого человека не существует как вопрос, потому что ответ на неё давно стал частью привычки, частью повседневности. Но пауза не могла длиться, ни секунды дольше, чем допускает естественность.

– Конечно, – спокойно сказала она, уже отворачиваясь к кофемашине, скрывая от него выражение глаз.

Руки двигались уверенно, она выбрала вариант, который показался ей самым нейтральным, самым безопасным, и поставила чашку под струю, внимательно следя за тем, чтобы не выдать внутреннего напряжения ни одним лишним движением. Альберт в это время закончил с галстуком и подошёл ближе, на ходу надевая пиджак. Она протянула ему напиток, он взял, сделал глоток, и именно в этот момент, когда всё уже должно было пройти незаметно, его движение чуть замедлилось. Он не изменился в лице, не сделал замечания, не отстранился, но в его взгляде, скользнувшем по ней, появилось что-то новое – не подозрение в чистом виде, а лёгкое несоответствие, как если бы одна нота в знакомой мелодии прозвучала чуть иначе.

– Спасибо, – сказал он, как и раньше, спокойно и сделал ещё глоток.

Аглая удержала взгляд, не отводя его слишком быстро, но и не задерживая дольше, чем это было нужно, позволяя этой секунде пройти так, будто в ней не было ничего особенного.

– Слишком крепкий? – легко уточнила она, словно, между прочим, оставляя ему возможность самому объяснить это несоответствие чем угодно, кроме истины.

Альберт едва заметно усмехнулся.

– Нет, – ответил он, делая паузу, почти незаметную, но достаточную, чтобы она её почувствовала. – Просто… обычно ты делаешь по-другому.

Вот оно – сказано спокойно, без обвинения, но сказано. Аглая чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к собственному вкусу, к собственному решению, и затем пожала плечами с лёгкой, почти игривой небрежностью.

– Значит, сегодня я решила тебя удивить, – ответила она, позволяя улыбке смягчить смысл слов.

Он посмотрел на неё ещё секунду, но затем кивнул, принимая этот ответ, как объяснение, которого пока достаточно.

– Похоже на то, но лучше не надо, – сказал он мягко и отвернулся, возвращаясь к своим вещам.

Разговор закончился, ситуация – тоже, во всяком случае внешне. Аглая медленно выдохнула, не позволяя этому выдоху стать заметным, и опустила взгляд, делая вид, что занята чем-то незначительным, в то время как внутри уже складывалось новое понимание, холодное и предельно ясное. Она ошиблась, в мелочи, но – ошиблась... Этого достаточно, чтобы понять: следующая мелочь может стоить ей гораздо дороже.

* * *

Самолёт начал снижение плавно, почти незаметно, и только изменившийся звук двигателей, да лёгкое давление в ушах подсказали, что полёт подходит к концу, но Вероника почувствовала другое – как будто внутри что-то окончательно оборвалось, и вместе с этой высотой, с этим последним расстоянием до земли исчезла та тонкая, почти призрачная возможность, за которую она ещё цеплялась.

Когда колёса коснулись полосы, её тело едва заметно качнулось, но сознание отреагировало с запозданием, всё ещё находясь под тяжёлым, вязким воздействием лекарства, которое не позволяло ни собраться, ни испугаться в полной мере, оставляя только глухое, давящее ощущение происходящего. Вениамин сидел рядом неподвижно, но его рука, лежащая поверх её ладони, сжалась чуть сильнее, чем это могло бы показаться естественным, и это прикосновение мгновенно вернуло её в реальность – туда, где он полностью контролирует каждый её шаг.

– С этого момента ты ведёшь себя спокойно, – произнёс он тихо, почти не двигая губами, не поворачивая головы, как будто говорил сам с собой. – Без попыток, без взглядов по сторонам, без глупостей.

Он сделал паузу, короткую, но достаточную, чтобы слова осели.

– Ты же не хочешь, чтобы из-за твоего упрямства пострадали твои родители.

Фраза прозвучала ровно, как напоминание, но именно это делало её страшнее – в ней не было эмоции, только констатация возможности, которая, по его тону, уже давно была просчитана. Вероника не сразу поняла смысл. А когда поняла – внутри стало холодно. Она не знала, на что он способен. Наверное, он часто говорил это Аглае и был крайне удивлён таким её поведением.

Самолёт прибыл, пассажиры начали подниматься, доставать вещи, говорить, и этот обычный, почти будничный шум показался ей чужим, нереальным, как будто всё происходило в другом мире, в который она больше не принадлежала. Вениамин поднялся первым, не выпуская её руку, и потянул за собой, не давая времени ни на осмотр, ни на попытку сориентироваться. Они двигались вместе с потоком людей, но при этом отдельно от него – как будто внутри этого движения существовала своя, замкнутая линия, в которой не было ни случайностей, ни свободы.

Аэропорт встретил их влажным, тёплым воздухом, в котором смешивались запахи кондиционеров, чужих духов и чего-то сладковатого, непривычного, усиливающего ощущение чужой страны, чужого пространства, где каждая деталь говорила о том, что она далеко от дома. Надписи, объявления, лица – всё было незнакомым, и от этого становилось ещё тяжелее. Контроль прошли быстро. Вениамин держал документы сам, отвечал за двоих, не оставляя ни секунды, в которую она могла бы вмешаться, и со стороны всё выглядело так, будто он просто сопровождает слегка уставшую, плохо себя чувствующую женщину, которой нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Вероника шла рядом, иногда чуть запаздывая с шагом, и каждый раз его пальцы сжимались сильнее, возвращая её в нужный темп, не позволяя ни на мгновение выпасть из этой выстроенной им реальности.

Когда они вышли из здания, воздух стал ещё плотнее, тяжелее, как и всё в этой стране – чужой, непривычной, давящей, окончательно закрепляющей ощущение оторванности – как будто назад дороги уже не существовало. Машина была не такси, в привычном смысле, а заранее заказанный автомобиль, водитель которого даже не пытался заговорить, только коротко кивнул и открыл дверь. Вениамин усадил её внутрь, сам сел рядом, и только когда машина тронулась, позволил себе чуть расслабиться, но не отпуская её ни на секунду.

– Запомни, – сказал он негромко, глядя вперёд, – здесь ты никого не знаешь. Я – единственный человек, который может тебе помочь.

Он повернулся к ней, и его взгляд на этот раз был прямым, тяжёлым.

– И, если ты решишь, что можешь играть со мной, надеюсь, ты знаешь о последствиях.

Он не договорил, поскольку был уверен, что она помнит и понимает.

Город за окнами мелькал яркими пятнами – огни, вывески, чужие лица, движение, в котором было слишком много жизни, слишком много свободы, чтобы она могла в неё включиться. Гостиница оказалась большой, современной, с холодным, безупречным интерьером, в котором не было ничего лишнего, ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом, кроме ощущения временности и отчуждённости. На ресепшене он снова говорил за двоих, оформлял документы, получал ключ, и всё это время Вероника стояла рядом, тихо, неподвижно, как будто действительно была просто уставшей спутницей, которой нужно лишь дойти до номера и лечь. Затем они вошли в лифт, прошли по коридору и зашли в номер. Когда дверь закрылась за их спинами, звук щелчка показался слишком громким, и каким-то окончательным. Вениамин отпустил её не сразу, сначала посмотрел – внимательно, оценивающе, словно проверяя, достаточно ли она поняла, достаточно ли сломлена, чтобы не пытаться снова выкинуть что-то подобное. Для него, за эти сутки, её выходки стали уже поперёк горла.

– Отдыхай, – сказал он, отпуская её руку и спокойно, снимая пиджак. – Я тоже чертовски устал.

Вероника осталась стоять на месте. Вениамин заглянул в бар, налил себе выпить, после чего отправился в душ. В комнате стало тихо, и в этой тишине, среди чужих стен, где каждый звук, каждый запах и взгляд были незнакомы, она вдруг отчётливо поняла, что оказалась там, где всё зависит не от случая, не от удачи, а только от его решений и от того, насколько долго она сможет выдержать. Вероника присела на диванчик, и её пронзила мысль:

«Альберт! Как он отреагировал на её исчезновение? Или никак?»

Веронике стало очень холодно от того, что Аглая – её родная сестра, оказалась способна на такое жестокое безумие. В голове не укладывалось, как она всё это провернула. Девушка встала и подошла к двери... конечно, ключа не оказалось. Вероника кинулась к телефону, но, к её разочарованию, аппарат в их номере не был подключен... Этот ужасный мужчина предусмотрел все варианты её возможностей уйти от него. От отчаяния, она заплакала.

«А где-то там, именно сейчас, Аглая вживается в роль жены Альберта... Неужели он ничего не заметит и не почувствует? Скорее всего, так и будет... Во всяком случае, до интимной близости».

Её сердце сжалось в мучительной судороге и горячие слёзы, буквально обожгли глаза.

– Он должен понять... – прошептала Вероника и смахнула их ладошкой. – Он ведь любит меня... Он почувствует подмену...

Но полной уверенности не было. Родные люди – родители, – почти никогда не могли их различить, это было известно всем. Мама всегда старалась по-разному заплетать их волосы, надевать разного цвета одежду или использовать какие-либо другие атрибуты – заколки, резиночки, браслетики. Когда девочки подросли, то часто менялись этими знаками различия, а после весело смеялись над растерянностью мамы или бабушек. Феномен абсолютной схожести во всём раньше забавлял, они гордились этим фактом и очень часто им пользовались, но теперь... Это выглядело, как насмешка судьбы, как расплата за их шутки и всевозможные мелкие пакости. Она подошла к окну, задумчиво посмотрела вниз, вздохнула – слишком высоко...

Вениамин наконец вышел из душа. Он прошёл мимо Вероники, как мимо предмета мебели. Потом выглянул из спальни и приказным тоном велел ей принять душ и ложиться спать. Она ещё раз посмотрела в окно – на огни чужого мира и молча отправилась в ванную комнату. Стоя под душем, она отчётливо вспомнила Авигею. Слова этой странной девушки всё-таки коснулись их обоих... Не совсем так, как она тогда сказала, но теперь это было совсем не важно.