Текст книги "Авигея (СИ)"

Автор книги: Анела Красаф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Глава 8

Днём она вернулась раньше обычного. В квартире было тихо, родители на работе. Вероника сняла пальто, прошла в комнату и какое-то время просто стояла у окна, глядя во двор, где уже возвращались дети после школы. Она знала, что будет дальше. Не спеша, почти спокойно, достала из шкафа небольшую коробку, внутри которой лежали разные мелочи – старые безделушки, забытые подарки. Пальцы на секунду задержались, перебирая, и остановились на маленькой мягкой игрушке – светлом кролике, абсолютно новом, будто ждущем своего часа. Вероника взяла игрушечного зверька в руки и села на край кровати. На мгновение закрыла глаза. Слова, которые она уже проговаривала про себя не раз, теперь прозвучали почти беззвучно, едва различимо, как будто она боялась даже их собственного звучания.

Девушка наклонилась ближе к игрушке и тихо произнесла:

– С себя снимаю… тебе отдаю. Забирай.

Ничего не изменилось, но внутри стало чуть тише. Она вышла во двор заранее, встала недалеко от входа в подъезд, делая вид, что просто ждёт кого-то или проверяет телефон. Время тянулось медленно, но без прежней нервозности. Через несколько минут во дворе появились дети: сначала двое мальчишек, потом девочка с ярким рюкзаком, потом ещё несколько, и среди них – Маша, та самая... С косичками, в светлой куртке, с жёлтым рюкзаком и ланч-боксом в руках. Она шла, неспеша, что-то рассказывая подруге, потом свернула к своему подъезду, и Вероника сделала шаг вперёд.

– Маш, подожди, – позвала она.

Девочка остановилась, обернулась.

– Здравствуйте, – сказала она вежливо.

Вероника чуть улыбнулась.

– Привет. Можно тебя на минутку?

Маша кивнула и тоже приветливо улыбнулась. Вероника на секунду задержала взгляд, потом протянула игрушку.

– Слушай, я тут разбирала вещи… – сказала она спокойно. – И нашла… подумала, может, тебе понравится.

Маша удивлённо посмотрела.

– Мне?

– Да. Возьмёшь?

– Ой, какой он милый! – сказала девочка и взяла игрушку. – Спасибо.

Она сразу прижала кролика к себе, с тем простым, искренним жестом, в котором не было ни сомнений, ни вопросов.

– Красивый, – добавила она.

Вероника кивнула.

– Играй, носи с собой.

Слова прозвучали чуть странно, но Маша не обратила внимания. Она с восторгом рассматривала нового пушистого друга.

– Я назову его Бублик, – радостно заявила Маша.

Вероника на миг почувствовала какую-то неприятную пустоту в районе солнечного сплетения. Но она натянуто улыбнулась и выдохнула:

– Ладно, я пойду.

– Спасибо, – ещё раз поблагодарила девчушка и побежала к подъезду, легко, беззаботно. Дверь за ней закрылась, Вероника осталась стоять. Она смотрела на эту дверь ещё несколько секунд, потом медленно выдохнула. Внутри было тихо, почти спокойно. И только где-то глубоко, едва заметно, осталось ощущение, что тревога не исчезла совсем.

* * *

Ноябрь становился всё ощутимее, воздух – холоднее и прозрачнее, деревья за окном медленно теряли цвет. Город казался более пустым, чем обычно, особенно вечером, когда темнота опускалась раньше, чем Диана успевала привыкнуть к светлому часу дня. Она несколько раз представляла себе встречу, но каждый раз обрывала эти мысли на середине, будто не позволяла им оформиться во что-то конкретное. В назначенный день небо уже с утра было серым, тяжёлым, и к вечеру это серое стало почти чёрным, только фонари вдоль улиц размывали его мягкими жёлтыми пятнами. Кафе у парка было небольшим, с тёплым светом внутри и запотевшими окнами, за которыми листья ложились на землю плотным, мокрым ковром, и от этого всё вокруг казалось чуть тише, чем должно быть.

Вика пришла первой. Она сидела у окна, немного повернувшись к улице, и Диана заметила её не сразу, только когда уже оказалась внутри и почувствовала этот знакомый с детства силуэт, который со временем почти стёрся из памяти, но сейчас неожиданно проявился снова, гораздо чётче, чем она ожидала. Между ними осталось несколько шагов, которые почему-то показались длиннее обычного. Вика подняла взгляд, и на секунду в её лице промелькнуло что-то осторожное, настороженное, но не враждебное, скорее выжидающее, как будто она тоже не до конца понимала, зачем они встретились.

– Привет, – сказала Вика спокойно, без лишнего удивления, и указала на свободный стул напротив.

Диана села, на мгновение задержав руки на краю стола, чувствуя, как привычная уверенность снова уходит куда-то вниз, оставляя после себя только ровное, немного глухое напряжение. За окном быстро темнело, и свет в кафе становился всё более тёплым, будто отрезая их небольшой столик от остального города. Несколько секунд девушки молчали и просто смотрели друг на друга. Диана думала, с чего начать, а Вика просто спокойно ждала. К ним подошла официантка, спросила, что они будут заказывать. Они едва успели сделать заказ, как телефон Дианы ожил – коротко, резко, будто специально выбрал именно этот момент, чтобы вмешаться в реальность, которая и так держалась на тонкой, почти невидимой грани. Экран загорелся сообщением от Ильи. Диана нахмурилась и не сразу открыла уведомление, Вика вопросительно взглянула, но промолчала. Диана этого почти не замечала, внимание сузилось до одной точки – до строки на экране, которая медленно становилась центром всего происходящего. Сообщение оказалось коротким, для того, что в нём содержалось, как будто человек специально не хотел оставлять себе пространства для объяснений.

«Всё, что сказала та ведьма-провидица, не сработало. Её совет оказался лажей... Для меня точно».

И никаких объяснений. Новых сообщений не приходило, и почти сразу стало понятно, что разговор не продолжится, но она поняла – случилось что-то... нехорошее. Диана несколько раз перечитала текст, и с каждым разом слова становились не яснее, а тяжелее, будто они постепенно набирали вес и оседали внутри, вытесняя ту странную лёгкость, которая ещё минуту назад казалась ей спокойствием. Особенно зацепилось «не сработало» – не как объяснение, а как обрыв, как признание ошибки без уточнения, без деталей, без возможности проверить. Она подняла взгляд на Вику, но тут же опустила его обратно, не успев зафиксировать выражение лица, потому что внутри уже началось другое движение – быстрое, неприятное, почти хаотичное, в котором попытка собрать смысл сталкивалась с отсутствием фактов. Вика что-то сказала – тихо, обычным голосом, возможно про меню или про то, что в кафе стало теплее, но Диана слышала это как через слой воды, отдалённо, не до конца, потому что всё внимание теперь снова возвращалось к телефону, к единственной фразе, которая ломала привычную последовательность мыслей – «не сработало».

В этом не было ни объяснения, ни оправдания – только сухой итог, который не оставлял пространства для привычных интерпретаций. Диана медленно положила телефон экраном вниз, как будто таким жестом можно было прекратить его влияние. И только теперь заметила, как за окном темнота окончательно опустилась на парк, растворив деревья в плотной тени, оставив только редкие огни фонарей, которые дрожали в стекле, словно отражая не улицу, а её собственное состояние – уже изменившееся, но ещё не осознанное до конца. Она так глубоко ушла в себя, что вздрогнула, когда девушка-официантка поставила на столик поднос с какао и пирожными.

Вика улыбнулась и поблагодарила за принесённый заказ. Она посмотрела на Диану и осторожно спросила:

– Что-то случилось?

Диана подняла взгляд и молча покачала головой, потом взяла чашку и отпила глоток какао. Есть не хотелось совсем, вид ярких и аппетитных пирожных вдруг вызвал приступ раздражения. Диане захотелось кричать и плакать. Она вздохнула, взяла себя в руки и растянула губы в улыбке. Вика снова подала голос.

– Так, о чём ты хотела поговорить?

Диана снова сделала глоток какао и лихорадочно начала придумывать, что бы такое сказать, чтобы выглядело обычно, натурально и без лишних вопросов.

Наконец она выдавила из себя:

– Я хотела узнать, какие предметы необходимо подтянуть для поступления в педагогический?

Вика подняла голову, её бровки взлетели вверх.

– Ты хочешь поступать в педагогический?

Диана пожала плечами и спокойно произнесла:

– Да, хочу. А что тебя удивляет?

Вика поспешила ответить, как можно мягче:

– Нет, что ты! Я не удивлена, просто... Ты, вроде как, мечтала быть медиком. Или я ошибаюсь?

Диана сжала чашку так что побелели пальцы.

– Я передумала. Теперь хочу попробовать поступать на преподавателя.

Вика улыбнулась и спокойно начала рассказывать, что и как лучше будет сделать, чтобы подготовиться. Диана смотрела на неё, но ничего не слышала, собственные мысли были громче, крупнее и не оставляли места восприятию какой бы то ни было другой информации...

Их встреча не испортилась, просто приобрела другой оттенок и потеряла всякий смысл.

* * *

Для Ильи в его жизни начался кромешный ад. После повторной проверки и сопоставления всех собранных материалов картина перестала быть разрозненной. Сначала это проявилось в формулировках, которые стали звучать иначе – не как «уточняется», а как «предварительно установлено», а затем и вовсе как «подтверждается». Экспертиза окончательно закрепила главное: автомобиль действительно находился в его управлении в момент происшествия. Следы на руле, педалях и дверных элементах, несмотря на частичное стирание, всё равно позволяли восстановить контакт. Большая часть отпечатков принадлежала Илье, и, хотя часть из них была смазана и не давала идеального совпадения, этого было достаточно, чтобы связать его с машиной в критический момент. Алексей успел стереть свои отпечатки на руле и рычаге переключения скоростей. Он думал только о себе и ни на секунду не сомневался в своих действиях. На этом фоне попытка очистки салона, зафиксированная экспертами, становилась не просто деталью, а отдельным фактором, усиливающим сомнения в действиях Ильи. На основании совокупности данных было принято решение о процессуальном статусе – Илья официально становился основным участником расследования. Дело переходило в стадию, где версия переставала быть версией и начинала оформляться как фактическая конструкция событий.

Его пригласили для повторного допроса, уже более жёсткого по форме, с уточнением временных промежутков, маршрута движения и последовательности действий в ту ночь. Вопросы становились точнее и в них всё меньше оставалось пространства для неопределённости. Параллельно оформлялись документы для меры процессуального контроля – пока без изоляции, но с ограничениями в передвижении и обязательством явки по первому требованию. Это не называли наказанием, но и не оставляли сомнений, что свобода действий теперь стала условной. Илья начал понимать, что дальше уже не будет одного решения или одного разговора, который можно пережить и забыть. Всё, что происходило, медленно собиралось в систему, где каждое новое уточнение не открывало выход, а только закрывало все другие возможности.

Сначала оповестили его отца. Он сразу же приехал в город. После серьёзного разговора с сыном, Лагунов старший настоял на дополнительной проверке и ещё одной экспертизе. Но... результаты оказались без изменений. Всё окончательно сложилось в одну линию, и для следствия уже почти не оставалось размытых мест. Эксперты ещё раз подтвердили: следы на руле и внутри салона в основном принадлежали Илье. Часть отпечатков была смазана, будто кто-то пытался их стереть, но полностью убрать не успел. Это уже не выглядело случайностью – это читалось как попытка скрыть контакт. Именно это и стало ключевым моментом: не только то, что он был за рулём, но и то, что после он пытался избавиться от следов внутри машины. Для следствия это звучало просто – владелец автомобиля управлял им в момент наезда и позже пытался привести всё в порядок, чтобы скрыть своё участие. Алексея в этой линии почти не затрагивали. Его присутствие фиксировалось как эпизодическое, второстепенное, без влияния на основную картину. Ребята, которые на тот момент были с ними, проходили как свидетели происшествия. Они все подтвердили, что за рулём находился именно Илья.

Его снова вызвали в отделение. Разговор был уже не таким, как в первый раз или второй: меньше вопросов «как это произошло», больше – «почему сел за руль в алкогольном опьянении». Он снова объяснял одно и то же, но теперь каждое его слово проверялось через уже собранные данные. После этого ему сообщили, что по результатам проверок и собранных материалов он проходит как основной участник дела. Машина, отпечатки, попытка их стереть – всё это складывалось в одну версию, которая теперь считалась основной. Ему объяснили, что дальше дело будет двигаться по процедуре, и он обязан являться по вызовам следствия. Без задержания, но уже и без ощущения, что он просто «проходит как свидетель». Теперь это было другое состояние – когда всё ещё можно ходить домой, но каждое движение уже фиксируется и учитывается.

Илья вышел из здания позже обычного. Улица была холодной и пустой, воздух тяжёлый, как перед дождём. И впервые за всё время он почувствовал не просто страх или растерянность, а ясное понимание: назад это уже не откатится само.

* * *

День в медучилище тянулся привычно, почти монотонно, словно всё вокруг было выстроено по давно отработанному ритму, в котором не оставалось места неожиданностям: студенты переходили из кабинета в кабинет, шаги глухо отражались от пола, а разговоры сливались в ровный фон, не требующий внимания. Авигея шла вдоль стены, держа в руках тетрадь, и не думала ни о чём конкретном, позволяя мыслям течь свободно, пока впереди не появился он – Максим Потапенко. Она заметила его почти сразу, по походке, по тому, как он чуть наклонял голову, когда слушал кого-то, но в этот раз что-то было иначе: он увидел её и, едва заметно изменив траекторию, будто сделал шаг в сторону, словно не хотел пересекаться. Движение было слишком явным, чтобы списать на случайность. Она замедлилась, наблюдая, как он проходит мимо, не поднимая взгляда, и в груди нарастало тихое, но неприятное чувство – не резкая обида, а что-то более вязкое, тянущее, как будто её отодвинули без объяснений, не дав даже повода понять почему. Мысль зацепилась, начала разворачиваться, и именно в этот момент всё изменилось.

Сначала это было почти незаметно – как лёгкое смещение, будто реальность на долю секунды потеряла устойчивость, а затем образ резко оформился, вытесняя всё вокруг. Белый свет, чужая палата. Мужчина на койке, бледный, с напряжёнными чертами лица, рядом – Максим. Он сосредоточен, но спешит, движения быстрые, уверенные, в руках система, кровь медленно заполняет трубку, он не проверяет соответствие групп, не сверяет. Всё происходит слишком быстро, как будто он уверен, что всё уже сделано до него. Первые секунды – ничего, потом – резкое изменение: мужчина дёргается, дыхание сбивается, лицо искажает страх, который невозможно не узнать. Реакция развивается стремительно, почти мгновенно, и в этом нет сомнений – что-то пошло не так, что-то, что нельзя исправить за секунду. Голоса, движение, паника, и среди всего этого – растерянный Максим, который понимает слишком поздно… Картина обрывается резко, как если бы её просто выключили. Авигея остановилась, сердце билось быстрее, чем должно, и на мгновение ей стало трудно дышать, будто она сама оказалась в той палате, среди этого напряжённого воздуха и чужого страха. Реальность вернулась не сразу, сначала звуками, потом светом, и только потом ощущением собственного тела.

Максим уже стоял рядом.

– Ты в порядке? – спросил он, внимательно всматриваясь в её лицо, и в его голосе появилась та самая настороженность, которая возникает, когда замечают что-то не совсем объяснимое.

Она не ответила сразу. Взгляд всё ещё был чуть расфокусированным, и это, очевидно, насторожило его сильнее.

– Что с тобой? – он сделал шаг ближе, стараясь поймать её взгляд. – Ты так резко остановилась…

Она посмотрела на него и в этом взгляде уже не было прежней обиды – только знание, тяжёлое, неприятное, от которого хотелось отстраниться, но которое невозможно было игнорировать. Внутри почти сразу поднялось другое ощущение – знакомое, жёсткое: нельзя говорить, нельзя выпускать это наружу, ни в каком виде, это теперь её правило, и она знала, почему... Максим ждал ответа, и в его лице появлялось всё больше напряжения, потому что молчание только усиливало странность происходящего.

Авигея медленно вдохнула, будто собирая внутри слова, которые можно произнести, не нарушив границу.

– Просто… – она на секунду отвела взгляд, а потом снова посмотрела на него, уже ровно. – Будь очень осторожен.

Он нахмурился, не понимая.

– В смысле?

Она чуть покачала головой, словно отсекая всё лишнее, всё, что нельзя сказать прямо.

– Когда будешь проходить практику… или работать, – добавила она тихо, но чётко. – Будь внимателен к деталям, очень.

В её голосе не было ни объяснений, ни эмоций – только странная уверенность, которая звучала сильнее любых слов.

Максим замер, будто не знал, как на это реагировать.

– Авигея… ты как-то меня увидела? Видение, да?

Но она уже не отвечала, сделала шаг в сторону, обошла его и пошла дальше по коридору, не оборачиваясь, потому что знала: если остановится, если попытается объяснить – скажет больше, чем должна. Максим остался стоять на месте, озадаченный, сбитый с толку и с ощущением, которое трудно было назвать – как будто только что ему сказали что-то важное, но не дали ни смысла, ни возможности проверить это.

Авигея быстро шла по лестнице на первый этаж. Сердце буквально выпрыгивало и стучало где-то в горле. Дышать стало тяжело, хотелось лишь поскорее выйти на улицу и вдохнуть воздуха. Было начало декабря, и улица встретила её холодным ветром, но девушка, казалось, не замечала его ледяного объятия. Она вышла и, закрыв глаза, стояла на крыльце главного корпуса в одной тонкой кофточке и брюках, а поверх был надет белый медицинский халат. Кто-то из преподавателей как раз начал подниматься по ступенькам и увидел Авигею. Она уже посинела от холода, но с каким-то застывшим выражением лица продолжала стоять на ветру.

– Уважаемая леди, зайдите немедленно внутрь! Мужской голос привёл её в чувство. Авигея открыла глаза и увидела перед собой пожилого мужчину. Она вспомнила, он читал у них одну из медицинских дисциплин – инфекционные заболевания.

Она вздрогнула, пробормотала:

– Здравствуйте.

И поспешила зайти в корпус. Преподаватель зашёл следом и ещё какое-то время читал нотацию про переохлаждение, вредное воздействие холода на организм, особенно молодых девушек. Потом он покачал головой, махнул рукой и направился в преподавательскую комнату. Авигея остановилась возле шкафчиков для студентов и думала. Она снова вспомнила недавнее видение с участием Максима и её передёрнуло. Потом она открыла свой шкафчик, взяла вещи и решительно направилась в сторону общежития. Девушка чувствовала, как вязкий страх сжимает всё, до чего только смог дотянуться внутри неё, своими ледяными щупальцами. Она ни с кем не общалась из бывших одноклассников, поэтому ничего не знала о том, что не так давно случилось с ещё одним из тех, кому она поведала, что ждёт в будущем, а именно с Ильёй. И вот теперь к этой цепочке добавился Максим... Но, возможно с ним всё будет хорошо. Ведь она не озвучила, то, что увидела, а значит – не выпустила. Но, к сожалению, не сдержала чувство. Не совсем обиду, скорее горечь, которая тут же породила видение. Не справилась, не смогла...

Авигея зашла в комнату, включила ноутбук и тут увидела, что на телефон пришло сообщение. Она открыла.

Максим:

– Привет. Нужно встретиться и поговорить. Пожалуйста, я хочу знать, что меня ждёт.

Авигея села на кровать и вздохнула.

– Ну что ты хочешь от меня, глупый? – прошептала девушка в пустоту. – Как я тебе объясню? Как, чтобы не навредить?

Она просто закрыла переписку и отключила телефон. Затем села за ноутбук и набрала в поисковике информацию про ясновидение. Всё, что известно: факты, зафиксированные случаи. Она очень хотела найти информацию, где будет описано хоть что-то подобное тому, что происходит с ней. Экран вспыхнул мягким светом, и первые строки поиска показались слишком общими, почти бесполезными, как если бы весь мир уже давно обсуждал подобные вещи, но ни разу не касался того, что происходило с ней на самом деле. Авигея открывала одну страницу за другой, пробегала глазами тексты, задерживаясь лишь там, где слова начинали звучать чуть ближе, чуть точнее, чем обычные рассуждения об «интуиции» или «предчувствии». Сначала всё выглядело размыто: рассказы людей, уверенных, что они «чувствуют будущее», описания странных совпадений, статьи с попытками объяснить это через психологию или перегрузку восприятия. Ничего из этого не совпадало, у неё это было иначе – резче, конкретнее, болезненнее, как если бы информация не рождалась внутри, а приходила извне, не спрашивая разрешения.

Она уже хотела закрыть вкладки, когда наткнулась на упоминание старого исследования, оформленного не как популярная статья, а как архивный материал, почти сухой, без лишних интерпретаций. Текст был тяжёлым, местами неровным, будто переведённым или переписанным с чужих записей, но именно это и заставило её остановиться. Там говорилось о редких случаях так называемых «спровоцированных видений» – состояниях, при которых образ будущего возникает не сам по себе, а в момент сильной эмоциональной реакции, чаще всего направленной на конкретного человека. Подчёркивалось, что ключевым триггером становится не страх, а смесь чувств: обида, раздражение, накопленная злость или внутреннее напряжение, которое не находит выхода.

Авигея медленно провела пальцами по клавиатуре, перечитывая строки снова, уже внимательнее. Дальше было ещё страннее. В описании отмечалось, что такие видения имеют «закрытую форму» до момента их озвучивания – пока человек не пытается передать информацию напрямую, событие остаётся в состоянии высокой вероятности, но не закрепляется окончательно. Однако любое словесное вмешательство, даже завуалированное предупреждение, способно усилить вероятность реализации, словно переводя возможное в более жёсткую форму. Она замерла, не двигаясь, чувствуя, как внутри поднимается холодное понимание – это слишком совпадало. Она не сказала Максиму правду, не произнесла вслух то, что увидела, но всё же вмешалась – пусть осторожно, пусть намёком, но всё-таки направила его, коснулась этого будущего словами. И если написанное хотя бы частично верно, то этого уже могло быть достаточно.

Девушка быстро пролистала дальше, словно боялась упустить что-то важное, что-то, что даст выход. В конце материала была ещё одна деталь, короткая, почти незаметная, но от этого не менее значимая: упоминание о том, что подобные состояния могут усиливаться со временем, если человек не находит способа полностью изолировать реакцию или разорвать связь между эмоцией и образом. В противном случае цепочка начинает расширяться, затрагивая всё больше людей. Она закрыла ноутбук не сразу, а только после того, как ещё раз пробежалась взглядом по тексту, словно пытаясь убедиться, что не ошиблась и не додумала лишнего. Комната снова погрузилась в тишину. Авигея сидела неподвижно, чувствуя, как всё, что раньше казалось хаотичным и непонятным, начинает складываться в систему, от которой становилось только тревожнее, потому что теперь это выглядело не как случайность, а как закономерность. И где-то на границе этого осознания возникла новая мысль, тихая, но настойчивая: если это можно запустить… значит, возможно, это можно и остановить, но как именно?