Текст книги "Отморозок 6 (СИ)"

Автор книги: Андрей Поповский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Махсуд уже ходит. Наша объединенная группа добиралась до границы еще две ночи, и я снова работал с его ногой на очередной дневке в очередной пещере. В первую ночь, после моего лечения, мальчишку большую часть пути еще несли родственники, а на вторую ночь, почти весь путь, он уже проделал сам. Отец мальчика и вся его родня теперь относятся ко мне совсем по другому. Они всю дорогу подкармливали меня сухими лепешками, изюмом и курагой, отрывая еду из своих скудных запасов, и даже мои охранники не препятствовали этому.

За время пути отношение всех афганцев ко мне стало гораздо лучше. Охранники, увидев, что я не пытаюсь убежать и веду себя спокойно, стали гораздо дружелюбней. После помощи мальчику, я еще немного подлечил старшему из них спину, а когда ему полегчало, на очередной дневке, ко мне уже выстроилась целая очередь из страждущих, и я постарался помочь в меру сил каждому.

Занимаясь самолечением и лечением других, я понял, что использование «ци» ускоряет и активизирует естественные защитные силы организма. Здесь нет никакого чуда и использование метода имеет свои ограничения. Лучше всего поддаются воздействию ушибы, растяжения, переломы, периодически возникающие неврологические боли. Анализируя результаты с точки зрения западного человека, я пришел к выводу, что скорее всего, в точке на которую оказывается воздействие, запускаются активные обменные процессы помогающие выздоровлению. Ничего более серьезного, чем вышеописанное я никогда не лечил, но в пещере ко мне обращались люди с разными проблемами, выходящими за рамки моего понимания и возможностей. С ними я тоже работал и пациенты давали понять, что им становилось лучше. Скорее всего, это эффект самовнушения, или я просто снимал болевой синдром, что приводило к временному исчезновению хронических болей. Не знаю. Может быть когда-нибудь у меня будет время разобраться с этим получше.

Положительным результатом, усилий стало то, что теперь руки у меня больше не связаны и вообще, со мной обращаются очень уважительно, называя Абдурахмон Табиб – то есть целитель Абдурахмон. С медициной в этих местах полный швах, поэтому помощь даже такого знахаря-самозванца как я воспринимается с глубокой благодарностью, как говорится «за неимением гербовой, пишем на простой». А еще я узнал, что мое новое имя, данное Рахимом, в переводе с арабского означает – «раб Милостивого», то есть раб Аллаха, что перекликается с нашим православным «раб Божий».

На исходе четвертой ночи перехода, на границе мы наткнулись на душманский патруль, который нас остановил и всех очень тщательно проверил. Когда один из «духов», принимавший группу по эту сторону границы, грубо толкнул меня, старший охранник подошел к нему и, наклонившись что-то тихо сказал на ухо. С этого момента меня оставили в покое. Всю группу отвели на стационарный пограничный пост, находящийся в паре километров от точки нашего выхода. Там офицер-пограничник пакистанец еще раз осмотрел наше разношерстное сборище, не обратив на меня никакого особого внимания. Все вопросы с ним решали глава группы беженцев и старший из моих конвоиров Анвар.

Машину в Бадабер пришлось ждать несколько часов, которые мы провели просто сидя на земле. Причем, я сидел рядом с охранниками и остальными, ничем среди них не выделяясь. Пришедший ближе к вечеру видавший виды грузовик «Bedford» с деревянными бортами, подняв клубы пыли, лихо подрулил к длинной мазанке в которой скорее всего что-то вроде склада. Набежавшие местные быстро выгрузили из деревянного открытого кузова несколько длинных тяжелых ящиков и тюков, после чего вся наша группа погрузилась внутрь.

По моим внутренним ощущениям дорога к лагерю заняла у нас чуть более часа. На въезде грузовик остановили на укрепленном блокпосту. Всем пришлось выйти и выстроиться рядом с машиной. После короткого разговора нас разделили и меня, с моими конвоирами, отвели в помещение у блокпоста, а беженцы поехали на грузовике дальше. Я помахал на прощанье рукой Махмуду и тот, широко улыбаясь, помахал мне в ответ. Перед тем как нас разделили, его отец еще раз подошел ко мне и с достоинством поклонился.

– Абдурахмон Табиб, еще раз благодарю тебя за помощь, и пусть хранит тебя Аллах. Если когда-то мне, или моим родным удастся отблагодарить тебя, этот день станет для нас счастливейшим в жизни.

– Благодарю тебя Рассул-ага, ты слишком много значения придаешь пустяку, который я смог сделать для твоего сына. – Уважительно кланяюсь в ответ. – Пусть Аллах хранит тебя и твою семью.

– Я сказал, и мои слова тверды как камень, – ответил Рассул и, развернувшись, гордо с прямой спиной пошел к своим.

Я глубоко благодарен учителю Муссе из Азадбаша, уроки которого позволили мне установить контакт с местными. Все, что произошло между нами по дороге, при кажущейся внешней незначительности, в этих краях имеет свой глубокий смысл. Предложив свою искреннюю помощь, я «неверный гяур», встал на одну ступеньку с пуштунами. Дети и семья в этих горах – это святое. Родственники безропотно тащили бы мальчишку на своих закорках по горам столько сколько нужно. Я не волшебник и не исцелил его ногу мгновенно, но явно помог, и выздоровление прошло очень быстро. Возможно, тут дело в его молодом организме и в том, что после того как я вправил сустав в дело вступили естественные защитные механизмы его тела, но скорее всего, мое лечение «ци» тоже оказало положительную роль, как сделало это и для других, кто ко мне обратился за помощью. Здесь очень ценится искренность. Я просто помог и ничего за это не просил. Такое не может быть не замечено.

В этих местах даже враг, который оказывает помощь, может стать почетным гостем. Пуштунвалай стоит выше вражды и выше религии. Одно из самых важных понятий кодекса «Бадал» – компенсация, или как бы у нас сказали – «око за око», требует воздавать добром за добро и злом за зло. Поэтому, все, что было сказано Рассулом, не пустой треп. Его простые слова на самом деле это клятва о поддержке в нужный момент не только Рассула и его семьи, а гораздо шире – всего его клана. Еще один принцип Пуштунвалай «Нано» – то есть честь, здесь не пустой звук.

* * *

За нашей небольшой группой, ожидавшей на блокпосту, вскоре приехал видавший виды пикап, который и доставил всех на территорию крепости. Лагерь беженцев, через который нас везли, представляет собой огромное и запутанное скопление глиняных мазанок, больших палаток, шатров и щитовых домиков. Все довольно запущенное и грязное. Рядом с мазанками и палатками сушится выстиранное белье, тут же в пыли играют дети, а взрослые безучастно провожают глазами нашу машину с вооруженными людьми. Во всей окружающей обстановке чувствуется полнейшая безысходность. Люди, попавшие сюда, были вырваны войной из привычной жизни, и теперь живут в основном на пособия, которые им выделяет правительство Пакистана и гуманитарную помощь. Этого и раздаваемой бесплатно еды, хватает только на то, чтобы не протянуть ноги. Поэтому вокруг беспросветная нищета и убогость. Вырваться отсюда очень тяжело. Но даже в этих условиях на лицах играющих детей видны улыбки и это дает надежду на то, что когда-то для них все изменится к лучшему. Наверное, именно эти дети, а может уже их дети, станут теми самыми талибами, которые много позже заставят американцев убраться из Афганистана и начнут поднимать свою разрушенную многолетней войной страну.

Через ворота крепости пикап пропустили без проверки, вероятно, знают его хорошо. Присматриваюсь к охране на воротах. Вижу пулеметное гнездо и двоих охранников около шлагбаума. Охранники курят и весело болтают, не обращая на нас никакого внимания. Неподалеку от ворот стоит деревянная вышка, на которой скучает еще один часовой. Прорваться через эти ворота будет не просто. Предварительно нужно будет обезвредить часового на вышке. А перед этим как-то узнать план крепости, где находится арсеналы, где казармы, а где радиорубка. Не думаю, что меня будут водить здесь с экскурсией. Помощи от агента, который находится где-то здесь, в лагере беженцев, тоже не будет. Я только знаю, что он есть и он должен узнать о том, что я появился здесь. Скорее всего, он входит в лагерную обслугу, проживающую вне стен крепости. Я должен буду подать два условных сигнала. Первый о своем прибытии и второй за день до восстания, это говорит о том, что агент бывает здесь каждый день, и имеет возможность выходить во внешний мир. То, что я не знаю кто агент в лагере и у меня не будет с ним связи, это очень правильно, ведь в случае провала, я не смогу его выдать даже под пытками.

* * *

На меня изучающе смотрит представительный бородатый мужчина лет сорока. Он одет в традиционную одежду пуштунов: широкие черные штаны с резинками у щиколоток, длинную черную рубаху и черную жилетку, на голове традиционный пуштунский берет, на поясе у него черная кожаная кобура. В руках у мужчины черная плеть свитая из кожи со свинцовыми вставками. Весьма показательно! Это, явно, какое-то местное начальство. Рядом стоят двое телохранителей одетых аналогично, с винтовками М-16 в руках.

– Этот? – Мужчина обращается к старшему из моих сопровождающих.

– Да, Абдурахмон-ага, – почтительно отвечает тот. – Почтенный Рахим велел нам доставить его сюда и сказал, что вы будете в курсе. Нам еще нужно будет забрать то, что обещал передать мистер Смит.

– Хорошо, отдохните сегодня в лагере, а завтра получите все как договорились и я отправлю вас обратно, – утвердительно кивнул мужчина и посмотрел на меня – Тебя тоже зовут Абдурахмон?

– Почтенный Рахим дал мне это имя, – покорно соглашаюсь я, – но мое настоящее имя Николай.

– Будешь Абдурахмоном – презрительно скривился мой тезка и повернулся к одному из спутников – Ахмед, отведи его к другим русским.

* * *

– Абдурахмон-ага, позвольте вам сказать что-то важное об этом русском, – человек Рахима почтительно смотрит на начальника лагеря Бадабер.

– Что ты мне хочешь о нем рассказать?

– Этот молодой парень умеет лечить руками, как знахарь. В дороге он помог повредившему ногу мальчику, и еще многим людям. Мне он помог тоже, у меня несколько последних месяцев сильно болела спина и табиб облегчил страдания. Сейчас я совсем не чувствую боли. Несмотря на то, что он неверный, Абдурахмон-табиб хороший человек. Может, он даже когда-нибудь уверует во Всемилостивейшего Аллаха, да будет благословенно его имя.

– Хорошо, Анвар, я запомню то, что ты сказал, – важно кивнул начальник лагеря и сопровождаемый охранником, немного прихрамывая на ходу, пошел к стоящей неподалеку черной «Toyota Land Cruiser HJ-45».

* * *

Небольшое подвальное помещение без окон, где я оказался, освещено только тусклым светом маломощной лампочки, забранной металлической решеткой. Я, наконец, добрался до цели и в камере нахожусь не один, а вместе с тремя советскими военнопленными. Это лейтенант Самуров Сергей, командовавший взводом в 56 десантно-штурмовой бригаде, захваченный духами в плен в декабре 1982 года при переправе через реку Логар, рядовой Гайфутдинов Равиль, служивший в эксплуатационно технической роте и попавший в плен тоже в декабре 1982 года и рядовой Васюков Игорь из 605 отдельного автомобильного батальона, попал в плен в июле 1983 года. Все парни старше меня и мыкаются в плену уже около трех лет. Три года неволи, пыток и издевательств не сломили этих мужественных людей.

Как только меня грубо втолкнули в камеру и дверь за спиной закрылась с металлическим лязгом, ко мне сразу подошли здешние обитатели любопытствуя кого к ним занесло. Выглядят парни, конечно, не очень, все заросшие худые и грязные. Одежда разорванное тряпье, на ногах рваные ботинки. Но я и сам выгляжу немногим лучше, и то, только потому, что нахожусь в плену гораздо меньше. Подержи меня полгодика в таких же условиях и результат будет точно таким же. Запах, здесь стоит еще тот. Основная вонь идет из местной параши – невысокого бака закрытого плохо прилегающей деревянной крышкой.

– Кто такой, откуда, как сюда попал? – Тихо спросил высокий мужчина с изможденным лицом на котором казалось горят ярко голубые глаза.

– Рядовой Николай Шевченко, шестьдесят шестая мотострелковая бригада, наш батальон базируется в Асадабаде. Взяли когда в одиночку выскочил в магазин в кишлаке, – излагаю свою легенду. Пока я не пойму кто здесь кто, откровенничать не стоит. Хотя, по любому, со временем открыться придется, ведь без помощи самих пленных, одному ничего не сделать. Моя задача организовать их и поднять на восстание, а в этом деле должны участвовать все, ну или, хотя бы, абсолютное большинство.

– Лейтенант Самуров Сергей, старший в этой камере, – протягивает руку спросивший.

– рядовой Гайфутдинов Равиль.

– рядовой Васюков Игорь.

В свою очередь представляются остальные ребята. Жму грязные мозолистые руки, с неровными, обломанными ногтями и вглядываюсь в заросшие, почерневшие от въевшейся грязи лица. Именно за этими нашими парнями, волей судьбы оказавшимися в душманском плену, я и пришел сюда, согласившись на предложение Виктора Петровича. Кто-то назовет это беспросветной глупостью, можно ведь было отслужить не пыльно в нормальной части, а после, в угаре наступающих девяностых, заняться сколачиванием капитала и потом жить в свое удовольствие. Ведь были у меня по началу такие мыслишки. Но что-то глубоко внутри не дало так поступить.

Логически это трудно объяснить, как когда то мне было трудно понять моего немолодого уже приятеля, который бросил преуспевающий бизнес в Москве, ушел в 2023 добровольцем на СВО и погиб через полгода под Белогоровкой. Может быть высший смысл того, что умерев там у себя, я оказался в теле Юрки, и лежит в этом? В том, чтобы помочь этим измученным парням вернуться на Родину? Что с ними было в моей реальности, к сожалению не помню, хоть название Бадабер мне откуда-то знакомо. С моим прибытием, события должны пойти по другому и от того, насколько я буду убедителен и предусмотрителен, зависит успех большой операции в которой задействовано большое количество людей.

– Как там в мире? Что делается? Что в Союзе?

Узники наперебой засыпают меня вопросами. Им, сидящим более трех лет в душманских подвалах и зинданах, безумно хочется узнать о том, что происходит там на воле. Ведь кроме истязаний, голода, холода и прочих лишений, отсутствие новостей с большой земли, тоже является своеобразной пыткой. Не забыла ли про них далекая Родина, помнят ли родные? Эти вопросы мучают каждого узника и надежда, что о них еще помнят и ждут, дает силы жить и сопротивляться дальше.

Долго и обстоятельно отвечаю на вопросы, рассказывая то, что помню. Про Москву, про нового генсека Мишку Меченного, будь он неладен, про новые фильмы, которые вышли пока они были в плену. Может я чего то и перепутал и часть фильмов еще не вышла, но это не важно. Важно то, что эти простые вещи приносят парням искреннюю радость от того, что наша большая страна живет развивается и там все в порядке. Вижу как лица парней светлеют и решаю открыться прямо сейчас. Какое то внутреннее чутье говорит, что эти не предадут. Мне по любому пришлось бы это делать.

– А вы отсюда бежать не пробовали? – Осторожно спрашиваю, когда вал вопросов наконец стихает.

– Это не так просто сделать,– грустно улыбается лейтенант Самуров. – За то время, что я нахожусь здесь, было несколько попыток побега, но все неудачные. Беглецов ловили и засекали плетьми насмерть. Лагерь моджахедов отделен от основного лагеря беженцев забором с вышками. Двое ворот постоянно контролируются охраной. Нас тут вместе с тобой будет пятнадцать, все сидят по три-четыре человека по разным ямам. Есть еще солдаты из афганской народной армии и Царандоя, но тех держат отдельно. Выводят только на работы. В основном, это работа на разгрузке машин и на изготовлении глиняных кирпичей для строительства домиков беженцам. Там мы пересекаемся с другими нашими, но во время работы охрана внимательно следит за каждым движением. Разговаривать запрещено. Конечно, мы обходим запреты, но все равно, нормально не поговорить. Попробуй убежать и тебе придется сначала пройти через охрану лагеря, потом остаться незамеченным среди беженцев, которые к нам абсолютно не расположены, а потом, выйдя из лагеря, как то добраться до границы и перейти горы, которые просто кишат «духами». Не зная дороги и нужных троп, это сделать практически невозможно.

– А если есть человек, который знает дорогу, есть транспорт и группа поддержки за пределами лагеря моджахедов, есть мощный ударный кулак на границе и есть поддержка авиации, тогда, как ты думаешь, побег возможен? – Тихо спрашиваю лейтенанта и напряженно слежу за остальными. Сейчас наступает момент истины. Как они себя поведут.

Лейтенант задумчиво молчит. Равиль и Игорь молча переглядываются. Повисает неловкая тишина. Понимаю, разговор идет на грани фола. Они меня видят впервые, и я вполне могу быть провокатором. Да и мой возраст здесь играет против, пойди поверь такому сопливому пацану. Надо как то убедить парней в своей искренности и в том что я действительно могу быть представителем разведки.

– Парни, Родина не забыла о вас. Я пришел сюда по своей воле за всеми вами, теми кто здесь и теми, кто находится в других камерах. «Духам» нет смысла подбивать вас на побег, чтобы прихлопнуть. Они могут это сделать в любой момент и так и ничто им не помешает. Что вы теряете попытавшись? Жизнь в подвале и рабский труд на местного хана? Не лучше ли сделать попытку и даже если и погибнуть, то сделать это в бою и свободными? Если вы до сих пор не стали на сторону «духов» хоть вас всячески и склоняли, может быть пора попробовать пойти дальше и дать им здесь настоящий бой? Повторяю, я не один. Есть мощная группа поддержки, есть транспорт и окно на границе. Нам нужно только организованно вырваться за пределы этого лагеря, а там будет помощь.

– Кто ты? – Наконец спрашивает меня Самуров, повторяя вопрос прозвучавший в самом начале знакомства.

– Мой позывной Отморозок, – отвечаю не отводя взгляда от пронзительных голубых глаз лейтенанта,– и я тот, кому поручили вывести всех вас отсюда. Но без вашей помощи ничего не получится. Вы здесь давно, освоились и знаете распорядок и правила. Значит, можете помочь скорректировать план. Уходить надо всем вместе и по возможности громко, чтобы это запомнилось тем, кто вас здесь держал все эти годы.

Глава 14

– Отморозок появился в крепости. Наш агент дал сигнал о появлении в лагере нового пленного по описанию подходящего под Костылева. По полученной информации, он уже выходит на работы вместе с остальными советскими военнопленными и подал сигнал о том, что у него все в порядке, и он приступил к работе.

На лице Виктора Петровича играет довольная улыбка. И это понятно. Ожидалось, что путь Отморозка до крепости займет максимум две недели, но в реальности, время увеличилось почти до месяца и это заставило всех поволноваться. Наличие инициатора и руководителя восстания внутри самой крепости – ключ к успеху операции. Без этого ничего даже не начнется. Точней, восстание может произойти спонтанно, по инициативе самих заключенных, но тогда нет никакой возможности предугадать когда это будет, и будет ли вообще, а значит нет возможности оказать действенную поддержку. Без помощи извне, небольшая группа заключенных внутри лагеря набитого моджахедами и иностранными инструкторами, обречена.

Лица остальных офицеров, допущенных к операции тоже озарили улыбки. Первая контрольная точка очень сложного пути пройдена, нужно запускать остальные механизмы. Вторая точка – заброска в лагерь беженцев группы поддержки, которая сейчас проходит интенсивную подготовку на базе Асадабада. Окно на границе с Пакистаном уже готово. Документы и легенда тоже. На той стороне группу встретят и проведут безопасными путями в Бадабер. В огромном лагере, который занимает больше пятидесяти гектаров площади, при наличии подготовленной базы, можно затеряться среди десятков тысяч людей, сорванных войной со своих привычных мест жительства.

– Сергей Родионович – генерал майор обращается к майору Корнееву – Доложите о ходе подготовки операции по освобождению пленных в лагере.

– По первоначальному плану, Отморозку понадобится от месяца до трех, чтобы организовать и сплотить наших пленных. Группа поддержки должна быть на месте в лагере уже в течение недели. За несколько дней до выступления, Отморозком будет подан оговоренный знак, который будет замечен нашим агентом находящимся в лагере. В знаке будет зашифрован день восстания. С этого момента, все силы, включая наших разведчиков которые держат окно на границе, авиацию и прочие будут приведены в состояние полной боевой готовности. В день начала восстания, группа поддержки на двух грузовиках будет дежурить неподалеку от ворот, через которые должен будет быть осуществлен выход восставших. Обязанности группы: оказание поддержки при прорыве и вывоз пленных к точке перехода границы. В случае погони по просьбе командира группы беглецам будет оказана авиационная поддержка, задействованных в операции авиа-звеньев. У меня все.

– Отлично! Еще раз проинструктируйте наших людей перед выходом, чтобы в нужный момент, у них все отработало без сучка и задоринки. – благожелательно кивнул Виктор Петрович и показал глазами в потолок – Дипломатическое прикрытие операции нам будет организовано на самом верху, поэтому в средствах мы стесняться не будем. Там, наконец, решили щелкнуть Пакистан по носу за их участие в этом конфликте.

* * *

Солнце палит немилосердно. Сглатываю густую слюну и усилием вытягиваю ногу из вязкой глины и вновь погружаю ее туда же, потом повторяю действие другой ногой и так раз за разом в течении многих часов. Вместе с другими военнопленными я вымешиваю глину с песком и водой для изготовления примитивных грубых кирпичей. Глина добывается в карьерах неподалеку от лагеря и привозится сюда грузовиками. На добыче глины работают либо мужчины из беженцев проживающих в лагере, либо пленные афганцы под охраной. Советских пленных за пределы лагеря не вывозят. Опасаются побегов. Здесь внутри крепости нас легче нас контролировать и охранять.

При всей своей незамысловатости, работа по изготовлению кустарных кирпичей очень тяжелая и изматывающая. Сначала нужно замесить ногами достаточное количество глины, затем эту глину поместить в грубые деревянные формы по три кирпича в одной, потом загладить поверхность специальной палочкой и отнести тяжеленную форму на площадку для просушки кирпича. Там нужно аккуратно выбить сырые заготовки из форм, Насыпать внутрь опустевшей формы сухого песка, чтобы глина не прилипала к стенкам и отправляться назад за следующей партией. Все это делается под палящим солнцем без всяких навесов или другой защиты. И если сырым кирпичам жаркое солнце только на пользу, то для нас оно сейчас скорее враг чем друг. Сушка только что вылепленных кирпичей длится несколько дней, после чего они проходят дополнительный обжиг в примитивных печах, чтобы окончательно схватиться и не размокать от воды. В результате, кирпич получается, конечно, говеный, но для строительства мазанок и заборов вполне пойдет.

Кормят нас отвратительно, в основном черствыми лепешками, вареными бобами типа нута и грязной мелкой фасоли, но даже такой еды дают очень мало. Хорошо хоть поят вволю, иначе на такой иссушающей жаре, мы бы не вывезли эту работу и давно протянули ноги. Разговоры между пленными запрещены, за этим следят слоняющиеся по площадке «духи». За любое слово можно получить несколько плетей. Поэтому пленные общаются между собой жестами и короткими фразами, которые тихо шепчут, когда надзирателей с плетьми нет рядом. Плетей можно получить не только за разговоры но и за любое неповиновение, непочтительность или просто, по причине плохого настроения надсмотрщика. Я уже несколько раз нарывался на обжигающие и рвущие кожу удары. Неприятно, конечно, но пережить можно.

По началу, после порции плетей, ярость мгновенно затапливала мою голову, хотелось вырвать эту плеть и затолкать ее прямо в глотку улыбающемуся ублюдку, но нельзя сейчас давать выход этой ярости. Это все сорвет. Наоборот, для выполнения главной цели, я должен показать покорность и смиренно принять удары. Успокаиваю себя мыслями, что это тоже тренировка моего терпения и смирения, которых мне по жизни часто не хватает. В конце концов, можно принять надсмотрщика не за живого человека, а за явление природы, типа урагана или цунами. Обижаться и злиться на него нет смысла, это все равно, что обижаться на стену, в которую ты по неосторожности врезался плечом. Так то оно так, но при случае, я не премину припомнить этим гадам каждый из полученных ударов, рассчитавшись разом за все.

В первый день, оказавшись на площадке по изготовлению кирпичей я незаметно для надсмотрщиков и остальных пленных, оставил около ямы отхожего места полукруг на земле, прочертив его палкой. Это условный знак, что у меня все в порядке и я приступил к выполнению задания. Кто снимет этот знак, и снимет ли, мне неизвестно. Наверное, это будет кто-то из вольнонаемных, которые регулярно появляются на площадке забирая готовый кирпич и привозя глину.

За прошедшие две недели в Бадабере, я лучше познакомился со своими товарищами по несчастью, с которыми оказался в одной камере. Удивительно, но в таких условиях, все они сохранили волю к жизни, не оскотинились и остались прежде всего настоящими советскими людьми. Вся скудная пища, которую нам тут выдают делится строго поровну. Если, что удается украсть, или найти, это тоже приносится в общак. Равиль как-то недавно поймал двух небольших ящериц, шмыгавших между кирпичами. Он их забил и высушил на солнце, а потом сумел принести их в камеру, где честно разделил со всеми. Мясо ящериц было жесткими пресным отдавая немного душком, но съедено было все до последнего кусочка.

Лейтенант Самуров, кадровый офицер и самый опытный сиделец, по ночам выспрашивает у меня детали плана побега. Мы с ним сидим в углу и тихо шепчемся, обсуждая подробности. В действительности, все не так просто, как казалось изначально. Самая большая проблема, это сложность коммуникации с остальными советскими военнопленными. Мало того, что их нужно убедить принять участие в восстании, нужно как-то вести подготовку, а потом координировать свои действия. За прошедшие две недели Сергей сумел накоротке переговорить только со старшим из другой камеры лейтенантом Геной Карлаковым, тот дал предварительное согласие обсудить с парой надежных ребят предложение о восстании. В третьей камере, в которой содержатся наши парни, по словам лейтенанта, есть пара мутных личностей, некие Исломутдин и Абдулло, и с ними нужно быть поосторожней.

* * *

– Абдурахмон! – меня зовет Азиз, молодой надсмотрщик, с неприятной улыбкой змеящейся на тонких губах. Стереть ы ее хорошим ударом так чтобы зубы вбить в глотку.

Бросаю работу и подхожу к Азизу вопросительно глядя на него.

– Иди умойся, тебя хочет видеть начальник лагеря. – Важно сообщает мне он.

Интересно, что нужно от меня начальнику? По опыту знаю, что внимание начальства, обычно, ничего хорошего не сулит. Неужели кто-то выдал? Да нет, тогда бы меня просто избили и потащили бы в подвал на расправу, никто бы не стал церемониться с бесправным пленником. Размышляя, подхожу к жестяному баку с теплой мутноватой водой и с наслаждением смываю с лица и тела грязь и пот. Накидываю сверху заношенную серую длинную рубаху и иду вслед за Азизом.

Проходим между длинными зданиями казарм и складов. Вижу большое количество грузовиков стоящих около склада. Сегодня их разгружают пленные афганцы, которых раза в три больше чем наших военнопленных. В последнее время, в лагерь стали завозить много оружия, по словам Сергея, раньше было гораздо меньше. Нас тоже несколько раз кидали на разгрузку тяжелых ящиков, снимая для этого с производства кирпичей. По ощущениям, здесь что-то готовится, потому что одних только автоматов привезли наверное на целый полк. А кроме автоматов есть и пулеметы и минометы и ящики с РПГ. Теперь вот снова что-то привезли.

Подходим к штабу. Охранник в черной чалме вопросительно смотрит на Азиза.

– К Абдурахмону-ага, говорит он и кивает на меня.

Охранник лениво машет рукой, пропуская внутрь. Идем по длинному коридору, наконец Азиз делает мне знак остановиться и почтительно стучит двумя пальцами в деревянную дверь. Получив разрешение войти, он открывает дверь засовывает голову внутрь и сообщает.

– Абдурахмон-ага, я привел вам этого русского, как вы просили.

– Пусть зайдет, а сам подожди снаружи. – Доносится из кабинета. – Только пусть разуется.

Азиз угодливо улыбаясь отходит от двери и подталкивает меня, показывая, что я должен зайти в кабинет. Оставляю стоптанные ботинки в коридоре и скептично взглянув на свои пыльные ноги захожу, закрывая за собой дверь, в богато обставленное в восточном стиле помещение. На полу и на стенах, всюду дорогие ковры. Вижу сидящего на большом кожаном диване начальника лагеря. Перед ним, на маленьком журнальном столике, стоит дымящийся кальян, а рядом лежит знакомая плеть, с которой по слухам он никогда не расстается и очень хорошо владеет. Абдурахмон выпускает изо рта струю дыма и внимательно осматривает меня с ног до головы. Я вежливо здороваюсь

– Салям Алейкум, Абдурахмон-ага.

Абдурахмон молчит не отвечая на приветствие и продолжает меня рассматривать как некое невиданное доселе чудо.

– Откуда ты? – Наконец спрашивает он меня – В смысле, где ты вырос, и откуда так хорошо знаешь пушту?

– Я вырос в небольшом городе Энск на юге России, – говорю по началу чистую правду, а потом прибрехиваю – Пушту начал учить от одного старика дворника у нас во дворе, он вроде был откуда то из Ирана, но жил в СССР достаточно долго. Дворник очень хорошо ко мне относился и как то даже спас от хулиганов. Его звали Исса и он был очень добр ко мне. Говорил что там в Иране у него должен быть внук моего возраста, но он его никогда не видел. Потом я еще учил язык в учебке в рамках подготовки к службе в Афганистане и уже в самом Афганистане. У меня еще со школы хорошие способности к изучению языков.

– Хорошо. Какие языки еще знаешь? – Еще сильней заинтересовался Абдурахмон.

– Английский хорошо, испанский похуже, ну и пожалуй все.

– Люди Рахима, которые привели тебя сюда, сказали, что ты знахарь и лечишь различные заболевания. Ты и на самом деле можешь лечить руками? – Абдурахмон, с любопытством глядя на меня, ожидает ответа.

Черт. Я видел, что начальник лагеря прихрамывает на ногу. Это может быть травма или ранение. Смогу ли я облегчить его боли? Если да, то это сулит очень большие перспективы. Он, по рассказам парней, порядочная сволочь, не раз лично участвовал в избиениях пленных, но чувство благодарности может быть присуще даже таким как он. Почему бы не попробовать? В случае неудачи он окрыситься на меня и может приказать дать плетей. Переживу как-нибудь.