Текст книги "Атлантида в историях об атлантидах"

Автор книги: Андрей Банников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Слоны и Сесострис

Вернемся еще раз к слонам, которые, как о том пишет Платон, во множестве обитали на Атлантиде. Этот, казалось бы, малозначимый факт одним атлантологам показался маловероятным, поэтому они попытались исправить Платона, заменив слонов какими-нибудь иными крупными животными; другие же, напротив, увидели в этом обстоятельстве важное доказательство для определения местоположения острова, посчитав, что слоны перебрались туда из Африки в тот период, когда он еще был соединен с континентом перешейком[539]539
  Кукал З. Указ. соч. С. 42.


[Закрыть].

З. Кукал приходит к выводу, что присутствие слонов в Атлантиде противоречит фактам, приведенным самим же Платоном. «Вспомним, ведь остров представлял собой плодородную равнину, на которой было расположено 60 000 хозяйств, каждое площадью 100 квадратных стадиев. Равнину окружали горы, круто обрывавшиеся к морю. Куда же девать слонов? Отправить в горы или на равнину? Ни то, ни другое не подходит[540]540
  Там же.


[Закрыть]».

Р Грейвс предположил, что представление о множестве слонов, обитавших на Атлантиде, могло возникнуть из-за ввоза на Фарос большого количества слоновой кости, которая ценилась на Крите и в Греции[541]541
  Грейвс Р. Указ. соч. С. 109.


[Закрыть].

Весьма необычную интерпретацию присутствию слонов в платоновском рассказе дали А. Г. Галанопулос и Э. Бэкон, обнаружив их на Крите. Правда, не совсем слонов, но тем не менее… «Карликовые слоны, – пишут ученые, – водились на Крите, как и на Мальте, до того, как растаяли ледниковые покровы, и хотя мало вероятности, чтобы они дожили до бронзового века, черепа их, должно быть, и тогда были не редкостью»[542]542
  Галанопулос А. Г., Бэкон Э. Указ. соч. С.129.


[Закрыть].

То есть, возможно (!), критяне находили черепа ископаемых карликовых слонов, и эти находки навели их на мысль, что где-то в их лесах или горах есть другие подобные животные (при этом никто из местных жителей даже представить себе, очевидно, не мог, как выглядел живой слон)… Когда в 1677 г. профессор Роберт Плот впервые обнаружил на территории Британии кость динозавра, то решил, что она принадлежит одному из слонов, с которыми Юлий Цезарь высадился на острове. Как бы ни относиться к этой гипотезе, в ней определенно был здравый смысл.

Попытку дать более правдоподобное объяснение сообщаемому Платоном факту сделал Ю. Шпанут, предположивший, что появление слонов стало результатом ошибки при переводе. По его мнению, рассказ об Атлантиде переводился дважды: сначала на египетский (с языка «атлантов», плененных войсками Рамсеса III), а затем уже Солоном на греческий[543]543
  Скорее, на греческий Солону переводил храмовый переводчик.


[Закрыть]. Поэтому возможно, что индо-германское слово, использовавшееся для обозначение некого крупного животного (например, дикого быка), египтяне (или Солон) ошибочно приняли за название слона.

Могла быть и другая причина ошибки. Ее допустил переписчик оригинальной версии рассказа Солона (сам Платон?), поставив вместо слова ελαφος (олень) έλέφας (слон)[544]544
  Здесь нужно еще раз отметить, что у Платона нет никаких указаний на то, что рассказ, услышанный Солоном от жрецов, был когда-либо записан.


[Закрыть].

Наконец, можно предположить, что пленных «атлантов» допрашивали вместе с ливийцами, на родине которых обитало большое количество слонов; это стало причиной того, что показания тех и других были перепутаны.

Как кажется, Шпанут сам понимает шаткость приведенных им аргументов, поэтому он вынужден признать, что проблему присутствия слонов в «Критии» решить достаточно трудно. Впрочем, упоминание о них, как считает исследователь, «не может опровергнуть многочисленные доказательства того, что Атлантида – это «Германия» бронзового века»[545]545
  Spanuth J. Le secret de L'AtLantide. P. 148–150.


[Закрыть]. К тому же куда бы атлантологи ни помещали Атлантиду, слонов (настоящих) там не могло быть. Поэтому Шпанут делает вывод, что присутствие этих толстокожих нужно рассматривать как приукрашивание истины Платоном или, скорее, Солоном, который узнал о слонах в Египте и пожелал поведать о них своим соплеменникам.

Но, возможно, появление слонов в «Критии» далеко не случайно, и ключ к решению этого вопроса опять находится в «Истории» Геродота.

На создание образа Атлантиды, по всей видимости, оказал сильное влияние геродотовский рассказ о завоевательных походах фараона Се-состриса, подчинившего своей власти почти все страны и народы восточного Средиземноморья. «Сесострис […], – повествует Геродот, – первым отправился на военных кораблях из Аравийского залива и покорил народы на Красном море. Он плыл все дальше и дальше, пока не достиг моря, непроходимого для судов из-за мелководья»[546]546
  Herod., Hist., II, 102–103.


[Закрыть]. Хотя Сесострис продвигался по Красному морю в направлении, противоположном Геракловым столпам, но, как отмечалось выше, с точки зрения географических представлений греков, он находился в «Атлантическом море» (θάλασσα ή Άτλαντίς): «Ведь море, по которому плавают эллины, – поясняет Геродот, – именно то, что за Геракловыми столпами, так называемое Атлантическое и Красное море – все это только одно море»[547]547
  Ibid. I, 202. Та же самая мысль звучит в словах Аристотеля: «Красное море, как известно, только узким проходом сообщается с морем за Столпами» (Arist., Meteoro-log., I, 354а).


[Закрыть]. Вероятно, именно это утверждение отца истории натолкнуло Платона на мысль связать мелководье, помешавшее Сесострису продолжить свой поход, с фактом гибели Атлантиды, оставившей после себя огромное количество ила. Чтобы понять ход мысли Платона, нужно вспомнить, что, согласно мнению некоторых античных космографов, Индия либо с восточной стороны, либо с западной соединялась с Африкой.

Это была довольно древняя гипотеза, суть которой излагает Аристотель: расположение звезд на небе со всей очевидностью доказывает, что земля представляет собой небольшой шар. «Поэтому, – заключает Аристотель, – те, кто полагают, что область Геракловых столпов соприкасается с областью Индии и что в этом смысле океан един, думается, придерживаются не таких уж невероятных воззрений. В доказательство своих слов они, между прочим, ссылаются на слонов, род которых обитает в обеих этих окраинных областях: оконечности [ойкумены] потому, мол, имеют этот [общий] признак, что соприкасаются между собой»[548]548
  Аг1зТ, De caelo, 298а. Греческие математики полагали, что окружность земли составляет около четырехсот тысяч стадиев (73 672 км). С этой точкой зрения согласен философ Посидоний, по мнению которого, «если плыть с запада прямым курсом, то можно достичь Индии, пройдя путь длиной в 70 000 стадиев (Strab., Geogr., II 3, 6). На самом деле длина земной окружности равняется 40 000 км.


[Закрыть]. Платон, судя по всему, был сторонником именно этой концепции (и, может быть, Аристотель имеет в виду именно его), поэтому он не видит никакого противоречия в том, что мелководье на востоке «Атлантического моря» препятствует судоходству в его западной части, примыкающей к Геракловым столпам. В этом свете становится понятным, почему в «Критии» упоминаются слоны. Конечно же, можно заметить, что при таком положении дел куда-то исчезает «противолежащий материк» со всеми прилегающими к нему островами. Но это свидетельствует лишь о том, что у эллинов еще не было четко выработанных географических представлений, только одни гипотезы. В данном случае Платон воспользовался той из них (более современной), согласно которой Земля – это шар; говоря о «противолежащем материке», он апеллировал к более архаичным взглядам, в соответствии с которыми Земля имела форму диска.

Конец истории

История допотопных Афин и Атлантиды завершается трагической гибелью обоих противников. Платон объясняет это своему читателю, опираясь на теорию неизбежного упадка и гибели человеческой цивилизации в результате катастроф и последующего постепенного ее возрождения и развития. Вместе с тем такой финал рассказа нельзя рассматривать только в контексте политико-философских взглядов автора. Представим себе, что было бы, если бы Платон сохранил свой идеальный город, ограничившись уничтожением одной лишь Атлантиды. Любому его читателю стало бы ясно, что все сказание – сплошная фикция. Но поскольку Платон писал квазиисторическое сочинение, для него принципиально важно было не выходить за рамки правдоподобия. Поэтому, только устранив главных участников конфликта, Платон мог объяснить, почему в исторической памяти греков произошел разрыв и великие подвиги предков афинян оказались стерты из памяти человеческой.

Но, может быть, действительно, как и полагают многие исследователи, за глобальной катастрофой, погубившей Атлантиду, кроется некое реальное событие. Только оценкой его влияния на платоновский рассказ, видимо, должна служить не толщина отложений вулканического пепла, а то впечатление, которое оно могло произвести на сознание Платона. Именно поэтому в качестве наиболее вероятного варианта рассматривается землетрясение 373 г. до н. э., в результате которого ушел под воду располагавшийся на берегу Коринфского залива ахейский город Гелика, знаменитый своим культом Посейдона. Эта трагедия произвела сильнейший резонанс в греческом мире. О ней писали Эфор и Гераклид Понтийский. В своей «Метеорологике» ей отвел большое место Аристотель. Писал о ней также и племянник Аристотеля Каллисфен[549]549
  См. Панченко Д. В. Указ. соч. С. 55–57.


[Закрыть].

О впечатлении, произведенном на Платона гибелью Гелики, мы можем судить только на основании общих соображений и той роли, которую играет в поздней платоновской философии теория о повторяющихся катастрофах; она отражена не только в «Тимее», но и в «Политике», и в третьей книге «Законов»[550]550
  Plat., Leg., III, 676с–678а.


[Закрыть]. Все эти сочинения были созданы после 373 г. до н. э. Поэтому логично будет предположить, что данная концепция зародилась в голове Платона именно под влиянием землетрясения в Ахее. До гибели Гелики какого-либо интереса к вселенским катастрофам в творчестве философа не наблюдается[551]551
  Панченко Д. В. Указ. соч. С. 60–61.


[Закрыть].

Следует отметить, что Гелика погибла в течение одной ночи и дня, то есть так же, как и Атлантида, – за одни сутки. И так же, как и Атлантида, она исчезла после длительного периода славного существования так, как будто ее никогда и не было[552]552
  Там же. С. 61. Иногда вспоминают также о гибели Аталанты – островка у Эвбеи, на котором располагалось афинское укрепление (Гуторов В. А. Указ. соч. С. 171).


[Закрыть].

Получается, что Атлантида – образ в высшей степени собирательный. Картина постепенной деградации поколений властвовавших на острове потомков Посейдона представляет собой мифическую версию схемы вырождения политических форм, представленную в трудах Платона. За историей столкновения атлантов и афинян проглядывается как явная аллюзия на эпоху греко-персидских войн, так и осуждение в завуалированной форме афинской морской экспансии. Наконец, финал платоновской истории, порожденный, весьма вероятно, живыми воспоминаниями о погибшей в морских волнах Гелике, позволяет Платону сохранить и «Афинам», и Атлантиде ореол историчности.

Последнее, на что хотелось бы обратить внимание, – это на незавершенность платоновского сказания: «Критий», как уже отмечалось, обрывается на полуслове. Почему это произошло, мы, естественно, никогда не узнаем. Возможно, как предполагает Плутарх, великому философу просто не хватило времени; если с доверием относиться к рассказу о желании Солона написать поэму, то можно допустить также, что какая-то часть ее была закончена и Платон (добавив многое от себя) пересказал ее, остановившись там, где оборвался оригинальный текст. Однако нельзя исключать и другой вариант: как считают некоторые исследователи, незавершенность «Крития» не имеет отношения к внешним обстоятельствам, и Платон сам по какой-то причине не пожелал продолжать свое повествование.

По мысли Н. Ф. Жирова, Платон полностью завершил «Крития», по крайней мере, вчерне. Однако перед смертью он пришел к выводу, что сюжетная рамка его рассказа – война атлантов с «афинянами» – представляет собой басню, сочиненную жрецами и в действительности никогда не имела места. Поэтому, увидев, что рушится фундамент всей его эпопеи, философ сам уничтожил окончание своего творения, «опасаясь недоброжелательной критики за такую выдумку, не находившую подтверждения в греческих мифах и легендах». Вообще-то реакция достаточно странная для человека, который, не колеблясь, сам придумывал мифы, не подкрепленные никакой традицией…

Как бы там ни было, полностью уничтожить свое сочинение Платон не решился, поскольку не мог расстаться с любимым детищем – допотопным идеальным Афинским государством, и поэтому сохранил оставшуюся часть текста, дошедшего до нас в виде диалога «Критий»[553]553
  Жиров Н. Ф. Указ. соч. С. 124–125.


[Закрыть].

Д. В. Панченко полагает, что завершить повествование греческому философу помешала писательская интуиция: Платон сознательно обрывает свое изложение, поскольку все, что он хотел сказать, было им уже сказано: «Описаны оба противника, исход борьбы и судьба Афин и Атлантиды известны уже по «Тимею», осталось указать на пружину, приводящую сюжет в действие, и ввести тему торжествующей правды. Цари Атлантиды утратили истинное представление о разуме и справедливости. Чтобы они отрезвели, Зевс решил наложить на них кару. Дальше должна была следовать война, основные обстоятельства которой были уже известны из первого диалога. Перейти к описанию борьбы значило сильные стороны повествования обратить в слабые. Ассоциации с Троянской войной и греко-персидскими войнами создавали для восприятия истории Афин и Атлантиды благоприятный фон. Но стоило этот задний план вынести на авансцену (что было неизбежно при описании сражений), как истории, овеянные подлинностью и традицией, потеснили бы платоновский рассказ. Платон остановился там, где он эффектно перешел на стиль «Илиады». Шаг дальше – и эта находка обернулась бы против него. «Илиада» затмила бы свое подобие, как подлинный Марафон – вымышленного двойника». Другой причиной, не позволившей Платону продолжить «Крития», была неизбежная гибель идеального государства – допотопных Афин: в мире, где правят боги, справедливое государство не может погибнуть, в противном случае боги – не боги. В итоге получается, что завершить диалог Платон не желал по сюжетным соображениям, а продолжать его далее не следовало по соображениям изобразительным. И, не желая разочаровывать читателя, напротив, стремясь разбудить его воображение, Платон обрывает свой рассказ на полуслове[554]554
  Панченко Д. В. Указ. соч. С. 174–175.


[Закрыть]. Оригинальное решение, как и сам замысел диалога.

Но что если Платон действительно вознамерился создать квазиисторическое сочинение, может быть, прямую пародию на «Историю» Геродота? Тогда, подражая последнему, он непременно должен был описать различные государства, которые, как он сам отмечает, принимали участие в войне против атлантов. Речь должна была идти прежде всего об эллинских государствах, и Платон неоднократно указывает на это: его допотопные афиняне стоят «во главе эллинов», справедливо управляя «своей страной и Элладой», будучи вождями «всех прочих эллинов по доброй воле последних»[555]555
  Plat., Crit., 112d.


[Закрыть]. Так, предлагая альтернативную версию истории, Платон делает эллинов народом более древним, более мудрым и более значимым, чем египтяне. Однако при этом философ не мог не заметить, что его сказание не только не связано со всей остальной эллинской мифологической традицией, но и противоречит ей. В самом деле, если бы Платон попытался воплотить свой замысел в жизнь, то его сочинение вызвало бы неприятие у его читателей и соплеменников. Ведь им было хорошо известно, что они не были коренным населением Эллады, и их история началась только после Девкалионова потопа. До этого события Эллада называлась «Пеласгией»[556]556
  Herod., Hist., II, 56. Об этом же говорит Фукидид: «Мне даже кажется, что Эллада во всей своей совокупности не носила еще этого имени, что такого обозначения ее вовсе и не существовало раньше Эллина, сына Девкалиона, но что названия ей давали по своим именам отдельные племена, преимущественно пеласги. Только когда Эллин и его сыновья достигли могущества в Фтиотиде и их стали призывать на помощь в остальные города, только тогда эти племена одно за другим, и то скорее вследствие взаимного соприкосновения друг с другом, стали называться эллинами, хотя все-таки долгое время название это не могло вытеснить все прочие. Об этом свидетельствует лучше всего Гомер. Он жил ведь гораздо позже Троянской войны и, однако, нигде не обозначает всех эллинов в их совокупности таким именем, а называет эллинами только тех, которые вместе с Ахиллом прибыли из Фтиотиды, – они-то и были первыми эллинами, – других же Гомер в своем эпосе называет данаями, аргивянами и ахейцами» (Thuc., Hist., I, 3, 2–3).


[Закрыть] и была населена пеласгами. Среди эллинских племен лишь некоторые (например, ионяне из Ахеи)[557]557
  Herod., Hist., VII, 94.


[Закрыть] могли указать на свое родство с последними, а жители «Афин» – «прекраснейший и благороднейший род людей», – как бы они ни назывались «кекропидами» или «кранаями», даже не знали эллинского языка.

Греческая историческая традиция достаточно презрительно относилась к пеласгам: «по крайней мере, до соединения с эллинами, как я думаю, – пишет Геродот, – племя пеласгов, пока оно было варварским, так никогда и не стало значительной народностью»[558]558
  Ibid. I, 58.


[Закрыть]. Очевидное неправдоподобие рассказа делало чрезвычайно уязвимой для критики любую попытку Платона претворить в жизнь свой первоначальный замысел: если бы он стал описывать государства, находившиеся на территории будущей Эллады, то либо дал бы своим читателям повод для насмешек, либо должен был сделать пеласгов самым могущественным и прославленным народом в истории. Ни первое, ни второе не входило в замысел великого философа.

Поэтому он счел за лучше остановиться на полуслове, оставив потомкам задачу самим решить, зачем он это сделал.

Возможно

Суммируя все вышесказанное, позволим себе высказать предположение, как Платон пришел к идее Атлантиды. Ужасная катастрофа, за одни сутки погубившая Гелику, возможно, впервые навела философа на мысль о том, что нечто подобное уже могло происходить не раз и в гораздо больших масштабах; такие вселенские бедствия уничтожали и людей, и все, что было создано их руками. Речь шла прежде всего о населении городов, поскольку последние располагались на равнинах или на побережье. В живых оставались только неграмотные и полудикие горцы, которые могли лишь в общих чертах поведать своим потомкам обо всем произошедшем. Эту свою философскую концепцию Платон излагает в «Законах» устами не названного по имени афинянина:

Афинянин. Считаем ли мы, что древние сказания содержат в известной мере истину?

Клиний. Какие именно?

Афинянин. Относительно частой гибели людей от потопов, болезней и многого другого; оставалась лишь незначительная часть человеческого рода.

Клиний. Все это любому покажется весьма вероятным.

Афинянин. Представим же себе один из множества случаев, именно гибель от потопа.

Клиний. И что мы должны об этом думать?

Афинянин. Что избежавшими тогда гибели оказались чуть ли не исключительно горные пастухи – слабые искры угасшего человеческого рода, сохранившиеся на вершинах. […]

Афинянин. Итак, когда случилось это опустошение, дела у людей складывались так: кругом была необозримая страшная пустыня, огромная масса земли; все животные погибли, лишь кое-где случайно уцелели стада рогатого скота да племя коз. Эти стада и доставляли вначале пастухам скудные средства к жизни.

Клиний. Несомненно.

Афинянин. Можем ли мы считать, что тогда сохранилось хотя бы, так сказать, воспоминание о государстве, государственном устройстве и законодательстве, о чем у нас теперь и идет речь?

Клиний. Никоим образом[559]559
  Plat., Leg., 677–678а; пер. А. Н. Егунова. В «Тимее» старший из жрецов, отвечая Солону, очень точно (и почти теми же словами) передает высказанные Афинянином мысли.


[Закрыть].

Зародившийся замысел давал Платону уникальную возможность под видом исторического рассказа, опирающегося на не вызывающие сомнения источники, во-первых, показать своему читателю, что государство, организованное по изложенным им принципам и канонам, оказывается сильнее самой могущественной морской державы, правители которой, охваченные жаждой наживы, утратили всякое представление об умеренности и справедливости; во-вторых, продолжая героизировать своих сограждан, Платон мог приписать им такие подвиги, которые затмили бы все то, что они совершили в борьбе с персами. Поэтому рассказ о победе «афинян» в войне против Атлантиды имел для него столь же важное значение, как и описание устройства их идеального государства.

Вспомним, с каким энтузиазмом философ прославляет подвиги афинян в «Менескене». Возможно, именно при написании этого диалога, в котором в числе других событий вскользь упоминается война с фракийским царем Евмолпом, в голове Платона зарождается идея описать войну афинян с потомками Посейдона[560]560
  Гуторов В. А. Указ. соч. С. 169.


[Закрыть]. Согласно мифологической традиции, Евмолп был сыном последнего и, призванный в Элевсин, возглавил элевсинцев в войне с афинянами, которыми руководил царь Эрехтей. В решающем столкновении Эрехтей убил Евмолпа, однако и сам пал в том бою, пораженный трезубцем Посейдона[561]561
  Paus., Gr. descr., I, 38, 3.


[Закрыть].

Сюжет, как видим, в общих чертах похож на тот, что представлен в «Тимее» и «Критии»; это становится тем более очевидным, что среди царей, воевавших против атлантов, Платон называет в том числе и Эрехтея. Но если в «Менеске-не» Платон делает акцент на победах афинян, которые еще не были в должной мере воспеты поэтами (то есть на греко-персидских войнах), теперь, опираясь на теорию о периодических катастрофах, он получает возможность описать такие деяния афинян, к которым до него не обращались ни поэты, ни историки: «согражданам» Платона предстояло отразить варварскую угрозу с запада, которая по своим масштабам намного превосходила восточную. Поэтому для создания Атлантиды Платону и потребовались соответствующие пространства, которые он мог найти только в океане (Атлантическом море). Этот замысел Платона прекрасно понял Прокл, объясняющий, почему тому понадобилось писать о войне с атлантами, «пришедшими из-за границ обитаемой земли», которые угрожали «уничтожить все до основания». В отличие от персов, объясняет Прокл, атланты наступают с запада, и таким образом Платон показывает своему читателю, как государство афинян, «словно бы действуя из центральной точки, пресекает беспорядок варварства и в той и в другой части света»[562]562
  Procl, in Tim., 172.


[Закрыть].

У Геродота Платон находит сведения, которые, с одной стороны, подтверждают его теорию о массовой гибели людей, а с другой – дают уникальную возможность изобразить перед своим читателем мир до потопа. Эта информация касалась непрерывности египетской истории, а также неких четырех катаклизмов, которые Египет пережил, ничуть не пострадав. Таким образом, в распоряжении у Платона оказалось все необходимое для создания своей версии древнейшей истории Афин: 1) ему было известно (как минимум, из труда того же Геродота, а также из стихов самого Солона), что Солон посетил Египет; 2) прекрасным предлогом для дружественного расположения и особого внимания египтян к афинянскому мудрецу стал факт поклонения одной и той же (согласно версии Геродота) богине – Афине-Нейт; 3) описанная Геродом встреча Гекатея с фиванскими священниками давала Платону пример того, по каким лекалам ему следует изобразить начало беседы Солона с саисскими жрецами; 4) у Геродота, вероятно, Платон также позаимствовал название «Атлантическое море», от которого образовал как название острова, выступившего антагонистом «Афин», так и имя первого царя, правившего на нем.

В завершающей части сказания (которая, по всей видимости, изначально предполагалась), Платон хотел изложить события придуманной им войны, но все, что он намеревался сказать об этом конфликте и о его исходе, он уже сказал ранее. Платону не было никакого смысла придумывать какие-то сражения и соревноваться в этом с Геродотом и Фукидидом: не будем забывать, что его диалоги представляли собой совершенно иной жанр, нежели историческая проза, и не предполагали пространного описания произошедших событий.

Платон прерывает работу над «Критием», вероятно, надеясь вернуться к ней позднее, когда для этого появится соответствующий повод. Но такового, видимо, так и не появилось…